Там, где магия умирает

Они вышли из леса на рассвете третьего дня. Гарри уже не помнил, когда спал в последний раз. Время распалось на отдельные куски — вот он переступает через упавшее дерево, вот Джинни стонет во сне, вот Рон молча меняет руки, поддерживая носилки, вот Гермиона шепчет что-то успокаивающее перепуганной первокурснице. Каждый кусок был серым, как небо над головой, и все они склеивались в одну длинную, бесконечную дорогу. Когда заросли расступились, и Хогвартс возник перед ними, Гарри остановился. Замок был неузнаваем. Западная башня лежала грудой камней, из-под которой торчали искорёженные балки — когда-то они держали крышу, теперь торчали вверх, как сломанные пальцы. Главный вход зиял чёрной дырой, и вместо привычных высоких дверей висели обгоревшие лоскуты ткани. Над восточным крылом, там, где раньше была гостиная Гриффиндора, клубился тонкий дымок — кто-то развёл костёр прямо внутри, потому что дымоходы не работали. — Это… — начала Гермиона и осеклась. Она не договорила. Но Гарри знал, что она хотела сказать. Это был конец. Конец их детства, их школы, их дома. Но внутри замка жизнь ещё теплилась. Они поднялись по осыпающимся ступеням, и Гарри услышал голоса — приглушённые, усталые, но живые. В Большом зале было почти темно — крыша обрушилась наполовину, и кто-то натянул над проломом несколько мантий, чтобы защитить раненых от дождя. У стен сидели люди. Много людей. Кто-то спал, кто-то тихо переговаривался, кто-то просто смотрел в одну точку, не мигая. — Гарри! — раздался голос, и Гарри обернулся. Невилл бежал к нему через зал, спотыкаясь о камни. За ним — несколько старшекурсников, которых Гарри смутно помнил по битве. Невилл выглядел старше. Глаза его ввалились, на скулах проступили желтоватые тени, но когда он увидел Джинни на руках Гарри, лицо его дрогнуло. — Она ранена, — сказал Гарри, и голос его прозвучал хрипло — он почти не говорил последние два дня. — Проклятие. Нужна целительница. Невилл развернулся и крикнул кому-то в глубину зала: — Киара! Киара, иди сюда! Из-за импровизированной ширмы из сорванных портьер выбежала молодая женщина. Гарри не помнил её лица, но узнал по тёмной мантии целителя Святого Мунго — выцветшей, в пятнах, но всё ещё отличимой. Она была лет двадцати пяти, с короткими тёмными волосами и острым, внимательным взглядом. — Кладите её сюда, — она указала на свободный матрас у стены, и Гарри опустил Джинни, стараясь не дышать. — Что с ней? — Проклятие Беллатрисы, — ответил он. — Оно распространяется. Магия не берёт. Киара наклонилась над Джинни, и Гарри увидел, как её руки начали светиться — бледно-голубым, неровным светом. Она водила ладонями над раной, и свет то вспыхивал, то гас, будто боролся с чем-то невидимым. Через минуту она выпрямилась, и лицо её было бледным. — Она права, — сказала Киара. — Магия не берёт. Это не просто проклятие. Это разрушение магического ядра. Оно прогрессирует. Если мы не найдём способ остановить его, она потеряет магию полностью. А потом — жизнь. Гарри чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он опёрся о стену — и камень под ладонью был холодным, как лёд. — Сколько у нас времени? — Неделя. Может, две. — Киара посмотрела на него, и в глазах её не было жалости — только усталая правда. — Я могу замедлить процесс зельями, но не остановить. Нужен ритуал очистки. Древний. Я знаю только одну легенду — что Кровавая Печать способна перераспределять магию. Если её найти и использовать правильно, можно вернуть ядро. — Кровавая Печать, — повторил Гарри. Он слышал это название от Кричера. И в манускрипте Невилла. Теперь — от неё. — Мы идём к ней, — сказал он, не раздумывая. — Мы уже знаем, где искать. Киара кивнула, но ничего не сказала. Она повернулась к Джинни и начала накладывать какое-то зелье на рану — тонкой, почти прозрачной струйкой. Гарри отошёл в сторону, чтобы не мешать. Сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел на Джинни — на её бледное лицо, на тёмные нити, которые ползли по руке, и не мог дышать. — Гарри, — раздался голос Рона за спиной. — Иди. Тебе нужно поесть. И отдохнуть. Гарри покачал головой. — Я не могу. — Можешь, — Рон взял его за плечо и развернул к себе. Лицо Рона было жёстким — не злым, но каким-то слишком серьёзным для того Рона, которого Гарри знал. Под глазами залегли глубокие тени, и в них не было ни капли той лёгкости, что была раньше. — Если ты не поешь и не поспишь, ты никуда не дойдёшь. А ей нужен живой Гарри, а не труп. Гарри хотел возразить, но слова застряли в горле. Рон был прав. Он знал, что Рон был прав, и от этого становилось только тяжелее. Он позволил увести себя к столу, где кто-то разливал жидкий суп по глиняным мискам. Кто-то — он не разглядел, чьи руки. Он просто сидел и смотрел в одну точку, пока ложка сама собой поднималась и опускалась. — Гарри. Голос был тихим, почти шёпотом. Он поднял голову и увидел Невилла. Тот стоял перед ним, сжимая в руках потрёпанный манускрипт — тот самый, из кабинета Дамблдора. — Я кое-что нашёл, — сказал Невилл. — Когда ты сможешь, поднимись в кабинет. Там есть вещи, которые тебе нужно увидеть. Гарри кивнул. И Невилл ушёл, оставив его сидеть с остывающим супом. Через час — Гарри