Закулисье

В Москве было душно. Даже в сентябре город не желал выдыхать, переваривая в своих бетонных желудках тысячи машин, людей и чужих запахов. Саша стоял у окна своей комнаты на двадцатом этаже и смотрел вниз. Там, внизу, суетились муравьи, которым было плевать на него. Ему было плевать на них в ответ. Это взаимное равнодушие устраивало его больше всего в этой ситуации. Он затянулся сигаретой, чувствуя, как горький дым разъедает легкие, и выпустил струю в открытую форточку. В комнате пахло табаком, дешевым виски, который он стащил из бара отца, и собственной злобой. Она въелась в стены, в шторы, в его кожу. Семнадцать лет, а он уже чувствовал себя стариком, который слишком много видел и слишком много ненавидел. Владимир Чехов, его отец, был внизу. Саша слышал его тяжелые шаги по мраморному полу в гостиной. Шаги победителя. Человека, который привык брать свое. Деньги, власть, уважение. Особенно уважение. Владимир строил не только дома, он строил репутацию. Это было его главной заслугой за весь рабочий многолетний стаж. И в этой архитектуре не было места для слабого, сентиментального или, не дай бог, непослушного сына. Саша прекрасно помнил ремень. Пальцы отца, сжимающие его плечо до синяков. И холодный, стальной голос, который вбивал в его голову простую истину: "Ты должен быть лучшим. Ты Чехов". И Саша был лучшим. Лучшим в том, чтобы делать все на зло. Он не планировал идти в архитектурный, как хотел отец. Он прогуливал школу, пока Владимир думал, что он зубрит уроки. Он пил, курил и матерился так, что даже бывшие однополчане отца иногда хмурились, будто намекая старому товарищу о...специфическом воспитании сына.... "Зачем ты это делаешь?" – как-то спросил его Владимир, глядя на сына с брезгливостью "Потому что мне похуй на твои хотелки, – мысленно ответил Саша, но тогда он просто промолчал и разбил вазу. – Потому что я не хочу быть твоей копией, урод". Мать, Елена, была где-то в Европе. Она присылала открытки на Новый год, ни разу не написав внутри "Я тебя люблю". Она просто ставила свою изящную подпись и спокойно жила весь оставшийся месяц, думая что это всё. Саша презирал ее холодную красоту. Она была нарциссом до мозга костей, который любил только свое отражение в стекле. Она не любила Владимира, не любила Москву, и уж точно не любила внезапного ребенка, который испортил ей фигуру и планы. Саша помнил ее взгляд, когда она уезжала. Пустой как у куклы. Ему было девять. Он тогда еще плакал по ночам. А потом перестал. Слезы – это слабость, а слабых в этой семье либо били, либо игнорировали. Поэтому он стал колючим. Прямолинейным до хамства. Он говорил то, что думал, потому что не видел смысла врать. Его руки дрожали от никотина, голова гудела от алкоголя, а в груди зияла черная дыра. Он пытался заполнить ее едкими мыслями. "Везет же идиотам, они не думают. А я думаю. Всегда. О том, что никто из нас не заслуживает счастья. Особенно я. Особенно этот мудак, который там, внизу, считает свои миллионы и мечтает о хотя бы внуке-архитекторе. Обосрись, папаша". Саша усмехнулся своим мыслям. Они были циничными и грязными, и это было единственное, что принадлежало ему по-настоящему. Его никто не любил, и он никого не любил. Это было честно. Родители воспитали в нем чудовище. И теперь это чудовище жило в своей собственной клетке, которую он сам и построил, прячась за маской злобы и нигилизма. Он снова затянулся, чувствуя, как догорает сигарета. За стеклом вечерний город зажигал свои огни, равнодушно подсвечивая чужие истории. Саша знал, что его собственная история не будет иметь хэппи-энда. Да она и не должна. "Ну и похуй, – подумал он, прикуривая новую сигарету от старой. – Начнем, что ли, этот цирк".