Я так соскучился

Дождь не смывал кровь. Он лишь размазывал её по костяшкам пальцев, втирая глубоко в микроскопические трещины на коже, пока вода, стекающая с опущенной палочки, не приобретала цвет ржавчины. Этот дождь шел, казалось, непрерывно с тех пор, как пало Министерство. Лондон гнил заживо. Война длилась так долго, что превратилась в хроническую болезнь. Она больше не была похожа на героический эпос или трагедию, о которых пишут в учебниках истории. Она стала гноящейся, незаживающей раной на теле Британии. Магия, когда-то бывшая искусством и чудом, мутировала в промышленный инструмент для забоя. Режим Темного Лорда не принес величия, он принес лишь тотальную паранойю, сырость и ощущение медленного, неизбежного удушья. Драко смотрел на искореженные, обугленные остовы магловских многоэтажек, чьи пустые глазницы окон безучастно пялились в свинцовое небо. Обезображенность этого мира вызывала уже не ужас, а тупую, выматывающую тошноту. Где-то там, за десятками пространственных барьеров, под этим же самым свинцовым небом сейчас пряталась она. И этот ледяной, косой ливень, буквально разрыдавшийся над гниющей Британией, был единственной в мире вещью, которая сейчас могла касаться их обоих одновременно. В нескольких ярдах от него, укрывшись под обвалившимся бетонным козырьком, переругивались егеря. Грязные, провонявшие дешевым элем, псиной и запекшейся кровью, они делили снятые с чьего-то трупа часы, гогоча над собственной безнаказанностью. Драко поморщился, чувствуя, как внутри поднимается волна глухого, кислого омерзения. Эти люди были падальщиками, стервятниками, пирующими на трупе страны. И он, наследник древнейшего рода, стоял с ними в одном строю, выполняя ту же грязную работу. Драко физически ощущал, как от них разит гнилью — не только телесной, но и моральной. Полчаса назад один из них, оскалившись, прижал к кирпичной кладке девчонку-маглу. Драко стоял всего в десяти шагах. Его большой палец привычно лежал на боярышнике — одно движение, одно короткое, небрежное Сектумсемпра, и егерь захлебнулся бы собственной кровью, так и не поняв, откуда пришел удар. Инстинкт, вбитый в подкорку за годы этой проклятой войны, кричал ему вмешаться. Но это означало бы конец. Конец выверенной легенды, конец доступа к информации, конец ей. Легенды, ради которой я каждый день спускаюсь на дно выгребной ямы и делаю вид, что мне нравится этот запах. И Драко сделал выбор. Он медленно, осознанно подавил в себе этот импульс, загнав его так глубоко, что заболело в груди. Он перевел пустой, скучающий взгляд на облупившуюся синюю краску остановки. Заставил себя изучать ржавые потеки на металле и трещины на стекле, пока девчонка хрипло умоляла о пощаде. Он до боли стиснул челюсти, превращая зубы в крошево, когда раздался влажный хруст и её крик оборвался. Брызги еще теплой крови на его собственном начищенном ботинке. И гортанный, булькающий смех егеря. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Но сейчас, стоя в одиночестве под проливным дождем, он всё же дал сбой. Драко судорожно втянул ледяной воздух сквозь стиснутые зубы, пытаясь вытолкать эти фрагменты из головы, но они продолжали крутиться на репите, словно заезженная пластинка, выбивая из легких последние остатки кислорода. Указательный палец мелко, неконтролируемо дрожал. Драко опустил взгляд на свою руку, чувствуя, как внутри поднимается глухая ненависть к самому себе. Он сжал пальцы в кулак с такой силой, что ногти пропороли кожу на ладони, пресекая этот жалкий микроскопический тремор. Он так чертовски устал. Устал быть функцией. Устал дышать этим отравленным воздухом, где пепел смешивался с дождем, оседая на языке горьким привкусом жженого пластика и разлагающейся плоти. Каждая мышца в теле была натянута до предела, каждый нерв звенел от напряжения. Он спиной чувствовал липкие, оценивающие взгляды. Ему казалось, что Долохов, стоящий чуть поодаль, смотрит слишком долго. Что Лестрейндж слишком внимательно вслушивается в то, как он молчит. Воздух под антиаппарационными куполами, накрывшими Лондон глухими пространственными барьерами, был тяжелым, как ртуть. Это искажение магического фона не просто отдавало металлом на языке — оно физически давило на плечи, заставляя магию внутри сопротивляться каждому заклинанию. Вытянуть из себя искру силы было все равно что тащить битое стекло по венам. Когда полчаса назад