Протокол «Поттер»

***

Лондон был сер и промозгл. Сырой воздух щекотал лицо, тёплым ветром забирался под воротник, пока улицы блестели, как вымытые зеркала — в отражениях то и дело сновали фары. Второй день наблюдения за домом миссис Хейл тянулся так же глухо, как, впрочем, и первый. Ни одного лишнего движения. Ни одного незваного гостя. В машине было душно, хотя та и стояла в самом отдалённом и тёмном углу улицы — на этот раз за небольшим яблоневым садом и старыми, ржавыми гаражами. Лёгкий запах сигар въелся не только в кожаную обивку салона, но, казалось, и в них самих. За окном мерцали капли на стекле, и в какой-то момент Гарри задремал — не специально, конечно, а с искренней обидой на свой человеческий организм. Но сон сморил. Его голова упиралась в боковое стекло, дыхание оставляло на нём туманное пятно. Плечи затекли, правая рука немела. Даже во сне, коротком и странном, он видел тот же самый дождь — и в нём терялись чьи-то лица. Том молчал. Курил, не глядя на него, постукивая пальцами по передней панели автомобиля — мягко, почти заботливо. Гарри в полусне уловил этот ритм. Он звучал успокаивающе — не нервно и не раздражённо. Будто Том думал не о допросах и уликах, а о чём-то из старой, давно забытой жизни. — Пошли ко мне, — сказал Том, когда Гарри открыл глаза и устало потянулся. Голос был хрипловатым, глухим. — Тебе всё равно далеко ехать. Гарри моргнул, не сразу поняв, где они. Глаза зудели, в животе урчало. Он глянул в окно — тьма, хоть глаз выколи, и только редкие уличные фонари виднелись где-то вдалеке, возле самих домов. Поэтому Гарри кивнул. Конечно, только поэтому. — Только если ты ещё и покормить готов, — пробормотал он, пытаясь разогнуть шею. — Посмотрим.

