Иней на пепле

«Видеть мало, нужно понимать.»

Это была Нана. Больше некому. Я раз за разом прокручивала события того дня. Я ранюсь, чем вызываю слёзы у брата. Того приходит успокаивать Нана, пока Амелия несёт меня обрабатывать руку в ванную. Меня отправляют вниз, няня отлучается буквально на пару минут, забирает Ие-чана и спускается сама. После этого ни брат, ни няня не пребывали на втором этаже без меня. Нана же осталась наверху одна как минимум на час. Она прибрала комнату Иетсуны, потому что, очевидно, кровавые кляксы — не то что следует видеть ребёнку. И там же на полу, вероятно, увидела альбом с рисунками. Я не помнила, закрыла его или нет, но это не так важно. Главное — то, что она его пролистала и нашла причину вырывать оттуда шесть листов. Шесть. Рисунков с sasa было всего четыре. Там было что-то ещё? Что-то, что я не увидела. Или, если быть точнее, просто не поняла, что это что-то важное. Не знаю, что больше меня тревожит: то, что мне неизвестно содержание всех этих связанных со мной тайн, или то, что раньше я их знала. Ощущение, что я забыла что-то важное, резало по сердцу тупым ножом. А в голове множились вопросы. Кто этот sasa такой? Почему его нельзя помнить? Что было на других двух рисунках? Мысли гудели пчелиным ульем. Было ощущение, что я топчусь на месте. Уничтожила ли Нана те рисунки или у неё могла дрогнуть рука?  Могут ли они быть всё ещё в доме?  А может, тут есть что-то ещё? Мне не интересен гипотетический тайник с оружием. С пистолетом или без, против обычного взрослого человека я не смогу сделать ничего. Но быть может, в доме есть какие-нибудь зацепки? К примеру, письма, другие спрятанные вещи или чей-то личный дневник? Говоря откровенно, я сама плохо представляла, что могла бы найти. Но идти рыться в комнату к Нане было откровенно страшно. Ведь если меня поймают, мне придётся разговаривать со взрослыми. Не перекинуться парой фраз, а стать полноценным объектом внимания, вести диалог и получать неудобные вопросы. В итоге я приняла благоразумное, как мне казалось, решение — не лезть на рожон. Так прошёл день. Потом ещё один. Неделя. Месяц. Я вставала, ела, сопровождала брата в его играх, ела, слушала простые детские сказки, гуляла, ела и ложилась спать. День за днём. У меня не было телефона, планшета или любой иной техники, чтобы подключиться к интернету. Я не могла ни с кем провести нормальную беседу. У меня не было в доступе книг, я, в принципе, ещё не умела читать на японском. И никто этому меня не учил. Ничему вообще не учил. Я чувствовала, как начинаю сходить с ума. В голове гуляла пустота, на меня то накатывало раздражение, то апатия. Тёплый пол и запах домашней еды начали вызывать физическое отвращение. Несколько раз меня тошнило, и, хотя раньше я терпеть не могла такие эпизоды, сейчас я почти получала удовольствие от того, что хоть что-то происходит. В какой-то момент скука пересилила брезгливость, которую я испытывала к тому злосчастному альбому, и я с дрожащими руками принялась делать хоть что-то. Я рисовала, пыталась вспомнить или, скорее, придумать, как складывать оригами. Я мастерила бумажные версии настолок и играла сама с собой в шахматы, карты, мой любимый румикуб*. Вспомнила про существование муаровой* анимации и, слабо себе представляя, как добиться нужного эффекта, принялась за эксперименты. Всё это занимало меня на какое-то время. Но как бы я ни старалась, этому дню сурка не было обозримого конца. Скука разъедала мой разум. В Японии дети идут в школу в шесть, я уточняла. Мне сейчас пять. То есть ещё год в таком режиме. А после — ещё шесть лет в начальной школе, без нормальной библиотеки. Если меня туда вообще пустят. Так-то могут и репетитора нанять для нас с братом. Это, конечно, лучше, чем ничего, но… но… но.……. но…………………………… Я не выдержу. Вот прям совсем. Даже год звучит пиздец как страшно.

