Иней на пепле

«Сердце билось не от звука шагов, а от их отсутствия.»

Две недели в больнице прошли для меня в странной смеси скуки, раздражения и тревоги. Скука — из-за отсутствия интернета, музыки и хоть каких-то развлечений. Единственное, что оставалось в моём распоряжении, — собственные мысли. За прошедшее время я успела обдумать десятки разных теорий и идей, провести четыре философские беседы с самой собой и разобраться с самоопределением. Последнее, пожалуй, было самым важным. Проще всего оказалось воспринимать себя выросшей в России Савадой Тсунаёши. Будто сначала я жила в Японии с мамой, братом и иногда появлявшимся на фоне отцом, а потом что-то произошло, и я переехала в Россию, попала в другую семью, где у меня была другая мама, старшая сестра вместо брата-близнеца и другой «фоновый» отец. Конечно, едва ли это было правдой и звучало странно даже в моей голове, но лучше всего отражало то, как я себя ощущала. Раздражали меня медсестры. Уже на четвёртый день я начала мысленно крыть их матом. Выходило пока не очень: сказывалось отсутствие опыта и скудный словарный запас. Несмотря на то что теперь для меня родными были сразу три языка, ругаться я умела только по-русски — и вообще владела им лучше всего. На втором месте, кстати, неожиданно оказался итальянский. Спасибо няне, которая упорно делала вид, что по-японски не может даже поздороваться. Ну и близость к русскому сильно помогла: если мне не изменяла память, они с итальянским из одной языковой семьи, пусть и из разных групп. Японский в этом хит-параде оказался лишь на третьем месте — его я знала так, как и положено пятилетнему ребёнку. Вообще-то я ещё немного говорила на английском, но он был выучен уже в осознанном возрасте — в России. Не то чтобы им я владела совсем плохо, но до свободной речи было далеко. А учитывая то, что в ближайшее время практики не предвещалось, я с грустью прогнозировала деградацию. Беспокоила же меня предстоящая встреча с родственниками. Пусть я и ощущала себя настоящей Тсунаёши, а не самозванкой, положение всё равно оставалось странным и неловким. Каково это — встретиться с матерью, которая теперь почти твоя ровесница? Как вести себя рядом с ней, находясь в теле ребёнка? Сколько времени понадобится Нане, чтобы заметить странности, и как она отреагирует? Медперсонал к примеру уже странно на меня косился. Я не знала, что они думают обо мне — жалость? раздражение? подозрение? Но иногда ловила себя на мысли, что сама бы косилась, будь я на их месте. Ну, на месте тех, кто заходил ко мне в палату. За исключением моего первого дня здесь, мне так ни разу и не удалось даже в коридор выйти. А к окну, несмотря на все мои просьбы, стул поставить отказались — а так я не дотягивалась. И ведь даже не оправдаешь их тем, что боялись: вдруг я решу полетать со второго этажа на три метра ниже, куда-то на грешный асфальт. Они же ручку с окна сняли, так что его теперь физически было не открыть.  Как это часто бывает в моменты стресса, я пыталась отвлечься. В этот раз для самоуспокоения я перебирала воспоминания о жизни в Японии, смотрела на прошлое под новым углом — и это оказалось неожиданно увлекательно. Например, раньше я никогда не задумывалась, что семья Савад пользуется деньгами достаточно свободно. Но, сравнив со своей жизнью в России, сразу уловила разницу. Когда я была только Тсунаёши, мне никогда не приходило в голову, что в покупке игрушки могут отказать из-за её стоимости, — до инцидента я даже не задумывалась, что у них в принципе есть какая-то цена. В противовес этому, когда я жила в России, то научилась смотреть на ценники в довольно юном возрасте и определять, какую вещь мне могут купить просто так, какую — только на праздник, а на какую и надеяться не стоит. Ещё интересным оказалось то, насколько наша семья была изолирована от общества. Мы с братом не ходили ни в садик, ни в кружки. На детских площадках гуляли только утром и днём в будние дни, когда там было пусто. Я не могла отыскать в памяти ни единого случая, когда мы с семьёй посещали ресторан или кафе — даже ни одного похода в продуктовый не помнила. Только парк аттракционов и всякие детские магазины, и всё за пределами Наномори. И никаких друзей или знакомых — ни у меня с Иецуной, ни у Наны. Хотя в моих воспоминаниях, в том же возрасте в России, меня пихали куда только можно, и куда нельзя, кстати, тоже пытались. Ну захотела мама в музей сходить, а ребёнка деть некуда — так пускай мелочь тоже заодно проникается искусством. А то, что единственное, что из таких походов вынесет дорогое чадо, — это экзистенциальный кризис на тему «почему, раз мне нельзя бегать, мне нельзя сесть, и почему, раз мне нельзя сесть, мне нельзя бегать», — это недостойные внимания мелочи! Честное слово, после этого до меня дошло, что в наказании «стоять в углу» главное вовсе не «угол» — главное «стоять»! Однако, возвращаясь к теме, подобное напрягало и рождало всё новые и новые вопросы. И самым главным из них, пожалуй, было: мне нужно опасаться кого-то ещё, помимо Вонголы? Мои руки бессознательно потянулись к плечам. Синяки уже почти сошли — теперь в отметинах на коже едва ли можно было разглядеть следы насилия, но образы, хранимые в моей памяти, всё ещё были свежи. Насколько длинными должны быть у Вонголы руки, чтобы заставить врачей замалчивать признаки жестокого обращения с ребёнком и не обращаться в полицию? И если уж они на такое способны, какого чёрта я и моя семья вынуждены быть столь изолированными от общества?! Я не то чтобы была компанейским человеком — скорее, совсем наоборот, — но перспектива жить в затворничестве меня не прельщала. Одно дело, когда ты ни с кем особо не общаешься, потому что не хочешь. Совершенно другое — когда тебе нельзя. Самым противным было то, что я даже не могла произнести всё это вслух, не могла спросить напрямую у врачей: «А почему вы не звоните в полицию? Вам угрожали или просто заплатили?» — или у Наны, которая так ни разу за две недели и не появилась: «Почему мы ведём себя так, словно скрываемся от кого-то? Ты в курсе, что твой муж — мафиози? А что его начальник чуть не убил твою дочь и не понёс за это никакой ответственности?» Раньше у меня почти не было тайн, оттого обычно и не было причин лгать. Я могла открыто задать человеку вопрос, даже если это было неловко. Это не значило, что я часто поступала подобным образом — в большинстве случаев меня всё же тормозило чувство стыда. Но сейчас всё сильно изменилось. У моих слов резко появился вес — в весьма неприятном смысле этого слова. Я больше не молчала, потому что не хотела быть грубой. Теперь я молчала, потому что боялась за свою безопасность.

