Закулисье

Саша сидел на скамейке в парке, глядя на пустую детскую площадку. Качели скрипели на ветру, и этот звук казался ему почти издевательским. Он снова закурил, чувствуя, как никотин медленно успокаивает дрожь в руках. Мысли текли вязко, тяжело, как грязь после дождя. Отец и мать. Как они вообще встретились? Почему решили быть вместе? Неужели они когда-то любили друг друга? Саша пытался представить их молодыми, влюбленными, счастливыми. Но картинка не складывалась. Он видел только холодную Елену и взрывного Владимира. Как они вообще могли завести ребенка? Неужели между ними было что-то, кроме денег, статуса и желания соответствовать обществу? "Они же трахались, – думал Саша, выпуская дым. – Значит, чувства были. Или нет? Можно ведь просто трахаться без чувств. Илья так делает. Илья спит с каждой, кто дает, и ему похуй. Он даже имен не запоминает. А как он будет жить дальше? В тридцать? В сорок? Он останется один. С деньгами, но один". Саша усмехнулся горькой мысли. Илья был его другом, но он видел его насквозь. Илья боялся одиночества, поэтому искал тела, чтобы заполнить пустоту. Но он не искал душ. Он не хотел близости. Только тепло чужого тела на одну ночь. И Саша понимал это, потому что сам был таким же. Может быть, даже хуже. А как он сам будет жить дальше? Саша задал себе этот вопрос и почувствовал, как внутри похолодело. Он знал, что он ужасный человек. Эгоист, садист, тиран и деспот. Он смотрел на себя со стороны и не видел ни одного светлого пятна. Он был грубым, черствым, жестоким. Он унижал людей ради развлечения, получал удовольствие от их боли. Он знал, что если у него когда-нибудь будет жена, он будет мучить ее. Не обязательно физически. Но словами – точно. Он будет контролировать, унижать, ломать. Потому что это единственное, что он умел. "Я буду бить ее. Может, не кулаками, но языком. Я буду говорить ей, что она никто. Что она ничего не стоит. Что я пожалел, что женился. Как отец говорил мне. Как мать говорила отцу, когда они ссорились. И она будет плакать, а я буду смотреть на это и чувствовать… что? Удовлетворение? Нет. Я ничего не почувствую. Как всегда". Саша сжал сигарету так, что она сломалась в пальцах. Он выбросил ее и закурил новую, чувствуя, как внутри поднимается отвращение к себе. Это отвращение было привычным, как его собственная кожа. Он ненавидел себя так долго, что это стало частью его личности. "Я не могу любить. Я не умею. Меня не научили. Меня учили ненавидеть. И теперь я ношу это в себе, как болезнь. Я заразен. Я разрушаю все, к чему прикасаюсь. Друзей, семью, себя. Я урод. Монстр. Мне не место среди нормальных людей". Он посмотрел на свои руки. Они дрожали. Но не от холода. От осознания собственной ничтожности. Он хотел бы измениться. Но не знал, как. И не был уверен, что хочет. Потому что эта тьма внутри него была единственным, что он знал. Единственным, что принадлежало ему по-настоящему. – Зачем я вообще живу? – прошептал он в пустоту. – Какой смысл в моем существовании? Ветер принес запах осенних листьев и сырости. Саша сидел и смотрел на серое небо, чувствуя, как внутри него разрастается тишина. Та самая тишина, которая приходит перед бурей. Он знал, что скоро сорвется. Что он снова начнет пить, курить, унижать кого-то. Потому что это единственный способ справиться с той пустотой, которая разъедала его изнутри. Он вспомнил Милану. Ее спокойные глаза, ее ровный голос, который не дрожал, даже когда он говорил ей гадости. Она была сильной. Она не ломалась. И это одновременно восхищало и бесило его. Почему она не сдавалась? Почему не плакала, как другие? Почему она смотрела на него так, будто видела что-то, чего не видели остальные? – Ты ничего обо мне не знаешь, – прошептал он, повторяя ее слова. Она была права. Он ничего о ней не знал. Но она, возможно, знала о нем больше, чем он сам. Она видела его трусость, его слабость, его страх перед близостью. И она не боялась этого. Она просто принимала это как факт. – Ну и похуй, – сказал Саша, вставая со скамейки. – Мне на всех похуй. И на себя похуй. Он затушил сигарету и пошел по улице, не зная куда. Просто вперед. В пустоту. В никуда. Потому что у него не было цели. Не было желаний. Только боль и злость, которые сжирали его изнутри. Он знал, что однажды это кончится плохо. Что он либо убьет себя, либо кого-то другого. Но ему было плевать. Потому что в его мире не было места для счастливых концов. Только для трагедий. И он был готов к своей. Через неделю Саша вышел из дома Ильи, хлопнув дверью так, что стекла задребезжали. В груди все кипело. Кулаки все еще сжимались сами собой, дыхание было тяжелым и рваным. Он слышал, как внутри продолжался гул голосов – кто-то орал, кто-то успокаивал Костю. Саше было плевать. Он чувствовал только одно – желание разбить что-нибудь. Или кого-нибудь. "Я просто не верю нахуй, что мой лучший друг въебал мне из-за телки...