Иней на пепле

«— Ты что, мне не веришь? — Верю. Но ведь нет ничего плохого, чтобы убедиться ещё раз?»

После того как Ие-чан встал, я помогала ему привести себя в порядок. Гипс на руке явно доставлял ребенку неудобства, но после предложения расписать его фломастерами брат перестал воспринимать это как трагедию. Даже с учётом затянувшихся утренних процедур нам пришлось немного подождать наверху, прежде чем спускаться к завтраку. Ни мне, ни Амелии не хотелось, чтобы Ие-чан видел кровь. За стол мы все садились в какой-то странной атмосфере. Запах еды в помещении мешался с резким запахом хлорки. — А где мама? — Иетсуна недоуменно огляделся. Видимо, только сейчас заметил, что на столе всего три тарелки. У меня не было желания отвечать. Да и всё, что я знала, было со слов Амелии. — Она немного поранилась, так что я отвела её в больницу. Сейчас с ней всё уже хорошо. — На пару секунд Мей нерешительно замолчала, но потом всё же продолжила. — Но ей нужно будет пробыть там ещё какое-то время. — Поранилась? Как? — Это… произошло случайно. Я нахмурилась и решила вмешаться в разговор: — Какое-то время? Это сколько? — Мм, я не знаю, Ёши. Тут уж как доктор скажет. Ясно. Ничего нового. По количеству крови итак было ясно, что рана серьёзная. Взгляд скользнул в сторону; продолжать расспрашивать я не видела смысла. Но Ие-чан, очевидно, был со мной не согласен. — А мы можем её навестить? — Я не думаю, что это хорошая идея. Ей необходим отдых сейчас. На этом разговор закончился. За столом повисла тишина, которую прерывали лишь звуки столовых приборов. Не то чтобы у кого-то был аппетит, но нужно же делать вид, что всё в порядке. Мой скользящий взгляд упал на книгу на кухонной тумбе, прямо рядом с плитой. Между её страниц отчётливо виднелась закладка, и в голове всплыл вчерашний вечер. Кажется, тогда, перед моим приходом, Нана читала что-то. Удивительно, что после той истерики она нашла в себе силы и желание позаботиться о закладке. Хотя я же позаботилась о том, чтобы раздеться перед тем, как прыгать в озеро. Рука со всей силы сжалась на вилке, так что столовый прибор на всякий случай пришлось отложить. Мысль была не то чтобы неожиданной или новой, просто… неприятной. Даже несмотря на то что она объясняла утреннее происшествие. Но если эта теория верна… Не могу сказать, что чувствую себя виноватой. Я не создавала все эти обстоятельства, лишь… …стала последней каплей. В горле застрял горький смешок. Мне не стоило так себя вести с ней. Я не должна была давить, кричать, переходить черту. Не потому что ситуация была неподходящей, а потому что от Наны в ней ничего не зависело. По сути я просто сорвалась на ней. И я даже не знаю, как ко всему этому относиться. Нана ведь, кажется, поступила так же, как и я — отказалась жить в ситуации, из которой не могла выйти. Хотя… нет. Не так же. Я позаботилась о том, чтобы мне не мешали, чтобы меня не спасли. Чтобы моё мёртвое тело случайно не обнаружил шестилетний ребёнок. Амелия, конечно, чаще встаёт раньше, чем мы с Ие-чаном, но далеко не всегда. Мы могли найти Нану мёртвой на кухне. И после этого… насколько я плохой человек, если сочувствие у меня вызывает не то, что Нана, вероятно, пыталась покончить с собой, а то, что у неё не получилось?  Я бы на её месте… была в ярости и отчаянии.  Мой взгляд снова скользнул по кухне, Ие-чан жевал что-то с задумчивым видом, Амелия не поднимала взгляд от тарелки.  Нану ведь не только остановили, но и оставили в больнице после этого на неопределённый срок. Интересно, правда, в какой больнице. Вроде как после первой попытки есть какой-то период, в котором высок шанс рецидива, и нужен круглосуточный присмотр. К горлу подкралась тошнота. Я не понимаю такое. Просто не могу поставить ценность жизни человека в своей системе координат выше, чем его мнение об этой самой жизни. Если человек не опасен для общества и сам не принял такое решение… Помещать его в психологический диспансер — что-то за гранью жестокости.

