Я так соскучился

Бывает чувство, что ты живешь за непробиваемым, мутным стеклом. Эта прозрачная, холодная преграда не появляется в одночасье. Она нарастает слоями, как лед на поверхности мертвого озера, кристаллизуясь из каждой недосказанной правды, из каждого проглоченного крика, из каждого закрытого мешка для трупов, мимо которого приходится проходить с безучастным лицом. Ты стоишь по ту сторону витрины и наблюдаешь за чужой жизнью: видишь, как шевелятся губы людей, как ветер гнет деревья, как льется кровь, но не чувствуешь ничего, кроме глухого вакуума. Сначала это даже спасает. Анестезия войны. Стекло приглушает запахи гниющих заживо идеалов и звуки ломающихся под пыточными проклятиями чужих костей. Звуки доносятся искаженно, словно из-под толщи воды. Ты можешь функционировать. Можешь кивать приказам Долохова, можешь стирать чужую кровь со своих перчаток, можешь спать по два часа в сутки, не просыпаясь от собственных криков. Ты присутствуешь, но не живешь. Ты — лишь статист в этом мертвом, вымерзшем мире. Но у любой анестезии есть предел. Рано или поздно изоляция начинает душить. И с каждым вдохом кислорода в этом герметичном аквариуме становится все меньше. Нужно просто открыть окно. Разбить его. Иначе я задохнусь. Когда этот ледник начал сковывать его изнутри? Драко точно помнил этот момент. Семьдесят восемь дней назад. Их последнее убежище на окраине Шеффилда. Комната с продавленными половицами, где пахло сыростью, старой бумагой и обжигающей нежностью её кожи. Он помнил, как она сидела на полу, прислонившись спиной к батарее, подтянув колени к подбородку, и смотрела на него темным, нечитаемым взглядом. В ту ночь они почти не говорили. Слова потеряли свой вес в мире, где любое обещание «до завтра» могло оказаться ложью. Он просто сидел рядом, сплетая свои холодные, аристократичные пальцы с её — исцарапанными, в мозолях от древка палочки. Он физически впитывал её тепло, пытаясь запастись им впрок, как умирающий от жажды запасается водой. А потом сработали сигнальные чары. Передышка кончилась. Ему нужно было уходить, возвращаться в строй карателей, чтобы не выдать себя. Когда он отпустил её руку и шагнул за порог, в сырую, промозглую ночь, первый слой льда с легким хрустом покрыл его сердце. Воздуха катастрофически не хватало. Я так соскучился. Эта мысль вытеснила инстинкт самосохранения. Драко сделал шаг назад, глубже в спасительную темноту переулка. Антиаппарационные барьеры Темного Лорда висели над этим районом плотной, непроницаемой сетью — уйти классическим способом было невозможно. Любая попытка трансгрессии разорвет его на куски. Но был другой путь. Путь, о котором не писали в учебниках Хогвартса, извращенная, грязная магия, требующая несоразмерной платы. Драко выхватил палочку. Его пальцы дрожали, но взгляд был абсолютно безумным, сфокусированным лишь на одной точке в пространстве. Он должен вскрыть этот мир, как гнойник. Разрезать саму ткань реальности, чтобы проскользнуть сквозь щели в защите. Он поднял палочку и, не произнося ни звука, полоснул ей по воздуху перед собой, вкладывая в движение всю свою ненависть к этому городу, всю свою паранойю и все свое отчаяние. Пространство сопротивлялось. Воздух заискрил, натянулся, как мембрана, и с тошнотворным, влажным треском лопнул. В ту же секунду Драко отбросило назад. Боль была такой силы, словно ему в грудь вбили раскаленный железный лом. Магия, способная вспороть ткань реальности, не бралась из пустоты. Она выдиралась прямо из вен, сдирая слизистую, выкачивая железо из крови. Он почувствовал, как заклинание присосалось к нему голодной пиявкой, забирая в качестве платы за проход его собственное тепло, обнуляя нервные окончания и сжирая обрывки светлых воспоминаний. Он закашлялся, и горячая кровь залила подбородок — тело буквально рвалось на части, не выдерживая того, как собственная воля насилует физическую оболочку. «Забирай, где бы ты ни была…» Он не удержался на ногах, падая вперед, прямо в образовавшуюся зияющую, черную рану в пространстве, из которой тянуло неестественным, мертвым холодом. Позади послышался крик Макнейра, вспышка зеленого света осветила переулок, но заклинание Пожирателя разбилось о закрывающуюся