***

Квартира встретила знакомой пустотой. Светлое дерево, идеально вытертые поверхности, ровные линии — и в этот раз даже ни одного случайного предмета. Всё было на своих местах, и это пугало сильнее прежнего. Гарри даже хотел пошутить о том, что Том навёл порядки исключительно ради него, но решил умолчать. Он прошёлся по коридору, привычно скользя взглядом по стенам — всё те же. И, что удивительно, в этот раз его уже не кольнуло воспоминанием о том самом поцелуе на кухне, в свете лампы и под звон дождя. Не кольнуло — потому что Гарри отыграл своё. Вчера вечером. Когда оставил Тома одного в машине — со сбившимся дыханием и глазами, в которых плавила ночь. А сам Том, как ни странно — ничего. Гарри не услышал от него ни укоризненных слов, ни намёков на свой вчерашний поступок. Только тонкий запах — тот, что плыл по квартире: чёрный перец, лист фиалки, амбра, кожа, лёгкий дым. Может, мускус? Пряный, холодный, тягучий — как и сам Том. Голова шла кругом. Том поднял указательный палец и ткнул им в сторону полуоткрытых дверей в ванную. Гарри прошёл, оставив за собой мокрые следы от кроссовок. Пол был тёплым. Мягкий свет, зеркала без отпечатков. Тишина здесь была глухой, как в подводной лодке — только капли, редкие и аккуратные, постукивали внутри душевой. На вешалке — свежее полотенце. Оно тоже пахло так. Он провёл рукой по краю раковины. Даже мыло — новое, без следов. Квартира выглядела так, словно её владелец готовился к побегу. И Гарри вдруг понял, что не знает, как Том выглядит по утрам. Спит ли он долго. Хмурится ли в зеркало. Смеётся ли сам над собой, когда смахивает пену для бритья с усталых рваных скул. Этих вещей не было ни в одном из их протоколов. Когда он вышел — в одежде Тома, которую тот любезно оставил на лямке двери: чёрные спортивные штаны, тёмно-коричневая футболка, чуть великоватая — на кухне уже пахло чесноком и соевым соусом. Том что-то помешивал на плите. Плита — газовая, пламя — голубое, ровное. — Я надеюсь, лапшу ты любишь, — бросил он, не оборачиваясь. — Люблю всё, что съедобно, — отозвался Гарри, проходя мимо и задевая плечом. В голосе — лёгкость. Он сам удивился. Почему-то Гарри был уверен, что Том готовить не умел и перебивался исключительно полуфабрикатами. На деле же в сковородке активно шкворчали овощи, немного курицы, лапша, специи и чуть кунжутного масла. Гарри пытался делать вид, что смотрит в документы, читает отчёты, но всё чаще ловил себя на том, что взгляд цепляется за широкие плечи и чёткие движения напротив. Он уловил, как Том иногда прикусывает губу, когда пробует что-то со сковороды. Как рука у него ложится на край стола — с хирургической точностью. Всё в нём было сдержанным, но Гарри уже научился видеть сквозь это. Читать между строк, пробиваться в самую глубь. И всё равно его тянуло. Как к ножу, лежащему лезвием вверх. Дом Тома ощущался как чужое тело: красивое, тихое, но полное угроз. Гарри знал — стоит дотронуться не так, и всё изменится. Когда Том подал тарелку, Гарри попробовал и присвистнул. — Бля, сказал бы раньше, что умеешь такое вытворять — я бы оказался тут намного быстрее! Том фыркнул. Почти поперхнулся. И впервые за последнее время — по-настоящему рассмеялся. Тихо, глухо, но так, что комната резко смягчилась. Свет от фуршетной лампы вдруг показался Гарри совсем тёплым, а дождь за окном — нежным и тихим. — Дай угадаю, — сказал Том, откашлившись. — Ты бы сразу в постель прыгнул? — Сейчас ты у меня нахуй прыгнешь, мудила. Хриплый смех и терпкий взгляд. Дальше они ели молча. В этой тишине уже не было вражды — только странное спокойствие. Гарри чувствовал: между ними медленно, но верно что-то застывает. — Смотри, — Том подвинул папку. — Один из старых протоколов Малфоя. Гарри подошёл ближе. Наклонился. Лист жёлтый, угол надорван. Его рука скользнула прямо возле чужой ладони. Та не отдёрнулась, так что они продолжили читать. Вместе. На полях — аккуратные пометки. Том писал тонкой ручкой с синим чернилом. Гарри заметил: у него красивый почерк, но он скачет между клетками — то вверх, то вниз. Позже, когда тарелки были пусты, Гарри устроился на полу, спиной к дивану. Тёплый свет лампы оставлял мягкие тени. На улице всё ещё моросило. Сквозь приоткрытое окно доносился шум проезжающих машин и запах мокрого асфальта. Том — в чёрной футболке и тёплых пижамных штанах, босиком — растянулся на диване, опершись на руку. Очки для чтения устало съехали на нос. Он моргнул медленно — и уснул. Гарри поднялся. Подошёл. Смотрел, как тот дышит — ровно, глубоко. Вечерний свет сдвинулся по его лицу. Тени были мягкими, будто кто-то рисовал акварелью по насквозь мокрой бумаге. Гарри заметил маленькую родинку у виска и усталую складку между густыми бровями — такую, что появляется, если часто и упорно их хмурить. Заметил длинные чёрные ресницы, что во сне гладко трепетали. Такие мелочи не принято видеть. Но Гарри — хотелось. Аккуратно снял очки в узкой оправе, вытащил из рук папку, кинув на неё укоризненный взгляд. Последняя страница была вся в пометках. Полустёртая строка: «файл 6R — утечка на южной границе?» Гарри тихо поставил папку на стол. Задержался. Его взгляд скользнул по лицу Тома. Прядь волос сбилась на висок. «Не ссы» — подумал Гарри и, медленно, потянулся чуть ближе. Пальцем заправил локон за ухо. Ладонь соскользнула к щеке. Погладила. И исчезла.

