Иней на пепле

«Слова прежние, смысл другой.»

Каменная ограда, железная калитка и табличка с одним из немногих знакомых мне иероглифов — «Савада». Здравствуй, милый дом. Сложно сказать, скучала ли я. Нана отворила калитку и пропустила меня вперёд. Я сделала пару шагов по вымощенной серым кирпичом дорожке и замерла, оглядываясь. Большое двухэтажное здание. Белое, каменное, с деревянными оконными рамами и дверью — таких на этой улице было много. Просторный передний двор и дерево, чьи ветви тянулись почти до крыши. Я видела эту картинку бессчётное количество раз, но будто впервые решила всмотреться в неё. Обдумать то, что вижу, и дать этому какую-то оценку. — Идём, не стоит стоять на морозе, — Нана мягко подтолкнула меня вперёд. Я кивнула и подошла к странно лёгкой на вид входной двери. Никакого металла — только дерево и стекло. Нана достала ключ, аккуратно подвинула меня в сторону, замок тихо щёлкнул. Мой взгляд сам собой скользнул по внутренней стороне двери, проверяя, можно ли отпереть её без ключа. Мне ведь здесь жить. Хочу понимать свои варианты, если что. Внутри оказался традиционный японский вход — углубление для обуви, сантиметров на десять ниже уровня пола. Прихожая, короткий коридор, лестница наверх и четыре двери. — Ты голодная? Скоро будем обедать, только подождём, пока Ие-чан* и Амелия-сан вернутся с прогулки, — убрав своё пальто и мой комбинезон в шкаф, Нана направилась в сторону кухни, не дожидаясь ответа. Очевидно, вопрос был риторическим. Но зацепило меня другое — имя брата. Сердце ускорилось, и я по старой привычке стала мять пальцы. Сегодняшний день определённо один из самых нервных в моей жизни. Только я успокаиваюсь, как мне подбрасывают новый источник стресса. Иецуна. Мы не виделись так давно. Целую, пусть и короткую, жизнь. И вдруг я ясно поняла, что соскучилась. То ли потому, что изначально он был для меня самым близким человеком — сколько я себя помнила, всё своё время проводила с ним. То ли из за того, что к нему одному у меня не было никаких вопросов — что возьмёшь с пятилетнего ребёнка. А может, потому, что с ним я видела возможность быть семьёй по-настоящему. Но караулить его прямо у входной двери было бы перебором. Стоит дать ему хотя бы пару минут прийти в себя с улицы и разуться. Приняв решение, я направилась бесцельно шататься по дому неприкаянным призраком. Заглянула в уборную помыть руки — там стояла низкая табуреточка под раковиной, удобная для людей с временно ограниченными возможностями. То есть для детей. И пусть кто-то попробует доказать, что человек ростом в метр способен делать то же, что и человек ростом сто семьдесят. Мне приходилось предпринимать уйму дополнительных действий для самых простых вещей: тянуться к дверной ручке, прилагать усилие, чтобы подвинуть обычный стул, подпрыгивать, чтобы куда-то забраться. Делать как минимум вдвое большее количество шагов, чем взрослым, чтобы пройти то же расстояние. Про лестницы вообще молчу. В общем, неудобств море. Ругая про себя неудобное детское тело и пытаясь нормально вытереть руки, я услышала шум в прихожей. Звук замка я кажется пропустила — слишком тихий, — но топот маленьких ножек смог быстро вернуть меня в реальность.  Я перекатилась с пятки на носок, приложила руку к груди, прямо напротив быстро бьющегося сердца. Досчитала до тридцати и, пока не передумала, рванула в коридор. На пороге стоял Иетсуна с нашей няней, Амелией. Девушка придерживала его за руку, пока он пытался стащить с себя обувь. Кажется, я всё-таки поторопилась. Заметив движение, Тсу-чан поднял голову и замер. В следующую секунду меня едва не сбил с ног маленький снаряд. Брат как был — в одном ботинке и с наполовину снятой курткой — так и впечатался в меня всем телом. Если бы не Амелия, успевшая чуть придержать его, мы бы точно оказались на полу. Однако такие мелочи что Ие-чана, что меня не волновали. Справедливости ради стоит отметить, плакать второй раз за день я не стала, зато Тсу-чан справился за двоих. Моя новая кофточка, шея и даже волосы быстро оказались перепачканы в чужих слезах и, откровенно говоря, соплях. Но я лишь крепче прижимала брата к себе. Мне кажется, я никому в жизни не была так рада, как ему сейчас. — Я скучал. — Я скучала. Мы произнесли это почти одновременно.

