Иней на пепле

«…стал последней каплей.»

Пламя было. Скорее всего. Блядь. Затылок врезался в бортик кровати. Я сидела возле неё на полу. Комендантский час давно прошёл, и в комнате, как и за окном, царил мрак. Можно сколько угодно ходить вокруг да около этой темы. Придумывать иные варианты. Что это совпадение. Что я выдаю желаемое за действительное. Что есть другое, простое и логичное объяснение. И я бы так и поступила… И я так поступаю прямо сейчас. Не позволяю ложной надежде разрушить себя. Потому что много раз видела, насколько люди становятся одержимы, когда начинают по-настоящему верить в чудо. Как раз за разом рассчитывают на то, что не способно произойти. И как чувствуют себя после этого: преданными, разбитыми, ранеными. Я не хочу так же. Мои пальцы надавили на солнечное сплетение, стремясь перебить охватившую моё тело мерзкую дрожь. Но отрицать сейчас — это идти против разума и здравого смысла! Я уже помню то, что помнить не должна. Я уже уверена в том, что в этом мире есть пламя. Так к чему придумывать оправдания? То дерево сожгла я. Наверное. Это не точно. Я могу ошибаться. Вдох — выдох. Ладно. Пусть будет так. Гипотетически. Если это дерево сожгла я. То… что? То видение приснилось мне-мне, а не мне-только-Тсунаёши. То есть это было уже после печати, и пламя всё равно работало. Тогда в чём проблема? Я… не так тренируюсь? Но я уже перепробовала всё, что только приходило мне в голову. И классическое «почувствуй силу», и «преодолей себя», и «окажись в ситуации, опасной для жизни». Вот только когда я кубарем катилась с горы, мою голову занимали мысли, как мне выжить и не стать инвалидом, а не то, что я что-то там не успела сделать. Получается, остаётся только гипотеза с реальной смертью? Но у меня нет пуль возрождения! И пистолета, из которого ими можно пулять, тоже нет. Да и мир не заканчивается на оригинальном Тсунаёши-куне. Не у всех есть наставник-аркабалено. Но пламенных в аниме всё равно хватало. Значит, можно как-то без этого. Только я не знаю как… Пальцы с силой зарылись в волосы. Я опять вернулась к началу. Мне бы остановиться. Наощупь забраться в кровать и наконец уснуть. Вот только разум не желал затихать. Мысли в голове продолжали роиться вокруг одной темы, в ушах стоял шум. И тело отказывалось отключаться. Я сидела так всю ночь. В комнату стали прокрадываться солнечные лучи, в коридоре начали звучать шаги. Но меня всё не отпускало. Я не могла себя успокоить.

***

— Тсу-чан? Иетсуна. Такое обращение использует только он ко мне, или я к нему, чтобы не путаться. Вот к чему ведёт родительская оригинальность. Кто вообще решил, что общие слоги в имени — это прикольно? — Ёши-чан! Меня схватили за плечо, потрясли, и я зашипела, тут же отцепив от себя чужую конечность. Голова нещадно болела, в теле чувствовалась жуткая слабость. Глаза я открывать отказывалась принципиально. — Ие-чан, давай позже. — Но я хочу рассказать! У меня на тренировке… — Иетсуна! Вдох — выдох. Сколько сейчас вообще времени? Должно быть, уже вторая половина дня, раз брат уже ходил на занятие. Я провела ладонями по лицу, стараясь сфокусироваться, чтобы выдать хотя бы относительно приличную фразу. — Ие-чан, мы поговорим позже. Будь добр, не трогай меня сейчас. — Но…! — Ие-чан затих на секунду, а затем обиженно выкрикнул: — Ну и ладно! Ну и сиди тут! Я услышала быстро отдаляющиеся шаги. На плечи тут же обрушилось чувство вины. Спустя пару минут из соседней комнаты послышались всхлипы. Блядь. Схватив первую попавшуюся мягкую игрушку, я отправила её в стену. Ладно. За окном уже темнеет, осталось недолго. Надо извиниться перед братом и успокоить его. Потом как-нибудь обговорим, что если человек говорит «не сейчас», это значит именно «не сейчас». Вдох — выдох. Он ребёнок, он пока этого не знает. Ему сначала нужно научиться. Пошатываясь, я встала, преодолела порог своей комнаты и направилась к Ие-чану. Тот