Иней на пепле

“Мы знаем, что конец неизбежен, но глава, в которой он случится, редко предупреждает о себе заранее.”

В глаза бьёт резкий свет электрических ламп. Рядом — тянущийся, противный писк. Он звенит внутри, отдаётся эхом в трещинах разбитого черепа. Но под головой уже не лёд — что-то мягкое. Перед глазами — снежинки. Они падают медленно, неторопливо. Не с неба — с потолка. Или всё-таки с неба? Нет, над ней точно потолок, белый, слепящий. Но снег всё равно сыплется. Или кажется? Грудь сдавлена. Там, между рваными краями раны — зияющая пустота. Из неё что-то уходит. Утекает, как вода сквозь пальцы.  Тихо. Стремительно. Неотвратимо. Перед взглядом — лицо. Тот мужчина… Как его звали? Мягкая улыбка. Лёд в глазах — не тот, о который ей разбили голову. Этот — холоднее. Темнее. Жёстче. Он тянет руки — крепкие, мозолистые. Держит, как стальной капкан. Она вырывается, кричит, но лёд не тает. Он что-то отрывает. Пытается вбить клин между неделимым. В ушах — хруст. Как разбивающееся стекло. Она сама трескается. Как лёд под ногами. Как сломанная неаккуратным ребенком игрушка. Треск. Писк. Чей-то голос. Как же громко.

***

Рассвет полыхал. Небо сменило палитру на ало-оранжевые оттенки, солнечные лучи красили реку, превращая родниковую воду в кровь. Хлопья снега в спутанном сознании казались пеплом — не хватало только искр.  Сердце билось в тревоге — слишком быстро, слишком громко. Голые ветви деревьев будто тянулись к небу, и казалось — вот-вот коснутся огненного марева. Как зверь, замерший перед прыжком. Как лампочка, раскалённая добела. Как удушливый запах озона на границе грозы. Ещё пара секунд. Пара мгновений. Среди хлопьев пепла спланирует искра — и упадёт прямо на сухую ветку дерева. Оно вспыхнет. И сгорит дотла. И оно сгорает.  Без крика. Без треска. Будто огонь не пожирает древесину, подобно голодному, дикому зверью, а ластиком стирает её из реальности. И дерево исчезает, будто его никогда и не было. На его месте — чёрная яма, выжженная до самых корней, в которую медленно кружась, оседает пеплом снег.  Что-то завершилось.   Что-то началось В воздухе — горечь, перемешанная со свежестью зимнего леса. Свет, отражающийся от сугробов, становится тусклее. Наконец стало тихо.

***

Сознание вернулось рывком. Сон — странный, пугающе реалистичный — всё ещё стоял перед глазами. Писк медицинских приборов больше не казался таким раздражающе громким. Голова всё ещё гудела, но уже не раскалывалась на части. Тело было ватным, тяжёлым, выжатым, как лимон. Во рту — сухо, будто в пустыне. Солнечный свет за окном резал глаза. Я, наконец, проснулась. — Что это, блядь, такое было? — внутри что-то тихо возмутилось бранным словом, но сейчас немного не до этого. Совсем не до этого. Глаза лихорадочно скользят по больничной палате — просторной, стерильно белой. Слева — окно с раздвинутыми шторами, справа — дверь. Рядом с кроватью громоздкое медицинское оборудование, к которому я подключена. Тонкая пластиковая трубка ведёт к левой руке, исчезая под туго затянутыми бинтами на предплечье. Рука сама тянется к груди, прикрытой больничной сорочкой, — всё цело. Ни трещин, ни боли. И на голове нет ран, а ведь я была уверена, что буквально разваливаюсь на куски. Я… Кто я?  Тсунаеши, кажется. Хотя от неё у меня — воспоминаний на год жизни, не больше. Детская память хрупка и ненадёжна.  Тогда, может, та девушка из России? Возможно. По крайней мере, мышление явно от неё.  Ну, вроде бы. Мысли обрывает звук открывающейся двери. В палату входит взрослый мужчина. Сложно сказать, сколько ему лет — я никогда не умела определять возраст на глаз. Наши взгляды встречаются, и он тут же оживляется:  — О, вы очнулись, Савада-сан! Я Тодзава Томохиро, ваш врач. Как самочувствие? Я пытаюсь что-то сказать, но выходит только хрип и кашель. Мужчина бережно помогает мне отпить воды. — Голова гудит… и сил совсем нет. — Это нормально, не волнуйтесь, — мягко отвечает он. — Скоро мы вас на ноги поставим.  

***

Врач ушёл, удовлетворённый моими ответами о самочувствии и показателями на мониторе. Ни тебе вопросов о том, что я последнее помню, ни странных взглядов в сторону излишне спокойного ребёнка. Даже конфетку, зараза, за хорошее поведение не дал. В общем, я осталась одна — с капельницей в вене и горой мыслей. Начать, наверное, стоит с того, что я попала. Или всё-таки переродилась? Вопрос самоопределения всё ещё актуален — но пока вроде не критичен. Из стороны в сторону не мотает, и на том спасибо. Есть вещи поважнее. Например, сам факт второй жизни. Или то, что эта жизнь протекает в выдуманном мире, с мафией, пламенем и нехорошими дедушками, делающими крайне нехорошие вещи с маленькими детьми. С последним я уже имела честь столкнуться лично. Ну, какая-то часть меня. Пожалуй, в другой ситуации я бы пошутила. Но сейчас — слишком рано для юмора. И слишком поздно делать вид, что ничего не происходит. Так что — по порядку. Начнём с начала: я жива, и это уже повод для радости. Пожалуй, только сейчас до меня начинает доходить — кем бы я ни была, я должна быть уже мертва. После того как меня толкнули, я ударилась головой о лёд. И даже если это было не смертельно — лёжа на снегу, в тонкой домашней одежде, я бы вряд ли долго протянула, единственный вариант — чтобы меня нашли.. Нет. Нет. Нет. Нет. Я подскочила на кровати.  Если я здесь — значит, там меня больше нет. Значит, не нашли ночью. Значит, моё тело пролежало до утра. Значит, его могла найти мама. Меня сковал ужас.  Горло сдавил застрявший в груди крик. Я сидела в оцепенении, несколько долгих секунд ясно представляя себе эту сцену… и ту, что могла быть после.  А затем по щекам потекли слёзы. Меня затрясло.  Мою тихую истерику прервала ещё более страшная мысль. А если полиция поймёт, что я не сама упала? Если там были камеры? Или кто-то видел из окна? Нет. Если кто-то видел и не вызвал скорую — вряд ли он побежит делать заявление. Или вызвал, но было уже поздно? Меня затошнило. В глазах потемнело. Сердце колотилось где-то в горле, руки немели от ужаса. Для ослабленного тела это оказалось слишком. Меня качнуло в сторону, я попыталась было ухватиться за бортик кровати, но сил не хватило, и я больно рухнула на пол. Трубка в руке резко дёрнулась, бинт на предплечье начал медленно краснеть. Странное дело — именно это меня отрезвило. Я ничего не могу изменить. Мне страшно и больно за людей, которых я люблю, но я бессильна им помочь. Всё, что остаётся — надеяться, что у них всё сложится хорошо. А вот про свою жизнь я так сказать не могу. Я могу повлиять на собственное будущее. По крайней мере — я в это верю. Значит, сначала нужно разобраться в ситуации. Не наломать дров. А время для прощания и скорби ещё будет.