Драко выпустил проклятие в грудь связного Ордена, его собственная магия показалась ему чужеродной, отравленной некротической грязью. Она осела на руках липким, маслянистым налетом, словно он добровольно впустил в себя заразу. Каждое боевое заклинание в этой искаженной зоне выжигало его изнутри, вытягивая жизненные силы и оставляя после себя лишь пепел, тремор в пальцах и тошнотворное чувство глубокого, необратимого осквернения. Драко стоял в глубокой тени разрушенной автобусной остановки, привалившись плечом к потрескавшемуся бетону. Его смена в оцеплении закончилась двадцать минут назад, но ноги отказывались сделать хотя бы шаг. Драко не помнил, когда в последний раз спал дольше двух часов урывками, сидя на жестком стуле у двери, или когда ел что-то, кроме сухих, отдающих плесенью армейских пайков. Под идеальным кроем черной мантии скрывалось изломанное, держащееся на одном упрямстве тело. Внутри дорогих сапог из драконьей кожи его ступни были стерты в кровь — каждый шаг отдавался тупой, пульсирующей болью, к которой он уже привык, как к фоновому шуму. В затылок методично, вколачивая ржавые гвозди, била глухая мигрень от голода. Он стоял вертикально исключительно на чистой, злой воле, понимая, что если позволит себе хоть на секунду расслабить спину — он просто рухнет на этот мокрый асфальт и больше никогда не встанет. Каждый раз, когда он пропускал свою магию сквозь эту искореженную антиаппарационную сеть, она возвращалась отравленной. Драко едва заметно стянул край черной кожаной перчатки, опустив взгляд на запястье: под бледной, полупрозрачной кожей вверх к предплечью, переплетаясь с чернилами Метки, ползла паутина вздувшихся, неестественно черных вен. Оскверненная магия оседала в теле тяжелым свинцом. Он буквально гнил заживо изнутри — медленно, неумолимо превращаясь в бесхребетную оболочку. Эта хроническая болезнь выжигала его собственную суть, оставляя взамен лишь нарастающий тремор и липкий, маслянистый налет на кончиках пальцев после каждого брошенного проклятия. Он прикрыл глаза, пытаясь удержать ментальные щиты. Окклюменция, когда-то безупречная, теперь трещала по швам из-за банального недосыпа. Ему чудилось, что каждый Пожиратель, каждый егерь из патруля, даже продавцы в Лютном переулке знают, кто он такой. Знают, что он шлюха на два фронта, предатель, чья преданность теперь измеряется не идеологией, а пульсом одной-единственной грязнокровки. Если они узнают… Мысль оборвалась, ударившись о липкий, парализующий страх. Этот страх был с ним всегда. Он просыпался с ним, он с ним патрулировал улицы, он с ним убивал. Страх того, что однажды эта хрупкая, натянутая до предела нить оборвется, а он даже не узнает об этом. Он вспомнил крошечную спальню в Шеффилде полгода назад. И как она прижалась к нему, пряча холодный нос у него на груди. «Малфой, пусти, ты тяжелый». Её возмущенный писк, приглушенный ветхой, пахнущей сыростью наволочкой, эхом отдался в черепе. Он помнил, как придавил нечаянно локтем её разметавшиеся по подушке кудри, пытаясь притянуть ближе, спрятать, вжать в себя так сильно, чтобы не осталось даже зазора для воздуха. Помнил её теплое, сонное дыхание на своей ключице. И то, как ровно через секунду после этого хрупкого, украденного у смерти мгновения покоя, защитные чары на окне тревожно зазвенели, напоминая, что передышка окончена. Что он снова должен надеть маску ублюдка, натянуть на левое предплечье черный рукав и уйти в ночь, оставляя её одну. Напоминая ему о его никчемности. О том, что он не мужчина, способный защитить свою женщину, а всего лишь шпион — полезный инструмент, кусок мяса, заброшенный в тыл врага. Отчаянное, болезненное «хочу к тебе» скрутило внутренности. Это было почти детское желание — сбросить с себя тяжелую, промокшую мантию, бросить палочку в грязь, рухнуть на колени и просто спрятать лицо в её ладонях. Оказаться в единственных руках, которые стали для него родными. Почувствовать, как её тонкие пальцы зарываются в его волосы, и знать, что хотя бы в эту секунду никто не попытается их убить. Но вместо этого он продолжал стоять под дождем, сжимая древко из боярышника так, что белели костяшки. Мир был огромен и враждебен, и в этом мире Гермиона могла просто исчезнуть. Испариться в одночасье. Драко судорожно сглотнул, чувствуя, как горло сжимает спазмом. Воображение, отравленное войной и усталостью, тут же