***

После окончания приёма пищи, или, вернее, после окончания молчаливой медитации над тарелками, Амелия напомнила нам, что скоро придёт Такахаси-сенсей. Так оно и произошло.  Всё это время я продолжала делать успехи в японском. И, по заверению учительницы, уже почти освоила программу средней школы. Звучало крайне лестно. Однако, смотря правде в глаза, даже с чтением у меня порой случались проблемы. О письме страшно было даже говорить. Самое абсурдное, что Такахаси-сенсей утверждала, что это совершенно нормально. В смысле не только для такой вот гениальной меня, которая девять лет учёбы уложила в меньше чем год. А вообще. Нормально для учеников средней школы, пятнадцатилетних подростков, иметь проблемы с чтением чего-то серьёзнее манги*. Эта информация одновременно подбадривала и пугала. Так что напор в обучении я особо не сбавляла. Уроки прошли относительно спокойно, пусть мне и было сложно сосредоточиться. Но в целом я потихоньку начала приходить в себя. Несмотря на всю окружающую меня херню и мрачные мысли, прямо сейчас и прямо здесь всё спокойно. И этим надо пользоваться. Например, поиграть с братом или почитать. Или подумать о пламени. Последняя идея сама по себе сквозила концентрированным удовольствием и быстро вытеснила из моей головы всё остальное. Конечно, я не планирую сегодня возвращаться в лес. Пусть физического недомогания у меня нет, но на всякий случай телу стоит дать передышку. Да и эмоционально я не готова к новым подвигам. Но обдумывать произошедшее мне это не мешает. Например, почему я не вырубилась? Единственное логичное объяснение, которое у меня есть: пламя не просто поддерживает тело в сознании, а даёт ему силы. Работает буквально как топливо и допинг, замена сна, пищи и тренировок. По крайней мере в аниме Тсунаёши-кун творил в гиперрежиме то, на что не был способен в обычном состоянии. Да и усталости вроде не ощущал после. Только если его не били в процессе. Что ж, тогда пока так и запишем в мою воображаемую тетрадочку воображаемым карандашиком. Почему карандашиком, а не ручечкой? Во-первых, «ручечка» звучит странно. Во-вторых, всё, что у меня есть, — это собственный опыт и воспоминания о аниме и фанфиках. И так как это невероятно надёжные источники, информацию из них обязательно нужно выделять особым образом. Угу.  Пометкой «Помни что это может быть абсолютной херней!».  Кхм. Ладно. Вернёмся к делу. Почему я смогла зажечь пламя лишь… ну, уже получается, вчера? Почему три месяца тренировок до этого не дали никакого результата? Я ведь рисковала своей жизнью во время походов в лес, когда чуть не улетела с обрыва, или когда почти упала животом на острый обломок ствола. Да банально когда барахталась в холодной воде! Но сработало только после того, как я второй раз зашла в озеро. Причём именно зашла, а не полностью окунулась. Тогда дело просто в воле и решимости? Но я уже думала об этом. Я медитировала, размышляя о важных для меня вещах. Преодолевала себя, трогая грёбаных насекомых! Да и вообще, о какой воле шла речь, когда я валялась без сознания и видела тот «сон» со сгоревшим деревом? Я в тот момент вообще ничего не соображала, поэтому стремлений никаких по идее у меня быть не могло. Ну, по крайней мере стремлений, связанных с бедным деревом. Почему я вообще его сожгла? Голова встретилась с мягким ворсом ковра. Я помассировала виски, стараясь отвлечься от начавшейся головной боли. Вернёмся на шаг назад. Когда у меня активировалось пламя? Первый раз — когда я лежала в больнице без сознания, и со мной происходило… ну чем бы это ни было, путь будет «попадание». Второй раз — когда я, вымотанная и физически, и морально заходила в озеро. Когда активировалось пламя у Тсунаёши-куна? Когда Реборн стрелял в него своими пульками, и Тсунаёши-кун ощущал, как умирает. То есть… дело в состоянии при смерти? В смысле, очевидно, есть некая разница между условной клинической смертью и пулей, пролетевшей в сантиметре от головы. Хотя казалось бы и то, и то «чуть не умер». Но в первом случае ты длительное время находишься в пограничном состоянии, а во втором оно проходит мимо тебя. Звучит… логично, насколько это вообще возможно. Но каким образом тогда пламя зажигали все остальные? Реборн, хранители Тсунаёши-куна, Вария и так далее? Они-то пульками не пользовались. И не топились. Да и Тсунаёши-кун со временем отказался от пуль… Со временем. Я подскочила на месте. В голове заскрипели шестерёнки. Мысли потекли стремительным потоком. Мало ли какие костыли применяют в начале пути. Не надо сравнивать первые шаги с продвинутым использованием. Опытные пламенные явно просто нарабатывают себе некий рефлекс. Но тогда… Тогда вопрос не может быть в состоянии тела. Он в состоянии разума! В понимании, что смерть близко. Что ты буквально смотришь ей в глаза! Я сидела посреди комнаты на полу, раз за разом прокручивая в голове эту логическую цепочку, проверяя её на цельность и стараясь запомнить каждую деталь. В конце концов, пока это самое разумное, до чего я смогла додуматься. Тело само потянулось в сторону шкафчика с альбомом и карандашами, но…  Кхм.  Лучше не надо.  Как говорится, воображаемая тетрадочка, и воображаемый карандашик мне в помощь. 

