tonight it will rain

Существует это заблуждение насчет родственных душ. Большинство скажет, что они — любовь всей твоей жизни, что вы проведете вместе вечность. Он слышал все эти легенды — о том, что родственные души суть две частички единого целого, о том, как когда-то они были неразделимы, пока их не раскололи и не рассеяли по свету. Они должны быть твоей лучшей половиной, твоим «долго и счастливо», твоим счастливым финалом.

***

Но Макс видел, что человек может сотворить со своей родственной душой. Как сама концепция родственных душ может разрушать людей. Он опирается на балюстраду, скрестив руки на груди. Солнце приятно греет лицо — приятная перемена после дождей в последние несколько дней. Он любит дождь — все-таки он вырос в Нидерландах, и ему, наверное, нужно в какой-то степени любить дождь, чтобы не сойти с ума, — но солнцу и теплу он всегда будет отдавать предпочтение. Это одна из причин, почему он переехал в Монако, как только ему исполнилось восемнадцать. Вокруг тихо, лишь время от времени ветер доносит взрывы смеха и голоса. Паддок почти пуст, но это его не слишком удивляет. Еще рано, и именно это Максу так нравится в жизни в моторхоуме во время европейской части сезона. Он осторожно разминает запястья, стараясь не повредить тейп, который Брэд наложил чуть раньше, когда слышит голоса. Это не стало неожиданностью. Прошло почти тридцать минут с тех пор, как он пришел сюда, и он знает, что есть еще несколько гонщиков, которые любят приходить в паддок пораньше и, возможно, немного пробежаться по трассе, пока она не заполнилась настолько, что им не останется ничего другого, кроме как сидеть в гаражах и протискиваться сквозь толпы людей. Он выпрямляется, закрывает глаза и пытается сосредоточиться на солнце, бьющем в лицо, а не на раздающихся голосах. Он надеялся еще немного побыть в тишине, пока паддок не начнет бурлить жизнью, а еще надеялся, что не встретит их так рано. Шарль не известен как ранний пташка, и Карлос, похоже, подстроился под него. Макс слишком отчетливо помнит, как в те времена, когда они еще были напарниками по команде, Карлосу каким-то образом всегда удавалось появиться в тот самый момент, когда Макс заходил в гараж. Может, он сможет — Но прежде чем он успевает решить, что хочет делать и готов ли он вообще уже с кем-то разговаривать — он ведь даже еще не выпил Red Bull, — Шарль уже выкрикивает его имя. — Макс! — кричит он. — Привет! — На его лице играет улыбка, когда он подходит ближе, и выглядит он на удивление бодрым. Несмотря на это, его волосы взъерошены, но Макс ничего не может сказать по этому поводу, потому что его собственные, скорее всего, выглядят не лучше. Карлос идет на шаг позади него, глубоко засунув руки в карманы, а его прическа выглядит безупречно, как и всегда. Макс никогда не поймет, как такое вообще возможно. — Доброе утро, — говорит он. — Почему вы уже на ногах? Шарль закатывает глаза. — Вот этот, — он указывает на Карлоса, — захотел устроить раннюю тренировку. Макс фыркает. — Сумасшедший. — Вот и я о чем! — восклицает Шарль, пихая локтем Карлоса, который лишь смеется. — Мы всегда так делали, — говорит он, указывая сначала на Макса, а затем на себя. На мгновение взгляд Макса задерживается на запястьях Карлоса и слегка изменившей цвет коже. Он знает, что если бы мог увидеть руки Шарля, то заметил бы точно такие же отметины. — Если быть честным, — говорит Макс, отрывая взгляд от рук Карлоса и снова переводя его на их лица. — В итоге мы никогда ничего не делали. — Планом всегда было пойти «побегать», а затем «сделать несколько упражнений», а в итоге они просто рано вставали и плотно завтракали. Но это всегда было здорово, потому что в залах для завтрака почти никого не было, и их тренеров тоже не было рядом, чтобы напоминать им о том, что им разрешено есть, а что нет. Карлос смеется. — И то правда, — говорит он, снова пряча руки в карманы. — А ты что тут делаешь? — спрашивает Шарль, будто беговые кроссовки и спортивная форма Макса не намекают на ответ. — О, ну вы же знаете, — говорит он. — Я хотел немного побегать, потому что Брэд сказал, что я плохо тренирую выносливость. — Он закатывает глаза. — Конечно, откуда ему знать. Они смеются — глаза Карлоса сужаются от веселья, а у Шарля проступают ямочки на щеках. Макс с удовлетворенной улыбкой откидывается обратно на балюстраду. — Ты не против, если мы присоединимся к тебе? — спрашивает Шарль, и да, Макс против. Это его час абсолютно непрерывной тишины. Во время гоночных уик-эндов не так много времени, когда он может побыть наедине с собой или когда вокруг достаточно тихо, чтобы расслышать собственные мысли, к тому же он и так не слушает музыку и почти никогда не включает ничего на фоне. Однако он этого не говорит. — Конечно, — отвечает он. — Как хотите. И они, конечно же, делают как хотят. Они не отходят от Макса ни на шаг, пока внезапно из ниоткуда не появляется какой-то сотрудник Ferrari, чтобы позвать их обратно в гараж. Шарль наклоняет голову. — Долг зовет, — говорит он. Карлос хлопает его по плечу на прощание. И Макс смотрит им вслед, пока они не скрываются из виду.