подкинуло картинку, от которой под ребрами болезненно заныло. Страх за неё был не просто мыслью — он был физической болезнью. Липкий, холодный ужас, который парализовал легкие при каждом громком звуке. Что, если она исчезнет? Испарится в этом хаосе, а он даже не узнает? Что, если их оборванная связь — это не просто сбой в магических координатах, а тишина смерти? Хуже этого неведения была только визуализация худшего сценария. Каждую ночь, врываясь в очередное укрытие Сопротивления с отрядом карателей, выбивая двери заклинаниями, Драко внутренне умирал. В темноте коридоров, освещаемых лишь вспышками проклятий, он до одури боялся споткнуться о её бездыханное тело. Он сотни раз видел это в своих кошмарах: пыльные доски пола, неестественно бледное, заострившееся лицо, остекленевшие карие глаза и кудряшки, намертво слипшиеся от темной, густой крови. От одной мысли об этом к горлу подступила желчь. Драко сглотнул, ненавидя себя с такой яростью, что на мгновение потемнело в глазах. Ненавидя свою слабость, свою неспособность разорвать этот замкнутый круг. Выхода не было видно. Горизонт затянула бесконечная, непроглядная серая мгла, в которой они оба медленно шли ко дну, цепляясь друг за друга, как за обломки кораблекрушения. Он с силой впился ногтями в ладони, прогоняя видение. Только не это. Мерлин, только не это. Егерь в стороне громко харкнул прямо на разбитый асфальт и загоготал над шуткой товарища. Звук ударил по натянутым нервам, как лезвие. Я разорву вам глотки. Каждому из вас. Только дайте повод. Но он не шелохнулся. Идеальная осанка, холодный взгляд, презрительно изогнутая линия губ. Встретившись однажды, полностью расстаться невозможно. Эта мысль, словно спасательный круг, всплыла со дна его воспаленного сознания. Человек не исчезает бесследно. Он становится частью твоей памяти, врастает в нейронные связи, пускает корни в подсознание. Эту часть создала она. И теперь эта автономная, не подконтрольная ему фантомная Гермиона Грейнджер жила внутри его разума, не давая ему окончательно свихнуться в этом склепе под открытым небом. Злость на себя затопила его с головой. Бессильная, жгучая злость на то, что он не может вытащить её отсюда. Что выхода нет. Что они заперты в этой мясорубке без шанса на амнистию. Ему до скрежета в зубах хотелось сейчас только одного — почти по-детски малодушно забиться в угол в каком-нибудь убогом, пыльном убежище, уткнуться лбом в её ключицы и чтобы её руки — самые надежные руки в этой проклятой вселенной — обвили его плечи. Иногда он физически ощущал, как она смотрит на него из темноты. Когда он лгал в лицо Темному Лорду. Когда безразлично перешагивал через трупы в коридорах Министерства. Когда отмывал руки от крови и разводил оставшийся бадьян для новых ран. Она стояла где-то за левым плечом — молчаливая и осуждающая, а он лишь хотел зарыться носом в кудри, чтобы щекотали лицо и вдыхать, дышать и растворяться. Я знаю, что ты видишь меня, — мысленно произнес он, не обращая внимания на ледяную воду, заливающуюся за шиворот. — Смотри. Мне нечего прятать. Я стал тем, кем должен был стать, чтобы выжить. Драко шумно выдохнул, запрокинув голову. Дождь бил по лицу, смешиваясь на губах с привкусом собственной крови — он прокусил губу до мяса, сам того не заметив. Время. Как же он ненавидел само понятие времени. Оно стало его личным, изощренным палачом. Здесь, в холодной грязи разрушенного переулка, среди егерей и трупов, каждая минута тянулась густой, черной смолой. Часы патрулирования казались вечностью. Но там, с ней, время сходило с ума. Оно не замедляло свой ход, когда он умолял об этом, стискивая её плечи в темноте конспиративных квартир. Там, рядом с ней, оно летело с беспощадной скоростью, осыпаясь сквозь пальцы золотым песком, оставляя лишь жалкие крохи, сгорая, как порох, стоило им испытать хотя бы что-то близкое к счастью. Время — субъективный фактор для счастья сердец. В воздухе висел колючий, стерильный запах озона, высушенной древесины и морской соли. Запах его собственной магии, сорвавшейся с палочки час назад, чтобы пробить грудную клетку безымянному связному Ордена, которого он не смог вытащить, не раскрыв себя. Человек остается в памяти. Эта часть памяти, созданная ею, пустила в нем корни, отравила его, сделала непригодным для того мира, ради которого он был воспитан. Я пустая оболочка, — мысленно обратился он к