оставил все двери нараспашку, так что мне прекрасно было слышно, что происходит за стенкой. — Он меня ударил! Я замерла на месте. Повисла небольшая пауза, после чего Иетсуна продолжил говорить так, будто бы отвечал кому-то. — Я больше не хочу! Это сложно! В каком-то тумане я заглянула внутрь, и мне предстала логичная сцена, как брат говорит по телефону. Но взгляд зацепился за другое. Гипс на руке. Что-то внутри треснуло. Я быстро преодолела комнату, забрала телефон, отключила вызов, а после и само устройство. Повисла тишина. Иетсуна непонимающе смотрел на меня заплаканными глазами. — Ие-чан, прости. Сердце стучало где-то в горле, адреналин, текущий по венам вместо крови, прогнал всякую сонливость. Я тяжело сглотнула. — Расскажи, пожалуйста, что произошло? Я очень не хотела верить в то, что упрямо твердил мой мозг. — Он это специально. Сам сказал! — Кто специально? Что сказал? — Тренер. — Иетсуна шмыгнул. — Он сказал, как надо… Я сделал! Держал изо всех сил. Я правда, правда, правда старался! Ие-чан отчаянно вцепился в мою руку, продолжая плакать. В горле отчего-то пересохло. — Я верю. Ие-чан, я знаю, что ты сделал всё, что было в твоих силах. — Да! Я прикладывал все силы! Я старался делать «то, что мне важно»! Я вздрогнула. С губ рвались ругательства. Пальцы сжались сами собой. Никаких больше философских бесед с детьми. Они, оказывается, имеют свойство слушать и запоминать то, что им говорят. Ие-чан отпустил мою руку и сделал полшага назад. — Тренер сказал мне сделать так… — Иетсуна начал показывать мне жестами то, что ему было сложно объяснить вслух. Махал руками, полностью игнорируя свой гипс. Сердце тревожно сжалось. — И я потом так… А потом его меч на мою руку… и вот. — Тебе больно? — А? Ну было… но сейчас уже нет. Хорошо. Видимо, ему дали обезболивающее. Ие-чан шмыгнул. Его плечи опустились.  Я сделала шаг вперёд и нерешительно коснулась его плеча. Он сам уткнулся лицом мне в ключицу и вцепился пальцами здоровой руки в мою спину. Хотелось что-то сказать, но, как ни старалась, вымолвить удалось лишь никчёмное: — Мне жаль. Ие-чан покрепче прижался ко мне, после чего расстроенно выдал: — Папа сказал, что это нормально…

***

Посидев с Ие-чаном ещё полчаса, я помогла ему умыться, переодеться и уложила спать. Ребёнок явно переутомился, да и лекарства могли вызвать сонливость. Сбитый режим — это, конечно, нехорошо, но брату необходим отдых. Мне вообще-то тоже. Только вот следовать хорошему примеру я не собиралась. Меня трясло. Иемицу… грёбаный ублюдок. А если бы я не пришла вовремя? Если бы не отключила звонок? Какого хрена он пытался внушить ребёнку, что это нормально, когда его бьют?! И ведь, сейчас это меньшая из проблем. Меня душили мысли и подозрения, которые появились, как только я поняла, что Ие-чан в принципе позвонил с этим вопросом отцу. Эти… занятия — это точно детский кружок? Голова была ватная, но я постаралась вспомнить. Ие-чан начал искать секцию по вкусу ещё весной. Но на фехтование стал активно ходить только во второй половине лета. Сразу после окончания сезона дождей, потому что до этого нас на улицу одних не отпускали. А Иемицу звонить нам начал после своего дня рождения, то есть через две недели после начала лета. Ну, собственно, моё мнение не изменилось. Иемицу — грёбаный ублюдок. Имеющий власть над нашими жизнями ублюдок. Я залезла пальцами под рукав домашней кофты и до боли сжала свою кожу. Потребовалось несколько минут, чтобы прийти в пригодное состояние, и я, вцепившись в перила, стала спускаться на первый этаж. Я знаю, что это отвратительная идея. Что я сейчас не в состоянии контролировать то, что вырывается из моего рта. Я точно пожалею. Но это моя последняя надежда. Если Иемицу всё это подстроил так, чтобы выглядело убедительно и пристойно… Может, это ещё можно переиграть? Может, если поднять шум, убедить Нану… всё это остановится? Вдох — выдох. Я зашла