***

Нана пришла в четверг. Просто в один момент я валялась поперёк кровати под неодобрительным взглядом дежурной медсестры, а в следующее мгновение открывается дверь в палату, запуская в комнату морозный аромат, и на пороге стоит она. В длинной юбке и свитере, с висящим на предплечье пальто, засыпанным ещё не растаявшим снегом, и объёмной сумкой. Я замерла, оцепенела, чувствуя, как где-то в районе солнечного сплетения разверзается чёрная дыра. По телу прошла мерзкая дрожь. Чтобы взять себя в руки, мне потребовалось несколько долгих секунд. Я поднялась и села на кровати. — Привет, Ёши-чан! — Мягкий девичий голос, нежная улыбка, красные от мороза щёки и залегшие под глазами тени. В жизни Нана оказалась молодой девушкой — невысокой и хрупкой. Она не выглядела ни капельки угрожающе, но моё тело всё равно охватил страх. — Привет, Окаа-сан, — за шумом крови в ушах мой голос показался мне безумно тихим и ломким. — Как ты себя чувствуешь? Ох, я так скучала по тебе! Нана подошла ближе, присела на корточки рядом с моей кроватью, отставив в сторону сумку, и заглянула мне прямо в глаза. Я тут же опустила голову, стараясь подавить лезущую на лицо нервную улыбку. Это выглядело бы неуместно, фальшиво, странно.  Отвратительно чувство, когда в серьезный момент уголки губ против воли начинают тянутся вверх, словно тело без твоего разрешения старается сделать вид что все в порядке, а ты ничего не можешь с этим поделать.  — Ёши-тян? — В голосе Наны смешались удивление и беспокойство. На моё плечо опустилась холодная, с улицы, рука. Тело вздрогнуло. Я попыталась было удержать слёзы — но тщетно.  Всё это было слишком. Ни знание, что в какой-то момент она придет сюда, ни проведенное взаперти время не могли меня хоть как-то подготовить к встрече с реальностью. Я сидела здесь, как зверь в клетке, две долгие недели, не зная, чего ожидать, накручивая себя. И тут приходит она, будто ни в чём не бывало! Так, будто ничего не произошло и для неё не было ни пришедшего в её дом мафиози, ни легшей в больницу дочери, ни двух недель, ни двух десятилетий жизни порознь! Но для неё ведь действительно не было. О той пропасти, что теперь разделяет нас, знала лишь я. О том, что больше не ребёнок. О том, чего женщина… хотя какая к чёрту женщина? Девушка, стоящая передо мной, была лишена — возможности быть рядом, пока взрослеет её ребёнок, построить настоящую, крепкую эмоциональную связь с членом своей семьи. Этого ведь уже не будет. Я едва ли когда-нибудь расскажу ей о том времени которое считаю своим взрослением. Мы не сойдемся в менталитете, и взглядах на мир. Не будет того доверия, когда ты можешь быть самим собой. Максимум который нам грозит, чувство причастности, с болезненным непониманием и неприятием черт характера и выборов друг друга.  Меня оторвали от кровати и заключили в объятия. Нана кажется даже не потрудилась подняться с пола, просто оперевшись коленями о него, заняв явно не самую удобную позу. Пальто из рук выпустила, не заботясь о его чистоте, и прижала меня к себе. От неё пахло еле уловимым запахом мыла, и веяло теплом — спокойно и ненавязчиво. Я так и не ответила на объятия.