этой невидимой Гермионе, смотря на свои изуродованные шрамами руки. — Механизм, у которого сорвало резьбу. Я не чувствую больше ничего, кроме этой тоски, которая сжирает меня изнутри каждую чертову ночь. Под ребрами, там, где должна была быть душа, разверзлась сосущая, черная воронка. Можно стоять в толпе из сотни Пожирателей, делить с ними хлеб, приказы и кровь, и при этом задыхаться от немоты, потому что в этом мире не осталось никого, кто говорил бы на твоем языке. Ему хотелось сдаться. Просто упасть на эти мокрые камни и больше никогда не вставать. Забирай–забирай–забирай, всё что хочешь, — ритмично, как мантра, застучало в его висках. — Всего изломанного, покореженного, выжженного дотла меня. Забирай. Он усмехнулся, и эта усмешка больше походила на оскал загнанного зверя. Какая ирония, ведь нечего больше отнимать. Он отдал войне свое имя, свою честь, свою душу. Осталась только оболочка, перепачканная чужой кровью. Но тебя прошу, забирай. Громкий треск аппарации на соседней улице заставил его мышцы рефлекторно напрячься. Тело, вышколенное на выживание, среагировало быстрее уставшего мозга. Сейчас из-за угла выйдет Макнейр, отдаст приказ сворачиваться, и Драко послушно пойдет за ним, обратно в бесконечную, параноидальную тьму поместья, где нужно следить за каждым вздохом... Большая, ледяная капля сорвалась с обвалившегося козырька и разбилась о его скулу. Драко медленно моргнул, стряхивая оцепенение. И в эту же, растянувшуюся до бесконечности секунду, реальность дала трещину. Воздух вокруг него внезапно изменился. На один короткий, оглушающий вдох легкие заполнил совершенно невозможный здесь аромат. Запах сухой корицы, горьких пряностей и теплой, потрескивающей на кончиках пальцев чистой магии. Запах её запутавшихся волос, в которые он отчаянно зарывался лицом, чтобы спрятаться от рушащегося мира. Мне не хватает воздуха. Драко замер. Палочка в опущенной руке дрогнула. Он перестал дышать, боясь спугнуть этот фантом. Боясь пошевелиться. Его искореженный, выжженный разум наконец-то не выдержал и начал подкидывать ему милосердные иллюзии, чтобы смягчить агонию умирания. Драко стоял в тени разрушенной арки, судорожно прижимая заледеневшие пальцы к груди, прямо поверх мокрой мантии. Все эти семьдесят восемь дней он существовал только ради одного: ждать. Он прошел через сотни зачисток, присутствовал на десятках допросов. Каждое утро, просыпаясь в стылой казарме, он первым делом тянулся к внутреннему карману. И каждый раз его встречало лишь мертвое, безразличное серебро. Эта хроническая, разъедающая неопределенность стала его личным, переносным Азкабаном. Он начал замечать её черты в других. В проходящих мимо пленницах, в тенях разрушенных зданий. Однажды, во время облавы в Ноттингеме, он едва не сорвал прикрытие, бросившись к телу девушки с похожими каштановыми кудрями, лежащему в грязи. Пока он не перевернул труп и не увидел чужое, незнакомое лицо, он не дышал. Под слоями плотной ткани пульсировал жар. Или ему только казалось? Липкий, удушливый страх скрутил внутренности, заставляя желудок сжаться в тугой комок. Что, если это иллюзия? Галлюцинация воспаленного, балансирующего на грани безумия разума? Отчаянная попытка сломленной психики защититься от осознания того, что он остался совсем один? Монета оставалась мертвой, куском ледяного металла так долго, что он уже начал забывать, каково это — чувствовать чужой пульс в своей ладони. А потом грудь обожгло. Сначала это было похоже на укол иглы — резкий, точечный спазм под слоями намокшей черной ткани, там, где у обычных людей должно было биться сердце. Словно сквозь его грудную клетку пропустили раскаленную иглу с незримой нитью, намертво сшивая его с ней. Этот искаженный, отравленный Лондон каждый день методично пытался разорвать их на куски, стереть, уничтожить саму память друг о друге пространственными куполами, но сейчас этот обжигающий шов под ребрами держал намертво. Тук... Первое движение было абсолютно неконтролируемым, инстинктивным — Драко судорожно выдохнул, зажмурившись до цветных пятен под веками, и этот звук больше походил на сорванный, болезненный хрип раненого животного. Его колени едва заметно подогнулись. Он до одури боялся поверить в это тепло. Боялся, что сейчас распахнет мантию, достанет галеон, а тот окажется холодным, как труп. И тогда стекло, за которым он прятался, окончательно