Там, где магия умирает

Гарри нашёл её на третьем этаже, в северном крыле, которое чудом уцелело. Библиотека Хогвартса была неузнаваема. Высокие стеллажи, помнившие столетия книжной пыли и тихих шёпотов, теперь лежали на боку, как поверженные великаны. Книги валялись грудами — их страницы были вырваны, размокли от дождя, который просачивался сквозь проломы в потолке, или просто сгнили, когда магия перестала их защищать. Запах стоял тяжёлый — мокрой бумаги, старого клея и чего-то горелого, что примешивалось из коридора. Джинни сидела у окна, в котором не осталось ни одного целого стекла. Она нашла себе место на подоконнике — широком, каменном, истертом временем, — и смотрела вниз, на руины внутреннего двора. Ноги её свешивались вниз, и она покачивала ими, как маленькая девочка на качелях. Только девочки не выглядели так, как она. Тёмные нити теперь доходили до самого плеча. Они пульсировали — медленно, ритмично, как живое сердце, — и кожа вокруг них стала серой, почти прозрачной. Джинни держала руку на коленях, и пальцы её слегка дрожали, но лицо было спокойным. Слишком спокойным. — Я знала, что ты придёшь, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты всегда находишь меня, когда я хочу побыть одна. Гарри шагнул вперёд, переступая через разорванный том по истории магии. Книга захрустела под ногой, и он отшатнулся, будто наступил на живое существо. — Я искал тебя, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло. — Киара сказала, что ты ушла. — Ушла, — Джинни чуть повернула голову, и Гарри увидел её профиль — острый, бледный, с тенью под скулой. — Не могла больше сидеть в этом зале. Там пахнет смертью. Она не повернулась к нему полностью. Просто сидела и смотрела вниз, туда, где ветер гнал сухие листья по камням. Гарри подошёл ближе, остановился в шаге от неё, и перевёл дыхание. Он не знал, с чего начать. Каждое слово казалось неправильным. Слишком громким. Слишком пустым. — Джинни, — начал он, и она наконец повернулась. Она посмотрела на него — долго, внимательно, так, будто видела впервые. Глаза её были сухими, но под ними залегли глубокие тени, и Гарри заметил, как дрогнули её губы, когда она встретилась с ним взглядом. — Ты хочешь сказать, что найдёшь способ меня вылечить, — сказала она. Не спросила. Сказала. — Да. — И что я не должна волноваться. — Да. — И что всё будет хорошо. Гарри молчал. Джинни отвернулась и посмотрела на свою руку. На тёмные нити, которые уже почти добрались до шеи. — У меня, может быть, год, — сказала она тихо. — Может быть, меньше. Магия уходит из меня, Гарри. Я чувствую это. Каждый день. Каждый час. Моя палочка больше не слушается меня. Мои заклинания гаснут. Я почти не могу зажечь свет в темноте, а раньше я могла зажечь свечу с закрытыми глазами. Гарри сделал шаг вперёд, протянул руку, чтобы коснуться её плеча. Но она подняла ладонь, останавливая его. — Не надо, — сказала она. — Не прикасайся ко мне. Я не хочу, чтобы ты чувствовал это. Это не твоя боль. Это моя. Он опустил руку. Пальцы сжались в кулак, и он спрятал его в карман мантии. — Джинни, я не оставлю тебя. — Нет, — она повернулась к нему, и в её глазах мелькнул огонь — слабый, почти угасший, но настоящий. — Ты оставишь. Ты должен. Ты не можешь сидеть здесь и смотреть, как я умираю. Это сломает тебя. А ты нам нужен целым. — Мне всё равно, что мне нужно, — выдохнул Гарри. — Ты нужна мне. Джинни помолчала. Ветер за окном подул сильнее, и рваные страницы книг зашевелились на полу, как живые. — А я не хочу, чтобы ты был рядом, когда я умру, — сказала она. Голос её дрогнул, но она взяла себя в руки, сглотнула и продолжила. — Я не хочу, чтобы ты запомнил меня такой. Больной. Слабой. Умирающей. Я хочу, чтобы ты запомнил меня живой. — Я запомню тебя любой, — сказал Гарри, и слова вырвались сами собой, горячие, как дыхание перед криком. — Я запомню тебя в тот день, когда ты впервые улыбнулась мне на платформе. Запомню тебя, когда ты стояла на поле для квиддича, и твои волосы горели на солнце. Запомню тебя, когда ты целовала меня в гостиной Гриффиндора. Я не забуду тебя никогда. Но я не хочу тебя терять. Не сейчас. Не так. Джинни закрыла глаза. Плечи её дрогнули, и Гарри увидел, как по её щеке скатилась слеза — одна, первая, которую она позволила себе за эти дни. — Гарри, — прошептала она. — Ты должен идти. Ты должен найти эту Печать. Ты должен спасти магию. Потому что если магия умрёт, я умру вместе с ней. Но если ты спасёшь её — возможно, я тоже буду спасена. Хотя бы в этом мире. Она протянула руку и коснулась его ладони. Пальцы её были холодными, но когда она взяла его за руку, Гарри почувствовал, как от неё исходит слабое, почти незаметное тепло. — Возьми это, — сказала она и сняла с шеи медальон. Тот самый, который он когда-то подарил ей. Маленький, с гравировкой в виде грифа — её факультет, её дом, её часть. — Верни мне его, когда всё закончится. Если я ещё буду жива. — Не говори так, — Гарри сжал медальон в кулаке. — Ты будешь жива. Я обещаю. Джинни улыбнулась — слабо, почти без надежды, но улыбнулась. И в этой улыбке было столько боли, что Гарри почувствовал, как у него перехватывает горло. — Иди, — сказала она. — Иди и спасай мир. А я останусь здесь. И буду ждать. Это всё, что я могу. Гарри хотел сказать что-то ещё. Что-то важное, последнее, что могло бы её удержать. Но слова застряли в горле, и он просто развернулся и пошёл к выходу. Шаги его были тяжёлыми, и каждый шаг отдавался эхом в пустой библиотеке. Он перешагивал через книги, через осколки стекла, через пыль, которая поднималась от пола и оседала на одежде. И только когда дверь за ним закрылась, и он остался в пустом коридоре, Гарри остановился. Он прислонился к холодной каменной стене, закрыл глаза и задышал глубже, пытаясь сдержать то, что уже нарастало в груди. Бесполезно. Слёзы хлынули сами собой — горячие, липкие, они катились по щекам, и он не вытирал их. Он сжимал медальон в кулаке так сильно, что металл впивался в кожу, и чувствовал, как маленький гриф давит на ладонь. Он плакал впервые за долгое время. Не при ней. Никогда при ней. Он плакал, потому что не знал, сможет ли вернуться. Потому что боялся, что, когда он вернётся, её уже не будет. Потому что она была права — он должен идти, даже если это разрывает его на части. Коридор был пуст. Только ветер гулял по разрушенным галереям, и где-то внизу, в Большом зале, всё ещё брезжил свет. Гарри утёр лицо рукавом мантии, спрятал медальон за пазуху, рядом с сердцем, и пошёл дальше. Потому что идти было некуда, кроме как вперёд.