***

Он не любит вспоминать о том, как впервые осознал, кто его родственная душа. Это было еще в те времена, когда родители не были разведены, когда он сам еще верил в родственные души, верил, что они что-то значат, что это не просто дурацкая сказка для детей. Все случилось во время чемпионата по картингу — и хотя Макс до сих пор отчетливо помнит детали некоторых событий того дня, он совершенно не помнит, что это был за чемпионат. Только то, что он был международным и проходил во Франции. В гонке он попытался провести один дурацкий обгон и потерял позицию. И пусть в итоге он смог вернуть ее и победить, его отец остался крайне недоволен. После подиумной церемонии он схватил Макса за запястья, потащил к месту, где они припарковали машину, и принялся орать. Орать из-за его рискованного маневра. О том, каким идиотом он был. О том, что он чуть было не проиграл из-за того, что полез на рожон, хотя прекрасно знал, что его карт быстрее и он мог бы нормально обгонять всего через пару поворотов. И на протяжении всей этой тирады он так и не выпустил запястья Макса, держал их мертвой хваткой, словно боялся, что Макс сбежит, если его отпустить. Макс бы не сбежал, и отец это знал, но это не отменяло того факта, что он сжимал его руки с такой силой, что Макс заранее понимал: останутся синяки. Он уже плохо помнит, что происходило между тем, как отец закончил на него орать, и моментом, когда перед ним вдруг возник Шарль Леклер, но это никогда и не казалось ему достаточно важным, чтобы запоминать. — Ты в порядке? — спросил тогда Шарль, и Макс помнит, как просто уставился в шоке на его голые запястья. Его собственные руки были скрыты рукавами гоночного комбинезона, а вот Шарль уже переоделся во что-то более удобное, потому что они всегда играли в футбол после гонок — Макс к ним никогда не присоединялся, так что и переодеваться ему нужды не было, — и теперь синяки на его запястьях были отчетливо видны. — Да, конечно, — ответил тогда Макс, и он до сих пор помнит, как сильно дрожал его голос. Шарль ему не поверил, но они оба были еще детьми, и у Шарля не было причин расспрашивать дальше, так что он не стал настаивать. Он просто кивнул: — Хочешь поиграть с нами в футбол? И Макс хотел — он всегда хотел присоединиться, — но потом он посмотрел на отца, который хмурился, поджав губы, с непривычно красным лицом, и покачал головой. — Мой папа хочет поехать домой, — извиняющимся тоном произнес он. — В следующий раз. Шарль улыбнулся: — В следующий раз, обязательно. (В следующий раз он тоже не присоединился. И в последующий тоже. И в какой-то момент другие мальчишки просто перестали звать. Но это было нормально. Потому что Макс участвовал в этих гонках не ради того, чтобы играть в футбол с другими ребятами. Он был там, чтобы побеждать. И отец всегда говорил ему, что так проще, когда тебя не тянут на дно никакие друзья. Он думает об этом нечасто, но иногда, когда воспоминания все же всплывают, ему неизменно приходит на ум, что Шарль никогда не сдавался, Шарль всегда звал его — неважно, как часто Максу приходилось отвечать «нет».))