треснет, осыпавшись внутрь него острыми осколками, разрезая последние нити, удерживающие его в здравом уме. Драко стиснул челюсти, до боли впиваясь свободными ногтями в собственную ладонь. Нет. Нет, не смей. Не заставляй меня верить. Старый, стертый галеон, спрятанный во внутреннем кармане, у самого тела, оставался куском мертвого, ледяного металла так долго, что он давно начал воспринимать этот холод как надгробный камень. Месяцы звенящей тишины. Месяцы, в течение которых он до рези в глазах вглядывался в каждое бледное лицо в толпе егерей и пленных, болезненно ища её черты в каждом прохожем, чтобы секундой позже захлебнуться разочарованием. Тук... Закоченевшие пальцы нащупали сквозь мокрую мантию жесткий контур монеты. Он ждал холода. Ждал, что сейчас этот жалкий мираж рассеется, оставив его наедине с гогочущими падальщиками и бесконечным дождем. Что он окончательно поймет: он придумал себе это тепло просто потому, что соскучился до немоты. Тук... Тук... Тук... Это был не хаотичный жар магии. Это был ритм. Упрямый, живой, ровный пульс, который пробивался сквозь плотную ткань прямо в его кожу, заставляя его собственное сердце судорожно, болезненно менять такт, чтобы подстроиться под него. Чужое сердцебиение, отбивающее секунды до открытия защитных чар на другом конце мертвого города. Сверлящий между ребрами такой невыносимой, отчаянной тоской, что Драко приглушенно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Призрачная надежда полоснула по сердцу больнее любого проклятия. Каждый ритмичный толчок монеты был не просто сигналом, это был крик. Рваный, быстрый темп — она тоже задыхалась там, на другом конце их невидимой связи. Она отдавала последние крохи магии, чтобы снять щиты и впустить его. Она ждала. Она была там. Драко прикрыл глаза, чувствуя, как горло сдавливает сухой, рваный спазм. В этих пустых городах не было ничего, кроме эха — и сейчас это эхо билось прямо в его ладонь, пульсируя чистой, обжигающей надеждой. Это не иллюзия. Она жива. И она открыла дверь. Запахи гнили и мокрого бетона исчезли. Холод перестал существовать. Остался только этот обжигающий металл под ребрами. Фасад идеального солдата, который он успешно удерживал последние недели, с оглушительным треском рухнул. В груди больше не было пустоты — её выжгло потребностью, острой, первобытной, лишающей остатков разума. Он качнулся вперед, грубо, до синяков вжимая левую руку в грудь, словно пытался втиснуть раскаленный металл сквозь ребра прямо в свое остановившееся сердце. Края монеты с тихим, влажным шипением впечатались прямо в кожу. Он стиснул челюсти до скрипа, до вкуса крови на языке, упиваясь этой обжигающей агонией. Это не стало ранением. Это было клеймо. Там, над самым сердцем, навсегда останется идеальный, вздувшийся волдырями круг с зеркально отпечатанными контурами защитных рун. Визуальный, физический символ её абсолютной власти над ним. Она в прямом смысле выжигала свое присутствие на его теле, и эта жестокая боль была самым чистым из всего, что он испытывал за последние месяцы. В эту долю секунды не было ни тактики, ни шпиона, ни хладнокровного Пожирателя Смерти — был только сломленный, доведенный до отчаяния человек, готовый прямо сейчас, вслепую, нарушить все приказы и броситься в черноту лондонских переулков на этот обжигающий зов. Но выучка взяла верх над инстинктом за мгновение до того, как тяжелый взгляд Лестрейндж скользнул в его сторону. Бежать было нельзя — это расстрел в спину. Он задержал дыхание, чтобы успокоить бивший в уши набатом пульс. Драко резко выпрямился, стискивая палочку так, что побелели костяшки, и намеренно, с отчетливым хрустом расколол каблуком осколок стекла. Этот резкий звук заставил егерей замолчать. Не давая им опомниться и перехватить инициативу, Драко вскинул подбородок, сглатывая кровь с прокушенной губы. На его лицо вернулась маска брезгливого превосходства. Он презрительно процедил, вглядываясь в темный провал соседнего переулка: — Там движение. Кто-то из уцелевших крыс пытается уйти. Я зачищу западный сектор, Антонин. Заканчивайте здесь возиться с падалью. Он не стал дожидаться ответа или разрешения. Развернулся на каблуках и шагнул во тьму ровным, хищным шагом карателя, вышедшего на охоту. И только скрывшись за первым же поворотом, оказавшись вне зоны видимости чужих глаз, он позволил себе сорваться на отчаянный, рваный бег.