не знал точно, сколько прошло времени — он поднялся. Ноги гудели, но он заставил себя идти. Винтовая лестница к кабинету директора была почти цела, и когда он толкнул дверь, манускрипты, разбросанные по полу, хрустнули под ногами. Невилл сидел за столом — тем самым, который когда-то принадлежал Дамблдору. Теперь он был пустым, только пыль и несколько свитков. Невилл держал в руках карту — большую, с толстыми линиями, которые переплетались, как корни. — Я смотрел это два дня, — сказал Невилл, не поднимая глаз. — Семь узлов. Три уже уничтожены. Четвёртый — здесь. Он ткнул пальцем в точку на карте. Гарри пригляделся. Это был Хогвартс. Или то, что под ним. — Он под замком, — продолжил Невилл. — Волан-де-Морт не просто хотел захватить школу. Он хотел добраться до узла. И он почти уничтожил его. Если он найдёт остальные — магия исчезнет. Навсегда. Гарри подошёл ближе и склонился над картой. Линии пульсировали — слабо, почти незаметно, но пульсировали. Живые. Значит, магия ещё не умерла. Значит, есть шанс. — Нам нужно найти Кровавую Печать, — сказал Гарри. — Она может перераспределить магию. Восстановить узлы. — Да, — Невилл поднял голову, и Гарри увидел в его глазах ту же усталость, что и у всех. — Но есть проблема. Чтобы активировать Печать, нужна жертва. Добровольная отдача магии. Кто-то должен отдать её весь. Гарри молчал. В голове пронеслась мысль — быстрая, острая, как лезвие. Он сам. Он должен быть этим кем-то. — Я сделаю это, — сказал он. Невилл посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Я знал, что ты так скажешь. Поэтому и ждал, пока ты поднимешься. Он протянул Гарри манускрипт. Гарри взял его — кожа обложки была холодной, шершавой, с вытесненным узором, который он не мог разобрать. — Храни это, — сказал Невилл. — И будь осторожен. Ты нам нужен живым. Гарри сжал манускрипт и кивнул. Внизу, в Большом зале, кто-то запел — тихо, почти беззвучно. Песня была старой, грустной, о потерянном доме. И Гарри слушал её, стоя в кабинете разрушенного замка, и чувствовал, как что-то внутри него — что-то важное — медленно, неумолимо застывает. Внизу, у входа в Большой зал, стоял Кричер. Домовик ссутулился, опираясь на кривую палку, и смотрел на суету вокруг себя с выражением, в котором смешались презрение, усталость и что-то ещё — то, что Гарри не мог назвать. Когда Гарри спустился, Кричер медленно повернул голову и уставился на него своими большими, выпученными глазами. — Хозяин Гарри, — голос Кричера скрипел, как несмазанная дверь. — Хозяин Гарри выглядит хуже, чем Кричер. А Кричер, между прочим, старый и больной. — Я в порядке, — соврал Гарри. Кричер фыркнул — коротко, недоверчиво. — Кричер не слепой. Хозяин Гарри не в порядке. Но Кричер знает, что надо делать. — Домовик сунул руку в карман своей грязной наволочки и извлёк оттуда амулет — медный, с потускневшим камнем в центре. — Это принадлежало Регулусу. Он сказал, что защищает от тёмной магии. Кричер сохранил. Кричер всегда сохранял вещи Регулуса. Гарри взял амулет. Он был тёплым — теплее, чем камень в стене, теплее, чем воздух в зале. — Спасибо, Кричер, — сказал он, и голос его чуть дрогнул. Кричер отвернулся, ворча себе под нос что-то о «неблагодарных юных хозяевах» и «проклятых Пожирателях, которые даже умереть нормально не могут». Но когда он уходил, Гарри заметил, что домовик вытер глаза краем наволочки. Он сжал амулет в кулаке, чувствуя, как медь впивается в кожу. Надо было идти дальше. Он нашёл Рона у входа в Большой зал. Тот стоял, прислонившись к колонне, и смотрел на небо — серое, тяжёлое, наливающееся дождём. Рядом с ним стояла Гермиона, и они не разговаривали. Просто стояли — и это молчание было красноречивее любых слов. — Рон, — позвал Гарри. Рон обернулся. Лицо его было бледным, но в глазах появилась какая-то решимость, которой Гарри не видел раньше. — Я пойду с тобой, — сказал Рон. — Куда бы ты ни пошёл. Я пойду. Гарри хотел сказать, что Рону не обязательно рисковать, что он может остаться и помочь здесь, но слова застряли где-то в горле. Он просто кивнул. — Мы все идём, — вмешалась Гермиона. — Ты думал, я останусь здесь? Сидеть и ждать, пока вы принесёте мне решение на блюдечке? Нет уж. Гарри посмотрел на них — на Рона, который стоял, сжав кулаки, на Гермиону, которая выпрямилась и смотрела на него с той же упрямой решимостью, с которой она всегда смотрела на сложные задачи. И ему стало чуть легче. — Тогда собирайтесь, — сказал он. — Мы уходим завтра на рассвете. Он вернулся к Джинни, когда зал почти опустел. Киара сидела рядом с ней, и лицо целительницы было усталым, но она держалась прямо. Увидев Гарри, она кивнула и отошла, оставляя их наедине. Гарри опустился на корточки рядом с матрасом. Джинни лежала с закрытыми глазами, и дыхание её было ровным, но поверхностным. Тёмные нити поднялись уже до локтя, и Гарри почувствовал, как внутри него поднимается гнев — глухой, беспомощный. — Я уйду завтра, — прошептал он. — Я найду способ спасти тебя. Я обещаю. Она не ответила. Но её пальцы, лежащие на груди, чуть дрогнули — как будто она слышала его даже во сне. Гарри взял её руку в свою и сидел так до полуночи, слушая, как за стенами шумит дождь и кто-то тихо плачет в темноте.