Все совсем чтоль перепили?" Он быстрым шагом шел по улице, пиная камни и не глядя по сторонам. Вечерний воздух был холодным, но он почти не чувствовал его. Злость застилала глаза, пульсировала в висках. – Саша! – раздался сзади голос. – Саша, подожди! Он ускорил шаг, но шаги за ним не отставали. Милана бежала за ним, и ее голос звучал настойчиво, почти отчаянно. Саша скрипнул зубами, но не остановился. – Отвали, – бросил он через плечо. – Съебись, пока я тебя не трогаю. – Саша! – она догнала его и схватила за рукав куртки. – Остановись, пожалуйста. Ты не прав, слышишь? Ты не должен был бить Костю. Саша резко развернулся, вырывая руку. Его зеленые глаза горели яростью, лицо было искажено гневом. Он навис над Миланой, и в этот момент он действительно выглядел страшно. – Он первый начал, – прорычал Саша. – Ты видела? Он мне въебал, и я ему ответил. Ты за кого вообще? – Он защищал меня! – Милана не отступала, хотя голос ее дрожал. – Ты сказал, что я шлюха. Что я дура. Ты всегда так делаешь, Саша. Ты унижаешь людей, а потом удивляешься, что они бьют в ответ. Саша усмехнулся, но в усмешке не было веселья. Только злость и горечь. – А ты, значит, святая? – спросил он, приближаясь к ней. – Ты вся из себя правильная, да? Пришла на тусовку, сидела там, строила из себя недотрогу. А сама, я помню, как ты целовалась со мной в туалете. Ты такая же грязная, как все. Просто притворяешься лучше. Милана закусила губу, и в ее глазах промелькнула боль. Но она не отвернулась. – Знаешь что, Саша? – сказала она тихо. – Я устала от тебя. От твоей злости, от твоей ненависти к миру, от твоих постоянных попыток сделать больно всем вокруг. Ты думаешь, что ты самый умный, самый сильный, самый циничный. А на самом деле ты просто трус. Ты боишься быть нормальным. Боишься, что кто-то увидит твою слабость. – Заткнись! – рявкнул Саша. – Ты ничего обо мне не знаешь! – Знаю, – ответила она, глядя ему прямо в глаза. – Я знаю, что ты ненавидишь себя. Что ты хочешь, чтобы тебя любили, но не веришь, что это возможно. И поэтому ты делаешь больно другим. Чтобы они не могли сделать больно тебе. Саша стоял и смотрел на нее, чувствуя, как внутри него что-то ломается. Ее слова били точнее любых кулаков. Он сжал руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. – Бля, Милан, – сказал он сквозь зубы. – Съебись по хорошему, пока я и тебе не въебал. Я серьезно. Милана усмехнулась. В ее усмешке была горечь и вызов. – Ну так въеби, – сказала она, делая шаг вперед. – Въеби мне, Саш. И успокоишься. Ты же только это умеешь? Бить, унижать, ломать. Так сделай это. Саша почувствовал, как красная пелена застилает глаза. Ее слова, ее спокойный голос, ее вызов – это было как красная тряпка для быка. Он замахнулся и ударил ее. Пощечина была сильной, злой. Голова Миланы дернулась в сторону, она схватилась за щеку и зажмурилась. На мгновение повисла тишина. Саша смотрел на нее, чувствуя, как рука все еще дрожит от удара. Внутри него что-то оборвалось. Он ударил ее. Он ударил ее, хотя никогда не бил девушек. Даже в самые черные моменты он не опускался до этого. А сейчас… Но Милана не заплакала. Она медленно подняла голову, и в ее глазах не было боли. Только странная смесь злости и… желания. Она посмотрела на него, и внезапно схватила его за шею, притягивая к себе. Их губы встретились в поцелуе, который был грубым, почти жестоким. Саша замер на мгновение, не понимая, что происходит. Ее губы были горячими, ее пальцы впивались в его волосы. И в этом поцелуе было столько всего – и злость, и боль, и отчаяние. И странное, почти болезненное понимание того, что они оба одинаковые. Сломанные. Злые. Потерянные. Он ответил на поцелуй, вжимая ее в себя, чувствуя, как ее тело дрожит под его руками. В этом было что-то неправильное, почти извращенное. Но ему было плевать. Он хотел ее. Хотел эту боль, эту ярость, этот безумный танец двух сломленных душ. Когда они отстранились, Саша смотрел на нее тяжелым взглядом. Милана улыбнулась, и в этой улыбке была горечь. – Ты урод, Чехов, – прошептала она. Саша усмехнулся, проводя рукой по ее волосам. – Знаю, – ответил он тихо Они стояли на холодной улице, глядя друг на друга, и в их взглядах было что-то общее. Что-то, что не поддавалось объяснению. Саша чувствовал, как внутри него зарождается что-то новое. Не страх, не злость. Что-то опасное, что могло либо спасти его, либо уничтожить окончательно. Но в этот момент он был готов рискнуть.