воронку. И внезапно все исчезло. Переход был похож на удар лицом о бетонную стену. Драко рухнул на твердый, сухой пол, больно отбив колени и плечо. Дождь прекратился мгновенно, словно его выключили щелчком рубильника. Исчез запах мокрого асфальта, крови и грозы. Исчез шум города. Тишина обрушилась на него с такой силой, что заложило уши. Драко с трудом перевернулся на спину, глотая воздух ртом, выплевывая густую, темную кровь на пол. Каждое движение отдавалось агонией. Он открыл глаза. Желтый свет был больным, тусклым, неестественным — цвета старой, прокуренной бумаги. Он лился сверху, из длинных, встроенных в потолок люминесцентных ламп. Лампы издавали непрерывное, мерзкое, монотонное гудение. Взззззз. Звук, от которого начинали ныть зубы и вибрировать кости черепа. Он находился в бесконечном, узком коридоре, оклеенном выцветшими обоями с едва различимым, повторяющимся узором. Воздух здесь был спертым, пахнущим старой, влажной шерстью и пылью, которая не оседала веками. Драко судорожно глотнул сухой воздух — и грудную клетку распорола физическая, осязаемая агония. Осколки барьера теперь были в его легких. Плата за выход из анабиоза. Он попытался сесть, опираясь ладонью о стену. Бесконечный, уходящий в обе стороны желтый коридор был оклеен выцветшими обоями с едва различимым орнаментом. Под пальцами они оказались неприятно теплыми. Влажными. Будто он прикоснулся к содранной, потеющей человеческой коже. Драко резко отдернул руку, с трудом усмирив рвотный позыв. Он стер кровь с лица тыльной стороной ладони, оставляя на бледной коже страшные, багровые разводы. Ни дверей, ни окон. Только гудение ламп и его собственное, сбитое дыхание. Паника, острая и первобытная, начала подниматься по горлу. Он оказался в абсолютном нигде. В месте, которого не существует. Если он ошибся, если свернул не туда — он останется в этих желтых стенах навсегда, сойдет с ума под это монотонное электрическое жужжание, бродя по лабиринтам до тех пор, пока его тело не высохнет, превратившись в часть этой мертвой декорации. Желтый свет над головой мигнул. На одну микросекунду неон окрасился в ядовитый, кислотно-зеленый оттенок. Драко замер. Взззззз. Гудение ламп ломалось. Тональность снизилась, стала плотнее, приобрела влажные, прерывистые нотки. Словно кто-то невидимый пытался втянуть воздух пробитыми легкими. Уставший, обескровленный мозг начал вычленять из монотонности искаженный ритм. Топ. Топ. Топ. Тяжелые шаги кованых егерских сапог по старому ковролину. Он резко обернулся. Вдалеке, на влажных обоях, дрогнула смазанная тень. Уродливый, сгорбленный силуэт, которого там не могло быть. Заклятие Макнейра успело зацепиться за край закрывающейся воронки? Или в эту кроличью нору вместе с ним просочилась инфекция реального мира? Где-то за спиной, за пределами видимости, раздался высокий, лающий смех. Смех Беллатрисы. Паника сомкнула ледяные пальцы на горле. Я никуда не ушел, — скользнула в сознание парализующая мысль. Я не прорвался. Макнейр попал. Я лежу в лондонском переулке, пуская кровавые пузыри на мокрый асфальт, а мой гаснущий разум рисует мне этот лабиринт, чтобы отсрочить осознание смерти. Драко рухнул на колени, судорожно сдирая перчатку зубами. Окровавленные, трясущиеся пальцы скользнули во внутренний карман, сминая мокрую ткань мантии. Ему нужен был якорь. Доказательство того, что он еще существует. Пальцы сомкнулись на металле. Галеон обжигал. В этом сводящем с ума, мертвом желтом лабиринте, пахнущем пылью и влажной шерстью, тепло монеты было единственной настоящей, живой вещью. Оно не просто грело — оно билось. Драко вытащил галеон и обеими руками прижал его к лицу, вжимая в разбитые, искусанные губы. Серебро моментально запачкалось в его крови, но он не разжимал ладоней, вдыхая запах металла. Ритмичный, упрямый, раскаленный стук. А затем... Тишина. Один удар пропущен. Второй. Нет. Нет-нет-нет. Металл под губами дрогнул слабым, аритмичным толчком и снова замер. Животный, первобытный ужас обрушился на него, перекрывая гудение ламп. Кто-то на том конце истекал кровью. Кто-то прямо сейчас терял сознание, роняя палочку на пол. Осколки того самого разбитого стекла, казалось, теперь засели прямо в его