Протокол «Поттер»

***

Уоппинг, Лондон.

Сквозь вязкую пелену утреннего тумана город казался выжатым, уставшим. Мокрые стены старого склада дышали гарью, облезлой краской и беспробудной сыростью. Асфальт поблёскивал, автомобили лениво шуршали по лужам, оставляя за собой хвосты глухих звуков. Они прошли под аркой. Охрана молча переглянулась и кивнула. Внутри — свинцовая тишина. Пахло пылью, ржавым металлом и чем-то острым, возможно, хлором. Воздух был липким, с вкраплениями чего-то ещё — тошнотворно сладкого. Гарри это зловоние знал слишком хорошо. Временная секция была окружена изоляционным материалом: пластиковые стены, скотч по швам, лампы на штативах. Свет бил в глаза, мигал, словно сами лампы дрожали. Холод щипал лицо и пробирался под одежду. Гарри ощутил, как влага скапливается на ресницах, а холодный пот медленно ползёт вниз по позвоночнику, впитываясь в ткань старой рубашки. Контейнер, в котором прежде находилось тело, выглядел как замершая камера: белый свет обнажал каждый след — изморозь на стене, застывшую каплю на металлическом полу, пустой шприц в углу, обозначенный как улика. Металлический привкус плотно засел на языке. Стены едва уловимо звенели от шагов, и каждый звук казался до боли неуместным. Тишина здесь была плотной, вязкой. Она вводила в странное, пограничное состояние. Один из оперативников в бахилах поскользнулся на луже и чертыхнулся. Даже это прозвучало приглушённо, будто под слоем хорошей шумоизоляции. Тело лежало на металлическом поддоне, скрюченное, словно смерть застала его в попытке вырваться. И не простила такого своеволия. Следы пыток — сухие, аккуратные, по большей части безэмоциональные. Как работа, а не месть. Хейл пал жертвой случайности. Был одним из тысячи возможных. На губах — запёкшаяся кровь. Гарри опустился на корточки. Колени тут же заныли от холода — бетон был ледяным, как надгробный камень. Пальцы в медицинских перчатках сжались — латекс с хрустом натянулся, а суставы будто хрустнули изнутри. Он всматривался, пытался разглядеть что-то между строк. Брови сдвинулись к переносице. Сердце билось высоко в горле, будто стремилось вырваться наружу. — Поддержание низкой температуры, ограниченный доступ кислорода, — раздался сверху сухой голос Тома. Будто с небес. — Классический способ консервирования. Почти музейный. Раньше так хранили разве что образцы тканей. Гарри выпрямился. Несколько секунд смотрел на тело, потом — на Тома. Плечи Риддла были прямыми, взгляд — отстранённым. Гарри искал обман в прищуре, в напряжённых скулах, в дрожащих желваках под кожей. Но ничего не было. Он не трогал улики, даже не делал заметок. Просто стоял, будто уже знал всё, что нужно. И всё же — Гарри заметил. На долю секунды угол губ Тома дёрнулся. Не усмешка — скорее судорога. Как если бы он слишком долго держал лицо. В глазах мелькнуло что-то быстрое и незаметное. Будто тело было не уликой, а проклятой картой, которую Риддл мог читать вслепую. Только делиться своими наблюдениями отказывался. Гарри подошёл ближе, наклонился. Его подбородок лёг Тому на плечо, дыхание коснулось шеи — тёплое, тяжёлое. Как жест близости. А может, это и был он. Главное — обескуражить. Ненавязчиво. А ещё, желательно, не вызвать пылкого интереса у коллег. — Ты знал, что он был внутри? Холодно, с ощутимым давлением. Том не шелохнулся. Только скользкий вдох. — Если бы знал — мы бы его не нашли, — отозвался он тихо. Голос ровный. Почти. Но под ним, как подо льдом, — дрожь. Морось замалчиваемых процессов, о которых он и не собирался говорить.