на кухню. — Ие-чану сломали руку. Нана вздрогнула, её глаза округлились. — Что…? Девушка сидела за кухонным столом, на нём лежала книга. Свет был включён лишь частично. И при таком освещении хрупкая, шокированная Нана выглядела как оленёнок, застывший в свете фар. Она не знала? — Тренер сломал ему руку. Занятия нужно прекратить. — Я… нет, это… — Глаза девушки тревожно заблестели. — Это не может быть так. Ты, наверное, что-то путаешь… Как он? Я пойду… Извини, Ёши-чан, мне нужно сходить к Ие-чану. Спасибо, что рассказала. — Она спрятала взгляд, резко поднялась и обошла стол. — Он спит. Нана замерла. Сжалась. Её голос стал жалким.  — Но я всё равно… — Не нужно его будить. Ему нужен отдых. — А мне нужен ответ прямо сейчас, пока Нана не включила своё отрицание реальности на полную.  — Ёши-чан… — Ему сломали руку. Тренировки, очевидно, небезопасны. Отмени их. Нана вцепилась в рукав своей кофты изо всех сил. Спустя пару секунд на её лице появилось уже знакомое мне жуткое выражение лица. Выученная улыбка и блестящие, больные глаза. Она через силу развернулась обратно ко мне. Её голос упал до шёпота. — Нельзя это так решать, к тому же Ие-чану же нравится. Моё тело напряглось. Но адреналин лишь подстегнул ярость внутри. Свой голос я слышала, как будто со стороны. — Ему шесть. Мало ли что ему там нравится. Это опасно. Он не должен этим заниматься. — Тебе… Ёши-чан, ты сама ещё маленькая, ты не понимаешь… — Девушка попыталась сделать глубокий вдох, но он прервался на середине. Её рука потянулась к своему горлу.  — Не понимаю что?! Почему ты так себя ведёшь? Так объясни. — Руки сами сжались в кулаки. Меня трясло от мысли, что всё это продолжится. Что у меня нет варианта, как это остановить. — Твоя обязанность — обеспечивать Иетсуне безопасность. Как ты можешь пытаться делать вид, что всё в порядке?! Нана дёрнулась, будто ей отвесили пощёчину. Её улыбка поплыла — и на мгновение мне показалось, что она сейчас замахнётся на меня. Но вместо этого её ноги подкосились. Она упала на колени, вцепилась в свои волосы и вся сжалась. Послышался тихий, отчаянный вой. За ним — плач. Следом — истеричный смех. Я замерла. Мне на голову словно вылили стакан холодной воды. Что я делаю? Это же… бессмысленно. С самого начала… я должна была понять это с самого начала. Это ведь отнюдь не загадка века. Всё так очевидно… Нане двадцать шесть. Она живёт с детьми, пока муж неизвестно где. Она ни с кем за пределами дома не общается. Никуда не ходит. Потому что не хочет? В голове всплыл ящик в её комнате: старые билетики, программки с выступлений, потрёпанный учебник по го. Нет. Нана — жена мафиози. Жена человека, который использует других ради собственного благополучия. Знала ли она об этом, выходя замуж, или нет, но без Иемицу… Нана ничего не решает. Потому что против Иемицу Нана сделать ничего не может. Истина, крутившаяся на языке долгое время, ударила по голове со всей силы. Мне не хотелось это признавать. Не хотелось смотреть правде в глаза. Потому что… — Прости, прости, прости, мне так жаль… — Извинения звучали как мольба, перемешанная со всхлипами. Нана продолжала держать голову опущенной, не решаясь посмотреть мне в глаза. …ничего не изменится. Когда я вырасту, ничего не изменится. Я не получу свободу. Не смогу выбирать за себя. Я превращусь в неё. В человека, к которому в дом может прийти мафиози, убить его детей, и он всё равно не сможет сказать ни слова. Вернее, не так, сказать-то сможет. Только это ни на что не повлияет. Потому что для тех, кто решил, что он выше закона, слово, без стоящей за ним силы, не стоит ничего. В голове стало тихо. Я мазнула по рыдающей девушке взглядом и вышла из комнаты, в прихожую. Там накинула на плечи куртку, на ноги — обувь, обмотала вокруг шеи шарф. Чтобы у людей по пути не возникло вопросов. За спиной беззвучно закрылась входная дверь. В лицо подул морозный воздух. Заученный наизусть путь мелькал перед глазами, не откладываясь в памяти. Я знала, что буду делать, всё остальное уже не имело значения. На языке оседала странная горечь.  