легких, распарывая их при каждом вдохе, но Драко этого даже не заметил. Страх опоздать выжег остатки боли. Он сорвался с места. Искалеченные, стертые в мясо ступни ударились о ковролин. Он бежал, задыхаясь, оставляя за собой редкие, темные капли крови, ведомый лишь паническим, сводящим с ума страхом не успеть к последнему удару. Тук... Тук... Ритм чужого сердца остался лишь в голове. Этот упрямый стук сбивал его собственный, заходящийся в предсмертной тахикардии пульс, заставляя сердце менять такт. Подстраиваться. Жить. Драко так панически, до немоты боялся потерять этот ритм, что был готов задыхаться осколками до самой последней секунды, если платой за это был ее пульс под его пальцами. Свет снова мигнул зеленоватым. Тень на стене дернулась ближе. Координаты были сбиты. Он вскрыл реальность вслепую, и теперь у него не было алгоритма движения. Но это больше не имело значения. Лёгкие горели. Сплюнул темную кровь, крепче сжал монету, доверяя только жгучей боли в ладони, и, прихрамывая, шагнул во тьму, ведомый на ощупь магии. — Я иду, — прошептал он в бесконечную пустоту коридора. — Я иду к тебе. Лампы издавали мерзкое, монотонное гудение, которое безжалостно стирало само понятие времени. Сколько он уже несётся по этому старому ковролину? Пять минут? Неделю? Год? А что, если войны больше нет? Что, если все уже мертвы? Пространство питалось его разумом, выворачивая грехи наизнанку. В повторяющемся узоре выцветших обоев вдруг проступили искаженные, застывшие в предсмертной агонии черты связного, которому он сегодня пробил грудь. Запах влажной шерсти на секунду сменился удушливой вонью паленого человеческого мяса — эхо его собственных заклинаний. Изнанка шептала ему электрическим гудением, что такие, как он, не доходят до света. Убийцы остаются гнить здесь. В реальном мире, будучи идеальным двойным агентом, Драко годами учился быть призраком. Их жизней не существовало на бумаге, их маршруты были невидимы; они так тщательно стирали за собой любое присутствие, словно намеренно забыли оставить следы, по которым их мертвые тела могли бы однажды отыскать под обломками этого мира. И только здесь, в этом гниющем, сюрреалистичном коридоре, Драко наконец-то оставлял за собой ничем не скрытый след, ведущий к ней. Каждый шаг по влажному, свалявшемуся ворсу ковролина оставлял за собой цепочку темных, липких пятен. Кровь продолжала толчками выходить из носа, скапливаясь на подбородке, но Драко даже не пытался ее стереть. Он шел, вжимая раскаленный галеон в грудь, и с пугающей, кристальной ясностью понимал: он только что обрушил всё. Годы идеальной агентурной работы. Сотни бессонных ночей, выверенные, мертвые улыбки в лицо Темному Лорду. Переданные Ордену координаты, спасенные жизни, вся эта чертова шахматная партия, в которой он был самой ценной, самой опасной фигурой на доске — всё это осталось там, за схлопнувшейся воронкой. Он бросил лондонские улицы догорать. Он оставил егерей безнаказанно рвать на куски маглов. Завтра Долохов найдет его брошенную смену, Макнейр доложит о вспышке извращенной магии, и агентурной легенде придет конец. И пусть. Эта мысль была такой спокойной, такой чудовищно неправильной в своей искренности, что Драко издал сухой, лающий смешок, тут же перешедший в кровавый кашель, разорвавший тишину желтого коридора. Ему было плевать. Плевать на Сопротивление, плевать на Темного Лорда, плевать на исход этой проклятой войны. Если бы для того, чтобы этот кусок металла забился, мне пришлось бы собственноручно сжечь остатки Британии дотла — я бы даже не моргнул. Его преданность сгнила. Его любовь мутировала в уродливую, эгоистичную одержимость. Он больше не был ни шпионом, ни солдатом. Он был лишь голодным, доведенным до отчаяния зверем, идущим на запах крови. Пусть они все сгорят. В этом стерильном, сводящем с ума нигде больше не было нужды притворяться героем под прикрытием. Не было нужды цепляться за иллюзию, что он делает это ради высшего блага, ради спасения магической Британии. Британия мертва, и она смердит. Он никогда не был спасителем. Любовь, о которой писали в дурацких маггловских романах, должна была возвышать. Светлые идеалы, за которые умирал Орден, тоже. Делать человека