***

Из весьма приятных мыслей о пламени меня вырвал телефонный звонок. В моём мобильном было ровно четыре номера. Нана в больнице, Амелия и Ие-чан со мной дома. Остался… Иемицу. В животе разверзлась чёрная дыра. Не как обычно. В этот раз меня начало трясти. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Ой, да ладно… мне в любом случае придётся рано или поздно с ним поговорить, ведь так? Да и что он мне сделает? Для него ничего же не произошло… подумаешь, повесила трубку, когда он с Ие-чаном разговаривал… Мне шесть лет. Нет причин для паники. Правда? Звонок завершился. Моё тело рефлекторно сжалось. Спустя долгих десять секунд мелодия заиграла по новой. Пальцы дрожали, когда я брала в руки мобильник. — Алло. — Привет, солнышко! Как ты? Голос Иемицу был привычно радостно-дружелюбным. Мой стелился безликим шёпотом. — Хорошо… — Я слышал, мама немного поранилась, ты не испугалась? — Нет. — Вот и умница. Ей нужно будет немного побыть в больнице, чтобы восстановиться. Не обижайся на неё, хорошо? — Ага… В трубке повисла небольшая тишина. — Ах да, кстати, я всё никак не могу дозвониться до Иетсуны. Не знаешь, как он там? — Иемицу тепло и чуть неловко посмеялся. Я сглотнула. В голове зароились мысли. Знакомые такие. Они пролетали в моей голове столько раз за последние сутки. Он меня не послушает. Конечно. Что ему слова ребёнка? Что ему жена, чуть не совершившая самоубийство? Он на насилие в отношении собственного сына глаза закрывает. Или вовсе поощряет. Но всё же… он же мне ничего не сделает…? Ему это невыгодно? А я… я должна хотя бы попытаться. Просто чтобы иметь возможность смотреть брату в глаза. Просто чтобы раз и навсегда похоронить мысль, что словами в этой семье можно что-то решить. Блядь. Прыгать со скалы было менее страшно. — Я забрала его телефон. В ушах зазвенело. — Хм? Зачем? — Иемицу не звучал злым, просто удивлённым. — Он плакал. — Да, на тренировке произошёл несчастный случай… Я перебила: — Ему сломали руку. Сердце стучало, руки ходили ходуном. Иемицу на секунду замолчал, а потом: — Ёши, солнышко, на тренировках такое бывает… — Всё тот же тон. Как будто всё в порядке. Словно пластинка заела. Губы дёрнулись. Я сбросила вызов. Телефон отлетел в сторону, как ядовитая змея. Горло сдавило удушье. По щекам потекли слёзы.