Родись я в обычной семье, и моя жизнь принадлежала бы мне. Потому что никому другому она не была бы нужна. Я же уже жила так. Феномен неуловимого Джо, которого никто никогда не искал. Но в этот раз так не получится.  Кровь в моих жилах диктует иные условия. И не имея средств для того, чтобы постоять за себя, я… Повторю судьбу Наны. В ушах продолжало звучать эхо её отчаянного воя. Солнце почти зашло за горизонт, ветер забирался под одежду, в глазах двоилось. Я не была уверена, что дойду, но остановиться не могла. Меня гнали вперёд страшные в своём осознании мысли. Я не буду так жить. Без способа себя отстоять. Не буду. Даже если это означает, что я жить не буду вовсе. Ноги привели меня к небольшому озеру возле скалы, куда впадала хорошо знакомая мне река. Там было достаточно глубоко, чтобы я не доставала ногами до дна. И были валуны, на которые я вполне смогу залезть, чтобы прыгнуть. Моё тело плавать не умеет. Да и температура воды и воздуха сделают своё дело. А дальше… Либо зажжётся пламя, и у меня появится хоть какой-то шанс. Либо я умру. Солнце окончательно село — ему на смену пришла луна. Куртка полетела на землю, за ней обувь и вся остальная одежда. Под босыми ступнями чувствовалась шершавая и холодная поверхность камня. Тело дрожало как осиновый лист. Голова раскалывалась на части. Щёки обожгли слёзы. Я не буду так жить. Не буду. Я сделала шаг. Секундное падение, и над моей головой сошлась поверхность озера. Через мгновение из горла попытался вырваться крик, но звук утонул в толще воды. Тело скрутило от холода. Тело инстинктивно барахталось, лихорадочно шевелило руками и ногами, в бесплодных попытках прекратить мучение. Но сил катастрофически не хватало. Как и кислорода. В глазах начало темнеть. В следующее мгновение я осознала себя лежащей на покрытой изморозью земле. Из груди рвался кашель вместе с попавшей туда водой. Под плечом чувствовалось что-то жёсткое и, возможно, острое. Ветер обдувал мокрую кожу так, что хотелось вернуться в воду, там было теплее. Каким-то грёбаным чудом меня вынесло на берег. Я не знала, что чувствовать, помимо пробирающего до костей холода. Приподнявшись на дрожащих руках, меня качнуло. Снежинки медленно кружились перед моим туманным взором. Мои ноги были всё ещё частично в воде, но я этого совершенно не ощущала. Где-то на периферии зрения мерещилась кровь. И… что дальше? Первый порыв схлынул. Злость, страх и отчаяние уступили место инстинкту самосохранения. Желания нестись в озеро вперёд головой больше не было. Я обхватила себя руками за плечи в попытке согреться. Мозг привычно, пусть и слегка заторможенно, просчитал варианты. Моя одежда лежала не так далеко, а вот до лестницы путь совсем не близкий, но… Я, наверное, могу выжить. Не гарантировано, конечно. Но могу. И я хочу жить. Конечно хочу. Но не так. Мой взгляд упал на студёную, тёмную воду, чуть не ставшую моей могилой. Не знаю, сколько времени я, как загипнотизированная, смотрела в свой личный Стикс, игнорируя коченеющее тело, пока с трудом шевелясь не встала на ноги. Вероятно, в последний раз. Я не буду так жить. Это невозможно. Шаг вперёд. И ещё один. Полумёртвое тело обдало жаром. И ещё. На поверхности озера отразились огненные блики. Ещё один шаг…? Моё тело замерло. Стоя по колено в чёрной воде, я в каком-то странном оцепенении перевела взгляд на свои руки. На них плясали огни. Они ластились к коже. Поддерживали тело. Больше не было ни холода, ни головной боли, ни саднящих порезов. Зато был жар, разливающийся внутри, пьянящий, размывающий рамки знакомой реальности. А ещё пленяющий. Забирающийся под кожу так, что жить без него уже не получится. На моих руках горело потусторонним, мистическим светом пламя посмертной воли. Я заплакала.