***

Проснулся он от звонка. Голова казалась тяжёлой, как никогда. Гарри уже было предвещал ужасную головную боль, но, по-видимому, грубо ошибался. Том уже был на ногах — сидел в кресле с ноутбуком. Домашняя одежда, растрёпанные волосы. И выглядел он... потрясающе. Спокойный, как будто этот утренний свет принадлежал только им. Боль как рукой сняло. Если бы не всё это — он бы накинулся на него прямо сейчас. Но покой был обманчив. Как ледник — гладкий, молчаливый, но с трещинами в толще. Гарри не знал, выдержит ли ещё одну ночь в этой квартире. Или, наоборот, выдержит ли, если больше никогда сюда не вернётся. Телефон продолжал вибрировать, разрушая тишину мерзким рингтоном. — Это Боунс, — сказал Том и протянул телефон. Голос у него был хриплый — только проснулся. — Мистер Поттер? Хейл исчезла! — донёсся громкий, раздражённый голос директора Боунс. — Камеры стёрты, а дом, за исключением пары следов, пуст. Кто-то узнал о слежке... — Когда? — выдавил Гарри, бросив испуганный взгляд на Тома. Нет, это невозможно. Он просто физически не мог быть причастен к исчезновению жены покойного агента Хоула. Том всю ночь был здесь, с ним. Но кто мог быть причастен — так это его старый добрый друг. Блядский Малфой. Блядское всё. — Примерно в полночь... Гарри пробормотал слова благодарности и сбросил вызов. Взглянул на Тома — тот изрядно побледнел. — Поехали. Сейчас. Переодевались молча. И не завтракали — не было времени. Гарри даже позволил себе немного расстроиться из-за этого. Он бы явно не отказался начать утро не со звонка директора и срочного дела по спасению чьей-то жизни, а, например, с тёплого завтрака. Как все нормальные люди: проснуться поздно, выспаться. Потянуться в постели и лениво побрести на кухню. Съесть очередную стряпню Тома. Да, он был бы не против. Гарри был бы не против даже оставить мягкий поцелуй в уголке чужих губ. Блять. Да он сама профессиональнось! Отдел должен гордиться таким верным работником. Том сунул ключ в замочную скважину, и дверь пронзительно заскрипела. Лифт скользил вниз. Стены были зеркальными, и отражения казались чуть искажёнными. Гарри избегал смотреть в своё. Но не брезговал пялиться на то, как смешно там кривится лицо Тома. Он смотрел в одну точку, пока внутри что-то медленно тянуло вниз — не лифт, нет. Его собственный вес. Слова сорвались, прежде чем он успел их как следует обдумать: — Мы просрали единственную подозреваемую. Блядь. Я должен был... — Гарри, молчи, — отрезал Том. — Ты ни при чём. — А кто тогда? — спросил Гарри. Слишком тихо. Том обернулся. Лицо — напряжённое, но взгляд — мягкий. Слишком мягкий. Таким не смотрят на коллег и напарников. — Узнаем. Обещаю. Двери лифта раскрылись. Они вышли из подъезда, и тёплый ветер ударил в лицо. Тусклый солнечный свет дрожал на мокром асфальте. Том открыл машину. — Водить умеешь? — короткий взгляд, почти раздражённый. — У меня ещё есть работа. — Он ткнул пальцем в экран ноутбука, который держал в руке. Гарри кивнул и сел за руль. Пробормотал тихое «ещё бы», но ответа, как и ожидал, не услышал. Том устроился на пассажирском, вполоборота: нога на ногу, ноутбук на коленях, пальцы двигались быстро, нервно — почти зло. Гарри заметил, как тот хмурит брови, сводит их к переносице. Как щёлкает клавишами с той же точностью, с какой кто-то собирал бы оружие. Гарри поправил зеркало заднего вида, хотя в нём ничего и не изменилось. Просто нужно было занять руки. Плечи саднило — от недосыпа, от напряжения, от того, что слишком часто приходилось держать себя в руках. Ладони вспотели, и он вытер их о ткань сиденья — незаметно, почти что с досадой. Навигатор мигал синим, подсвечивая маршрут сквозь редкий дождь. Том бросал короткие фразы — адреса, фамилии, список контактов. Где-то на заднем сиденье побрякивала пустая бутылка из-под воды — от каждого поворота, назойливо и неритмично. Из переулка тянуло ржавым железом и чем-то копчёным. Машина скользила по мокрому городу, и на секунду показалось: они не едут, а тонут. И всё равно Гарри чувствовал — что-то пошло не так. Пропажа Хейл и стёртые камеры. Кто-то знал. Кто-то следил и за ними тоже. И в этой новой тишине Гарри вдруг понял: ему страшно не только за дело. Не только за себя, в конце концов. Он не должен был касаться. Не должен был думать. Но воспоминание о той ночи — тёплой и по-странному родной — преследовало его сильнее, чем ошибка в операции. Он не знал, что страшнее — быть втянутым в чужую проблему или позволить себе хотеть, чтобы та стала его личной. Потому что теперь он не мог отличить, где заканчивается операция — и начинается человек. Человек рядом с ним. Том, мать его, Риддл. Гарри вдавил педаль газа. А Том молчал. Но теперь их молчание звучало совсем иначе. В нём было всё: и запах тёплого полотенца, и солоноватый вкус чужих губ, и звук пальцев, нервно постукивающих по крышке ноутбука. Всё, что нельзя было назвать. Но можно было почувствовать. И Гарри чувствовал.