***

Том сел за руль, молча завёл двигатель. Салон служебной машины — всё тот же. Плотный воздух наполнился смесью дешёвого освежителя в форме ёлочки и дождя. Кожаная обивка, как кроткая любовница, впитала в себя старый запах сигар. Обогреватель гудел, окна запотели, лобовое стекло мутно отражало чужие лица. Гарри смотрел на своё расплывшееся отражение. Оно казалось чужим. Как будто он сидел здесь не как агент, а как подсудимый. И ждал, что сейчас его будут допрашивать самым что ни на есть нелегальным способом. Только вот адвокат ему был не нужен. Он чувствовал себя загнанным в угол — хотя, по сути, ничего не происходило. И именно это было хуже всего. Радио шипело. Ведущий бубнил о ценах на топливо, экономическом кризисе и курсе валют. Том держал на коленях потрёпанный блокнот и что-то коротко помечал. Пальцы двигались быстро, машинально. Значит, рабочий ритм. Гарри не выдержал. — Блять, — выдохнул он. — Я не понимаю. Вчера ты... — Поттер, — не поднимая глаз, сказал Том. — Это не имеет отношения к делу. Будь добр, сосредоточься на важном. — На важном?! Ладонь Гарри мгновенно оказалась на его плече. Через мокрое пальто — холодное, насквозь промокшее. Почему не снимаешь? Боишься обнажить своё гнилое нутро ещё хоть на миллиметр, да, Риддл? Гарри дёрнул его на себя. Вторая рука сжала галстук. Красивый, тёмно-красный. Дорогой, мать его. Блокнот с глухим шлепком упал на коврик, следом — ручка. — Я задушу тебя прямо сейчас, мудила, — прошипел Гарри. Лицо к лицу. Дыхание — горячее, рваное, щекотало щёки. Глаза метались — по скулам, по губам. Сука, как близко. Сердце билось так громко, что его, казалось, могли услышать снаружи. Пальцы дрожали. Виски пульсировали. Том не сопротивлялся. Смотрел из-под опущенных ресниц — на удивление спокойно. Голос вышел хриплым: — Не сейчас. Пойми, я не... — Понять?! — В груди вскипела ярость. Она жгла изнутри, прожигала дыру в мозгу. — Ты не представляешь, во что ввязываешься. — Так просвяти меня, — Гарри склонился ближе. Этот ублюдок и так сидел у него под кожей. Почему бы не ответить тем же? Пальцы побелели — готовы были в любой момент сжаться в кулаки. Он был на грани. Сейчас или никогда. Между их лицами — миллиметры. Он чувствовал, как нарочито спокойно дышит Том, как его взгляд скользит по губам. Пространство между ними дрожало, пульсировало, грозило разрядом. И тут — резкий писк телефона. Старый, противный рингтон. Гарри вздрогнул. Снаружи кто-то замахал рукой, выкрикивая что-то. Голос был неразборчив, но весьма настойчив. — Что там? — спросил он, отступая. — Они что-то нашли, — глухо ответил Том, поправляя галстук, смахивая складки на рубашке и заодно — прикосновения Гарри.

***

За складом, рядом с контейнером, под бетонной балкой — чужой след. Письмо. Бумага старая, но на удивление хорошего качества. Символы — зашифрованные. Ни отпечатков, ни следов влаги. Но бумага отдавала теплом — её только что держали. Оперативники переговаривались: — У нас был код доступа только на три контейнера. Этот не числится. — Мать его... ещё один? Кто-то нервно фыркнул. Гарри не слушал. Он смотрел на Риддла. А Том смотрел на письмо. Долго. Его лицо темнело с каждым знаком. Наконец он сжал ладони. — Это предупреждение, — сказал он и нехотя положил улику на место. — От кого? Ответа не последовало. Том отвернулся, медленно вдохнул. Напряжение в его плечах будто гудело в воздухе. Гарри смотрел на него — и понимал. Малфой. Сукин сын. Между ним и Риддлом что-то есть. Что-то гнилое, скрытое под слоями протоколов и многих лет отчётов. И теперь это просочилось в дело. В них.

***

По дороге обратно они почти не разговаривали. Лондон за окном казался чужим — зябким, мокрым, словно происходящее тащилось под плёнкой. Серебристый «Ягуар» пересекал мост. Фары выхватывали из тумана силуэты промокших автобусов и запотевшие окна круглосуточных магазинов. Гарри кутается в ворот куртки. Том молчит, сжимает руль обеими руками — пальцы побелели, костяшки резко проступили, будто на анатомической иллюстрации. Он не включает радио. Даже не курит. Наконец они съезжают с основной дороги, минуют складской район, утыканный бетонными блоками и ржавыми воротами. Том замедляется у одного из ангаров — металлического, с облупленной краской, заколоченными окнами и полуоторванной вывеской, которую почти невозможно прочитать. Камер нет. Только ржавый замок, который Том открывает одним из старых ключей. — То самое место, где вы с Малфоем работали? — спрашивает Гарри, выходя первым. Под ногами хлюпает грязь — Частично. Остальное — не для протокола, — отвечает Том, доставая из багажника старый кейс. Папки, планшеты, пара списанных диктофонов. Он кивает: за ним, внутрь. Ангар пуст — кроме металлического стола, пары табуретов и облупленного старого шкафа в углу. Сквозь крышу капает. Пахнет старыми тросами и немного плесенью. Том включает переносную лампу — тёплый свет выхватывает ржавчину и затёртые наклейки на кейсе. Он раскладывает схемы: маршруты, даты, номера контейнеров. Гарри видит перечёркнутые имена, стрелки, пометки красной ручкой. Но многое — вырезано. Или вырвано. Некоторые страницы заканчиваются обрывками. След теряется. — Хочешь сказать, что виноват Малфой? — Полагаю, не он один. Тишина. Только стук дождя по железной крыше. Гарри смотрит на Тома — тот выглядит усталым, уже не таким безупречным, как утром, когда заявился в офис с опозданием. Волосы прилипли к вискам, ворот рубашки сбился набок. В пальцах чувствуется вековое напряжение. — Пошли перекурим, — неожиданно говорит Том. — Тут снаружи навес есть. У навеса пахнет мокрым металлом и табаком. Причём разным. Гарри легко различает привычную вишнёвую гладь и откуда не возьмись — терпкий, ванильный смрад. Том прикуривает — сигара, та же, что и всегда. Гарри прислоняется к стене, роется по карманам от нечего делать. Достаёт мятую бумажку — список покупок и напоминание: «покормить рыб». — Ты когда-нибудь жалел, что связался с ним? — спрашивает Гарри. — С Малфоем? Тот молчит. Потом кивает: — Нет. Я давно понял, что он заигрался, но разрешал ему продолжать. Гарри сжимает ворот куртки. Мокрый, зябкий вечер. Между ними — глухая тишина. Та, из которой не выбраться просто так. Том курит, глядя в сторону. Гарри поворачивается к нему, плечом почти касается. Не специально — но и не случайно. Молчит. Но не уходит. И не спрашивает больше. Потому что главное — уже понято. Остальное можно прочесть в очередной промозглой папке.