***

Заходя в комнату Наны, я знала, что творю глупость. Чтобы я тут ни нашла, это всего лишь займёт меня на короткий период времени, а после я вернусь к прежнему состоянию. Однако бурлящая в груди бездна требовала хоть чего-то. Даже если этим чем-то будут неудобные вопросы. Дверь не скрипнула, за моей спиной не появился монстр, но всё же моё тело обдало жаром. Комната оказалась светлой и простой, как и весь остальной дом. В наших с Ие-чаном спальнях и то было больше индивидуальности, чем здесь. Просто кровать, пара шкафов, да стол со стулом. Я моргнула. А зачем? Ну то есть не то чтобы стол в собственной комнате был чем-то предосудительным. Но у взрослых людей я такого как-то не видела, если они не работали, конечно. Ладно, не важно. Шторы были занавешены, так что мне пришлось включить свет в комнате, чтобы хоть что-то видеть. В столе ящиков не было, так что, вскарабкавшись на стул и убедившись, что на столешнице тоже пусто, я пошла дальше. Шкаф с книгами был относительно низким; забравшись на стул, я с трудом но дотягивалась до самой верхней полки. Увы, все названия были написаны иероглифами, так что понять круг интересов своей матери я не могла. Да и утаскивать какую-нибудь книжицу к себе из-за этого не имело смысла. Но всё же я достала несколько книг наугад, надеясь на наличие картинок на обложке и внутри. Мной были опознаны новенькая глянцевая книга по кулинарии и, неожиданно, небольшой самоучитель по го. Тот выглядел достаточно потрепанным, в основном потому, что корешок уже был сломан бесчисленное количество раз. Остальные книги были в явно лучшем состоянии. Стоял томик на нижней полке, крепко зажатый между другими книгами. Чтобы запихнуть его обратно, не повредив, мне пришлось доставать его соседей с более гладкими и крепкими обложками, которые с меньшей вероятностью бы сломались, и впихивать уже их, навалившись всем телом. И зачем я его только вытаскивала оттуда? На это ушла куча времени. Так что я наконец решила перейти к самому важному, выдвижным секциям. Первый ящик выкатился довольно легко, хотя по моим прикидкам весить должен был немало — деревянный всё-таки. Внутри оказались документы в двух прозрачных папках. Я аккуратно, стараясь минимизировать контакт, перебрала пару бумаг. Но ничего, за что могла бы зацепиться, не обнаружила. Просто листы с иероглифами, никаких паспортов или ламинированных карточек. Не знаю, есть ли они вообще в Японии. Также была отдельная папка-гармошка с чеками, но с ней тоже сложно. Циферки вроде большие, но в непонятной мне валюте. Во втором ящике оказалась деревянная шкатулка и сувениры: красный шнурок, завязанный в замысловатый узел, бумажный веер с иероглифами, карнавальная венецианская маска, брелок с пандой, брошюрки и старые билетики. Последнее внушало некие надежды. Всё же даже я, с моей привычкой хранить ненужные вещи, старые билеты в кино выбрасывала без всяких сентиментов. Так что, возможно, мои рисунки ещё живы. Среди брошюр самыми информативными оказались те, на которых вместо иероглифов были надписи латиницей. Увы, это был не английский, но всё же понять, что я держу в руках, было можно. И это было интересно. Ладно, карнавальная маска — её Иемицу мог просто привести в качестве сувенира. Но кто привозит жене программку со спектакля, на который ходил без неё? Тем более, судя по фотографии страстно обнимающихся актёров, это было что-то романтическое. Но если это не сувенир, который привезли в качестве подарка, значит, сувенир, который Нана приобрела сама. Задумавшись, я переступила с ноги на ногу. Стул подо мной чуть качнулся, сердце рухнуло в пятки, на спине выступил пот. Мне чудом удалось удержать равновесие, схватившись за ящик. Глубоко вздохнув, я заставила себя успокоиться. Не то чтобы у меня есть время на панику. Я ушла в комнату после того, как Нана вышла в магазин, сказав, что буду играть одна. Амелия с Ие-чаном в тот момент были на первом этаже и пытались разобраться, как работает радиоуправляемая машинка. Это вопрос времени — когда либо Иетсуна побежит мне хвастаться, как он научился управлять игрушкой. Либо Амелия решит убедиться, что я в порядке. Либо Нана вернётся домой, и, разложив покупки, пойдёт наверх переодеваться в домашнюю одежду. Если меня застукают, повторить вылазку будет куда сложнее. Да и всё