***

Минут двадцать Тсу-чан отказывался от меня отлипать. Удивительная концентрация внимания в его-то возрасте. Он то успокаивался, то снова начинал плакать — не истерично, а будто не справляясь с эмоциями. Наверное, так и было. Его маленькие пальцы вцепились в ткань моей кофты так крепко, что я мысленно уже попрощалась с одеждой. Я слышала, что дети быстро портят вещи, но не думала, что настолько. В конце концов Нана и Амелия совместными усилиями уговорили Иетсуну снять уличную одежду, помыть руки и пройти в столовую — но только при условии, что я буду рядом. Даже за стол мы сели, держась за руки. Я благородно пожертвовала своей правой лапкой, чтобы брату не пришлось есть левой рукой. Впрочем, тот о еде особо не думал, и стоило маме с няней чуть отойти, Тсу-чан тут же принялся заваливать меня вопросами. — А где ты была? Почему не дома? — Ему не сказали? Я немного замялась, но Нана решила мне помочь. — Ёши-чан была в больнице. Врачи сказали, что чтобы быть здоровой, ей нужно было хорошенько выспаться. — То есть ты всё это время спала? Так долго?! — Глаза Иетсуны расширились. С красным носом и растрёпанной макушкой он выглядел как мокрый, взволнованный совёнок. — И не просыпалась? Совсем-совсем? На мои губы сама собой легла мягкая улыбка. — Совсем-совсем. А потом проснулась — и стала спать как обычно. Тсу-чан открыл рот, будто хотел спросить что-то ещё, но не решался. Его пальцы ещё сильнее сжали мою руку. — А ты снова так не уснёшь? — Наверное, нет. — Я хотела было сказать, что такой сон — это редкость, и второй раз он вряд ли со мной случится. Однако быстро себя одёрнула. Мы здесь не одни. Да и в целом, Ие-кун ещё ребёнок: он что услышит, то повторит. То есть даже при нём одном вещи, о которых я не могу знать, лучше не говорить. — Я же больше так не засыпала. И из больницы люди здоровые уходят. Ответ Иетсуне явно не понравился, но он его принял — и продолжил задавать мне вопросы на протяжении всего обеда: «А ты не могла проснуться раньше?», «У тебя ничего не болит?», «А книжку сегодня будем читать?», «А тебе что-то снилось?», «И ты не просыпалась даже на минутку?», «А можно пудинг на десерт?». Я моргнула. — Пудинг? — Ну да, — серьёзно кивнул Тсу-чан. Где-то внутри у меня вспыхнуло веселье. — Пудинг — это святое… то есть я тоже хочу! — Надеюсь, первую часть никто не услышал. Стоит быть внимательнее к тому что вырывается из моего рта. Находясь рядом с настоящим ребёнком, я старалась аккуратно учится копировать его манеру речи. А то на контрасте моё малоэмоциональное выражение лица и длинные, последовательные фразы явно смотрелись бы странно. Вернее, ещё страннее, чем раньше. Не дав мне задуматься, Ие-чан осторожно дёрнул меня за руку — будто всё ещё боялся, что я исчезну. — А ты меня там не забыла? — Нет, конечно. Как тебя можно забыть? Я же тебя люблю. Фраза слетела с моего языка неожиданно естественно, словно я говорила её уже тысячи раз. Что ж, для какой-то части моей личности это было правдой. И, кажется, именно это Тсу-чан и хотел услышать больше всего. Он кивнул и со всей своей детской серьёзностью произнес: — Я тоже тебя не забыл. Даже если бы тебя не было сто пятьсот миллионов лет, я бы всё равно тебя помнил.