лучше, милосерднее. То, что жило внутри него, под воздействием войны стало опухолью, пустившей метастазы в каждый орган, вытеснившей любую мораль. Он предал саму идею света, за которую она так отчаянно сражалась, и парадокс заключался в том, что он сделал это исключительно ради неё. Если бы прямо сейчас, для того чтобы сделать следующий вдох и почувствовать, как её пальцы касаются его щеки, ему нужно было бы собственноручно запереть двери Хогвартса и бросить внутрь Адское пламя — он бы сделал это. Не моргнув. Не почувствовав ни грамма сожаления. Он выпотрошил бы этот мир, вырезал бы сердце каждому оставшемуся в живых, просто чтобы вымостить их костями дорогу к ней. Я чудовище, которое притворялось человеком, чтобы ты позволила мне быть рядом. Сначала Драко показалось, что это звенит его собственная, разорванная откатом нервная система. Но затем запах старой, слежавшейся пыли исчез. Воздух внезапно стал тяжелым, маслянистым. В нос ударил резкий, кисловатый смрад горелой плоти, жженого волоса и выжженного озона. Запах его собственной магии. Драко замер, тяжело опираясь плечом о стену. Обои. Они больше не были просто теплыми и влажными. Под тонкой бумагой с выцветшим узором что-то пульсировало, словно там, в толще стен, перекатывались тугие узлы мышц. Он отдернул руку, но было поздно. Узор на уровне его глаз поплыл, искажаясь. Желтые, грязно-коричневые линии начали сливаться, образуя контуры. Запавшие глазницы. Заострившиеся скулы. Искривленный в предсмертной агонии рот того самого связного. Лицо проступало сквозь обои так ясно, словно человек был замурован заживо и теперь пытался прорваться наружу. Ты убил меня. Голоса не было, но слова прозвучали прямо в черепе Драко, перекрывая гудение ламп. Ты перешагнул через меня. Ты всех нас продал. Драко отшатнулся, споткнувшись о собственные онемевшие ноги, и врезался спиной в противоположную стену. С этой стороны узор тоже поплыл. Десятки лиц начали проступать сквозь грязную желтизну бесконечного коридора. Маглы, которых он оставил егерям. Пленники, чьи крики он игнорировал на допросах, сохраняя бесстрастный фасад идеального солдата. Лица тех, кто доверял ему, и тех, кого он пустил в расход. Изнанка не просто была буфером между мирами. Она была живой. Огромной, голодной губкой, впитавшей не только выброшенную магию, но и ту гниющую, оскверненную часть его души, которую он так старательно прятал за ментальными щитами. Куда ты идешь? — шептали стены тысячей беззвучных голосов, вибрацией отдаваясь в позвоночнике. — К ней? Ты думаешь, ты ей нужен? Ты принесешь ей только смерть. Ты сам и есть смерть. Посмотри на свои руки. Они по локоть в нашей крови. Драко посмотрел. На бледной коже запеклась чужая кровь, перемешанная с его собственной. Пространство сжималось, выкачивая из него волю, пытаясь доказать то, что он и так знал: таким, как он, нет места в её мире. Он заслужил сгнить здесь, под гудение мертвых ламп, в окружении собственных грехов. Стена подалась под его лопатками, становясь мягкой, засасывающей, как трясина. Она тянула его внутрь. Драко закрыл глаза, позволяя боли затопить его с головой. Каждое движение грудной клетки было сродни тому, чтобы жевать битое стекло, глотая собственную кровь. Он чувствовал, как задыхается, как осколки его иллюзий вспарывают легкие изнутри. Но пальцы левой руки, намертво вцепившиеся во внутренний карман мантии, внезапно обожгло с новой силой. Тук. Пульс галеона прорвался сквозь смрад жженого мяса и шепот мертвецов. Острый. Требовательный. Живой. Вы правы, — мысленно ответил Драко сотням лиц на стенах, с силой отталкиваясь от засасывающей поверхности. Колени дрожали, но он заставил себя выпрямиться. Лицо исказила жуткая, окровавленная усмешка загнанного зверя. — Я всё это. Я убийца, предатель и монстр. Он оторвал взгляд от обоев и посмотрел в бесконечную гудящую перспективу коридора. Но она зовет меня. И мне плевать. Он сделал шаг вперед. Затем еще один. Пространство завыло, искажаясь, тени тянулись к его ногам, пытаясь оплести лодыжки, но он больше не смотрел на них. Ожог на груди был его единственным компасом. Он продолжал идти, волоча за собой тяжесть всех своих преступлений, готовый принести их и сложить к её ногам.