компрометирующее уже могут убрать. Мой взгляд вернулся к содержимому ящика. Последним, что я не осмотрела, осталась шкатулка. Легко подцепив крышку, я увидела украшения. Неброские серьги и кольца, аккуратные бусы и браслеты. Всё очень сдержанное, из камней — бриллианты да жемчуг. Единственным ярким пятном оказался кулон с оранжевым камнем. На тонкой цепочке две птицы склонили друг к другу головы и соединили свои крылья. К окончанию нижних перьев был прикреплён самоцвет. Украшение было действительно красивым и проработанным, с множеством мелких деталей. Как можно бережнее прокрутив драгоценность в своих пальцах и не найдя за что зацепиться, я убрала её на место и двинулась дальше. На очереди был третий, предпоследний ящик. И лишь открыв его, я возликовала. Мои рисунки! Целые! Ну почти. Один из них, тот, который с подписями, явно вырвали очень неаккуратно. Я с грустью провела по оборванному краю пальцами. Сердце сжалось, в уголках глаз выступили слёзы. Прямо сейчас мне больше всего хотелось забрать эти рисунки. Вот только толку-то, куда я их спрячу? Нана и Амелия прибираются везде, включая мою комнату. И стоит рисункам пропасть, как найти их будет несложно. Вот только как бы я ни старалась уговорить себя поступить рационально, обида и грусть внутри были сильнее. К чёрту! Это моя собственность. И я её забираю. Кивнув самой себе, я отложила рисунки на стол, в своей комнате потом поразглядываю. Мой взгляд вернулся к содержимому ящика. Внутри остались только пухленькие бумажные конверты. На пробу взяв один, я без проблем вытряхнула его содержимое. На дно ящика выпала фотография. С трудом подцепив её, не помяв, я всмотрелась в изображение. Белое здание с красной черепицей на вымощенной плиткой узкой улочке. Лимонное дерево, увешанное плодами, под ним плетёное кресло, на котором, расслабленно улыбаясь, восседает незнакомая мне женщина. А у неё на коленях, смотря куда-то мимо камеры, — мелкая я. Ну, ещё более мелкая, чем сейчас. Очень интересно. Едва ли, конечно, по этой фотографии можно со стопроцентной вероятностью определить, где она была сделана. Брусчатка на дороге ещё ни о чём не говорит — такое есть в любом старинном городе. Считай, вся Европа под подозрением. Лимонные деревья тоже много где хорошо себя чувствуют, в той же Греции, Португалии и Испании. Вот только тут, как с буклетами, мои мысли идут в вполне конкретную сторону. Всё-таки после произошедших событий едва ли я могла бы забыть, в какой семье родилась. Мой взгляд скользнул по лежащим недалеко рисункам. Нужно торопиться. Потом подумаю, куда и зачем меня возили. Сейчас — фото. Ещё раз просканировав фон, ничего важного я не нашла. Мелкая я тоже не вызывала вопросов. Черти в глазах вкупе с невинным личиком — это базовая комплектация любого ребёнка. А вот от женщины я с трудом могла оторвать взгляд. Уверенная и статная, с короткой стрижкой, в простых брюках и рубашке, она являла собой воплощение харизмы. На безымянном пальце её левой руки блестело обручальное кольцо, а на шее висел кулон. Именно за него и зацепился мой взгляд. К сожалению, моя собственная лохматая макушка частично перекрывала обзор, да и украшение было повернуто как-то вбок. Но всё же что-то оно мне напоминало, разве что цвет камня другой. Отложив фото, я торопливо полезла в ящик со шкатулкой. Тот находился не слишком удобно прямо над секцией с конвертами и фото, так что, достав кулон, верхний ящик пришлось закрыть. Повернув украшение под нужным углом и сравнив его с изображением, я подтвердила свою догадку. Камни разные — один оранжевый, другой синий, но форма идентична. Может, это парные кулоны? Учитывая мотив двух птиц, склонившихся друг к другу, звучит реалистично. Но что это за женщина такая, и какие у неё отношения с Наной? — Ёши! — Снаружи раздался голос Амелии, зовущей меня, и моё сердце резко пустилось в пляс. Дрожащими от волнения пальцами я пыталась засунуть фотографию обратно в конверт. Однако паника и детская моторика играли против меня. — Ёши?! Задвигая ящик, я явно переборщила с силой, и тот громко хлопнул. А я чуть не полетела со стула от испуга. Послышались шаги, ручка двери опустилась. Я в последний момент успела сунуть кулон в карман домашнего платья. — Ёши, что ты тут делаешь? Мои глаза лихорадочно пробежались по комнате. Но помимо