***

Они возвращаются внутрь. В ангаре сыро, но под лампой кажется теплее. На металлическом столе расползаются бумаги — неаккуратно, с рабочим скептицизмом. Гарри садится на край табурета, скрещивает руки. Том молча протягивает ему одну из папок. Тяжёлая, с пережатыми краями, будто ею кто-то зло и давно хлопал по столу. Гарри листает: схемы перевозок, спутниковые снимки, фрагменты прослушки. Всё подписано: «Э. С.» Гарри понимает не сразу. В некоторых местах надписи зачёркнуты другими чернилами. Несколько страниц словно нарочно затёрты пальцами, оставив мутные, нервные следы. — Это всё, что осталось? — Гарри щёлкает диктофоном. Приглушённый писк — пусто. — Нет, — отвечает Том немного устало. — Это всё, что можно показать. Он отходит к ящику в углу, достаёт термос — старый, армейский. Наливает в небольшие жестяные кружки что-то горячее. Передаёт одну Гарри. — Чай? Гарри нюхает. Улыбается немного нервно. — Это что, ромашка? — И немного виски. Для равновесия. Они сидят, каждый со своей кружкой, молча. На стене слабо вибрирует тень от лампы. Гарри снова берёт папку. На внутреннем кармашке наклеен кусок старого скотча, под ним — выцветшая карточка с той самой пресловутой подписью. Ни имени, ни номера. — Это он? — спрашивает Гарри. — Информатор, которого убили? Том медлит. Кивает. — Ну, навёл же старый пёс шумихи. Мы с ним сотрудничали, ты в курсе. Эльберт знал, как пройти вглубь, и видел, кто за кем идёт. Обычная тюремная крыса. Но слишком много начал догадываться. Может, пригрозил не тем людям. — А ты? Догадываешься? Том поднимает взгляд. Долгий и будто обнажённый. — Я знал с самого начала. Немая пауза. Гарри вжимается плечами в ворот куртки, будто от холода, хотя дождь сюда не пробивается — разве что сырость, разлитая в воздухе. Том стоит, прижавшись бедром к краю стола. Влажная рубашка подсохла, но волосы всё ещё кажутся влажными. Он выглядит почти уязвимо — но только почти. Как будто напряжение, поселившееся в нём, выверено точно, как прицел. Гарри медленно поднимается. — Значит, ты знал, что всё не чисто, но продолжал его прикрывать. — А что бы ты сделал? — Я не ты. — Гарри фыркает, уставившись на грязный потолок. Ответ висит в воздухе. Том гасит сигару о крышку термоса, бросает её в пакет. Гарри вдруг резко — почти импульсивно — тянет его за ворот, ближе. И говорит тихо: — Но теперь я в этом замешан. Так что слушай внимательно, Риддл. — Гарри вздыхает, будто это поможет выровнять дыхание. — Если ты ещё хоть раз попытаешься наебать меня — я первым тебя сдам. Том не отступает. Только наклоняет голову чуть ближе. Глаза у него тёмные, как мокрый асфальт. Не мигают. — Ну что ж... Добро пожаловать в дело, Поттер. Снаружи снова начинает моросить. Где-то вдали рычит чей-то старый мотор. Внутри — тихо, будто это место дышит старой тайной. Они остаются, окружённые коробками, схемами и влажным воздухом. Двое — наедине с чужой игрой. И, возможно, уже со своей.