придвинутого к книжному шкафу стула все вещи были на своих местах. — Играю? Амелия внимательно посмотрела на меня. — Ёши, это мамина комната, прежде чем входить, тебе следовало спросить у неё разрешения. — Тон её голоса явно был нравоучительным, но не злым. — Я… мне жаль. — Я неловко извинилась. В руках всё ещё чувствовалась дрожь. Кулон жёг карман калёным железом, а мысли метались между не просмотренными фотографиями в других конвертах и моими рисунками на столе. Няня на секунду отвела глаза, её рука потянулась взлохматить собственные волосы. В следующее мгновение к ней вернулось привычное, позитивное выражение лица. — Хорошо. Тогда идём отсюда. Я замерла на секунду. Она знает про рисунки или нет? Не важно. Они мои. Глубоко вздохнув, я соскользнула со стула, подвинула его обратно к столу и тут же потянулась за листами бумаги. Амелия ничего мне не сказала. Когда я повернулась к ней, её выражение лица всё ещё оставалось спокойным, будто ничего не произошло. И всё же, проходя мимо неё, я чувствовала напряжение. Дверь за моей спиной закрылась, и я замерла. Куда идти было непонятно. Я робко направилась в сторону своей комнаты. — Ёши. Я остолбенела; мне потребовалось пару секунд, чтобы заставить себя развернуться. Мои руки изо всех сил вцепились в рисунки, голову я поднимать боялась. — Да? — Можно я у тебя кое-что спрошу? Если не захочешь отвечать, можешь этого не делать, ладно? — Ага. Я неловко кивнула, пока что-то противно царапало меня изнутри. Няня же, чуть помедлив, села на пол прямо посреди коридора. — Как ты провела то время, пока была в больнице? Я моргнула с секундным опозданием и вскинула голову. — Что? Амелия продолжала сидеть напротив. В её позе, выражении лица, тоне голоса — во всём этом чувствовалась обеспокоенность. Я заметила, как она сжала собственные пальцы, а затем продолжила. — Я знаю, что больница не самое приятное место. Там нет никаких игр, и очень строгие правила. Ты злишься, что тебя там оставили? Страх внутри меня чуть отступил, и я почти не задумываясь ответила. — Но… это ведь было необходимо? Для моего здоровья. К моему удивлению, в ответ на мои слова лицо Амелии стало грустным. — Да, Ёши. Это было необходимо, чтобы с тобой всё было хорошо. Но это не значит, что ты не можешь из-за этого злиться или грустить. — Со мной всё в порядке. Няня тяжело вздохнула. — Ёши, я просто пытаюсь сказать, что всё уже хорошо. Тебе больше не обязательно быть такой… серьёзной и тихой. Ты дома. Амелия аккуратно потянулась к моему плечу, но моё тело в ответ на это само по себе напряглось, и она тут же убрала руку. Я неловко переступила с ноги на ногу. Не такого я, конечно, ожидала. С другой стороны, а как ещё взрослый, адекватный человек отреагирует, если ребёнок вдруг начнёт вести себя так, как я? Предположить, что это последствия моральной травмы — самое логичное, что можно сделать. У нас же тут не средневековье, всё-таки. Никто не потащит меня на костёр, обвинив в том, что в меня вселился злой дух. Скорее поведут к психологу. И чего я, собственно, боялась? Как же глупо. Но всё же хорошо, что ситуация прояснилась. Дышать как-то сразу стало легче. — Со мной правда всё хорошо. Я попыталась улыбнуться, чуть заторможенно отцепила правую руку от рисунков и неловко потянулась к Мей. — Мне просто скучно. Игры и сказки больше не кажутся интересными. Мои похлопывания по плечу Мей, вероятно, выглядели странно и неловко, а не подбадривающе, но всё же женщина перестала быть такой грустной. Вместо этого на её лице появилась задумчивость. Она внимательно меня осмотрела и замерла, погрузившись в свои мысли. Когда пауза стала слишком уж затягиваться, я решилась её прервать. — Мей? Я пойду тогда к себе? — А? Да, иди, конечно. Я… скоро обед, не забудь. Я сама тебе напомню. Сегодня на десерт моти. Няня затараторила, быстро поднимаясь с пола. Она неловко махнула мне рукой и, развернувшись, пошла к лестнице. Однако, спустившись вниз на пару ступеней, замерла и повернулась ко мне. На пару секунд повисла очевидная пауза, пока Амелия всё же не заговорила чуть более тихим и неуверенным голосом. — И насчёт скуки, я подумаю, что с этим можно сделать. — Хорошо? — Моя голова чуть наклонилась в бок. Я не особо понимала всё происходящее, но заранее старалась не строить лишних надежд. — Спасибо.

***

Дверь моей комнаты тихо закрылась за моей спиной. Я сделала пару шагов вперёд и развалилась прямо на полу, посреди комнаты, переводя дыхание. Виднеющееся за окном небо всё ещё было светлым, но солнечные лучи в комнату падали не слишком охотно. Оттого в помещении царил успокаивающий полумрак. Ни сил, ни желания идти включать свет у меня не было, так что, повалявшись пару минут на ковре и дождавшись, пока мои глаза привыкнут к нынешнему освещению, я потянулась за рисунками. Знакомые мне четыре картинки были отложены в сторону, и я принялась разглядывать оставшиеся две. На первой были изображены две фигуры в платьях: одна поменьше с жёлтыми кудряшками на голове, вторая побольше, с коротким коричневым «ёжиком». И в один ряд с ними, как будто это полноценный персонаж, стояло лимонное дерево. Ну в целом, никаких вопросов нет. Разве что к композиции кадра. Но для пятилетки, как по мне, вполне неплохо. Я уткнулась носом в ковер. Конечно, я могла бы сложить всю полученную за сегодня информацию и предположить, что проблема не только в дереве, но и женщина на рисунке — это не Нана, а та потрясающая иностранка с фото. Они же обе коротко стриженные шатенки. Но, во-первых, никаких гарантий у меня нет, во-вторых, это ничего мне не даёт, и, в-третьих, и самых важных — как Нана могла бы об этом догадаться? Никаких указывающих на это деталей на рисунке я как ни старалась найти не могла. Пропыхтев над листом бумаги ещё пару минут в надежде вычленить что-то ещё, я всё же отложила его в сторону. На очереди был второй, и, о чудо, здесь всё тоже стало понятно сразу. Потому что на фоне моря и светящегося солнышка стояла я с замысловатым кулоном на шее. Понятное дело, что изображён он был не точь-в-точь, но для того, кто его уже видел, достаточно понятно. Мысль понеслась дальше, и я, ворча от неудобства, вытащила из кармана это несчастное украшение. В слабых солнечных лучах красиво блеснул темно-синий самоцвет. — А? Я рефлекторно наклонилась поближе, почти касаясь кончиком носа холодного металла, но цвет камня оставался прежним. В голове заскрипели шестерёнки, и прежде чем мысль успела до конца оформиться, я подскочила к выключателю. Над моей головой зажглась комнатная люстра. Камень на моей руке вернул себе ярко-янтарный оттенок. Мои плечи чуть опустились. — Александирт. Драгоценный камень, меняющий свой цвет в зависимости от типа освещения. Я себе такой хотела, не смотря на то, что украшения совсем не носила. Металл на коже вечно раздражал, да и терялись они у меня со страшной скоростью. Хотя обычно к вещам я относилась бережно, и те всегда у меня жили долго. Я потерла висок свободной рукой, чувствуя навалившуюся усталость. Теория с парными украшениями не то чтобы развалилась, но лишилась своего единственного железного аргумента. На том фото свет однозначно был естественным, значит и синий цвет камня логичен. То есть кулон в моих руках вполне может быть кулоном той женщины. Но… да что с этим всем не так?! Почему одно несчастное украшение требует такой секретности? Что в нём особенного? Я попыталась успокоиться, сжимая руками раскалывающуюся от боли голову. Может, я просто всё усложняю? Может, то фото просто с семейного отпуска где-то в Греции или Испании, да черт с ним, даже в Италии. Само нахождение в стране не обвязывает как-то взаимодействовать с преступностью. Та женщина и sasa — какие-нибудь друзья семьи или знакомые. А кулон просто подарили или заказали похожий. Но… Что во всём этом такого? Почему мне нельзя об этом знать? И почему я, чёрт возьми, этого всего не помню?! Я замерла, ухватившись за последнюю мысль. К горлу подступил ком. Так вот оно что. Так вот почему я так зациклелась на этих рисунках. Оказывается, проблема была не в гипотетической опасности. Нет. Всё это время меня так сильно расстраивало именно то, что я что-то забыла. Что какая-то важная часть меня оказалась безвозвратно утрачена.