***

Он знает, что пялится, но ничего не может с собой поделать, да и плевать. Трудно не смотреть, к тому же вокруг достаточно людей, чтобы это не бросалось в глаза. Шарль хохочет, запрокинув голову, а на лице Карлоса играет та самая самодовольная улыбка, которая всегда появляется, когда ему удается рассмешить Шарля. Что, впрочем, у него получается всегда. Возможно, это жутковато — знать, как выглядит эта улыбка, или то, что Карлос постоянно заставляет Шарля смеяться, но об этой стороне вопроса он заставлять себя думать не хочет. Он стоит слишком далеко, чтобы расслышать, о чем они говорят, но Шарль, кажется, тараторит, а его жестикуляция настолько быстрая, что руки смазываются в воздухе. Они выглядят счастливыми. Даже несмотря на тот дерьмовый сезон, который выдался у Ferrari, и порой это заставляет его задуматься: а помогает ли то, что твоя родственная душа — твой коллега? Макс знает, что они довольно долго скрывали статус родственных душ, прежде чем заявить об этом публично, — он почти уверен, что они знали об этом задолго до Ferrari, и ему интересно, знали ли в Ferrari об этом еще до того, как подписали Карлоса. Макс не может представить, каково это — гоняться со своей родственной душой в одной команде. Все они знают, что соперничество может сделать с напарниками и друзьями. Ему не хочется знать, что оно способно сделать с родственными душами. Но они знали и все равно пошли на это. Может, они думают, что вселенная удержит их от того, чтобы перегрызть друг другу глотки, что судьбы будет достаточно, чтобы сдержать обиды. Может, они думают, что есть причина, по которой они стали родственными душами, и раз уж рок решил, что они подходят друг другу, то они смогут пройти через все рука об руку. Он не уверен, что смог бы так же. Потому что в какой-то момент, вероятно, наступает время, когда приходится делать выбор. Гонки или твоя родственная душа. Чемпионский титул или твоя родственная душа. Макс не знает, что выбрал бы он сам. Нет. Это неправда. Он уже выбрал. И он выбрал Чемпионат мира. Хотя он не уверен, что это считается. Ведь он не в одной команде с Шарлем или Карлосом и не разрушает никакие отношения. Уж точно не отношения родственных душ. Для начала им бы вообще стоило узнать, что он — их родственная душа. Он наклоняет голову. Кто-то останавливается рядом с ним. Ему даже не нужно отводить взгляд от Шарля и Карлоса, чтобы понять, что это Даниэль. — Макс! — восклицает тот, и Макс отрывается от Шарля и Карлоса ровно на столько, чтобы быстро обнять Даниэля. — Привет, — говорит он. — Как дела, приятель? Шарль что-то шепчет Карлосу на ухо, и похоже, что он хихикает. Даниэль толкает его локтем. — Ты пялишься, Макси, — произносит он дразнящим тоном. — Отвали, — мягко отзывается Макс, но вообще-то продолжает пялиться. По щекам Карлоса разливается румянец, а затем, на долю секунды, их взгляды встречаются. Макс кивает в знак приветствия и наконец отворачивается. Когда Макс переводит взгляд на Даниэля, тот пристально смотрит на него, прищурившись. — И что это сейчас было? — спрашивает он, и в его голосе сквозит недоверие. — Что? — Макс включает дурака. У него нет ни малейшего желания говорить об этом. Даниэль может думать все, что ему, блять, угодно, Максу как-то плевать. По большей части. — Я не тупой, — говорит Даниэль, и, слушайте, Макс этого и не утверждал. К этому выводу Даниэль пришел совершенно самостоятельно. Макс ничего не делал. — У меня вообще-то глаза есть, знаешь ли? — Ага, — соглашается Макс, — иначе ты не смог бы гоняться, Даниэль. Даниэль смеется, и на мгновение Макс надеется, что тот замял тему, но, конечно же, нет. Это же Даниэль. Если его что и интересует, так это сплетни, и Макс знает: Даниэль наверняка думает, что здесь можно разжиться кучей сплетен. Но тут ничего нет. — Я не это имел в виду, и ты это прекрасно знаешь. Макс ухмыляется: — А что ты имел в виду? Даниэль наклоняет голову и скрещивает руки на груди. — Почему ты так открыто пялишься на нашу местную парочку родственных душ, а? — Любуюсь красивыми мужчинами, — с каменным лицом выдает Макс. Ну, технически, это даже не ложь. — Секретничай дальше, — говорит Даниэль. — Я все равно все разузнаю. Макс в ответ просто показывает ему средний палец.

***

Родственные души — не то чтобы частая тема для разговоров, когда они видятся, но нельзя сказать, что они никогда об этом не говорят. Обычно это происходит, когда кто-то из их окружения находит свою половинку или когда они уже хорошенько выпьют. Ландо развалился на диване, на который опирается сидящий на полу Макс. У него слегка кружится голова, но в хорошем смысле, и он далеко не так пьян, чтобы не соображать. — Вы уже встретили своего третьего? — спрашивает Ландо, и его слова звучат смазанно. Он сегодня даже толком не пил, но Ландо всегда был слаб к алкоголю. Шарль наклоняет голову. Он сидит задом наперед на стуле напротив дивана, положив руки на спинку. — Еще нет, — говорит он, — но, надеюсь, скоро. — Он мягко улыбается, и на его щеках глубоко проступают ямочки. Макс делает глоток из своей бутылки и пытается абстрагироваться от разговора. Он еще недостаточно пьян для таких бесед, но, как последний дурак, продолжает слушать. Он мысленно проклинает Ландо и его любопытство. Ландо мычит: — А вы знаете о нем хоть что-нибудь? Карлос качает головой. — Не особо. Только то, что он должен быть примерно возраста Шарля? Моя мама, по крайней мере, говорила, что их метки начали появляться примерно в одно и то же время. — Может, это Макс, — шутит Ландо. — Как раз одного возраста с Шарлем. В этот момент Максу хочется придушить Ландо. Карлос закатывает глаза. — Представь себе, — говорит он, и в его голосе отчетливо слышится веселье. — Ну конечно, — фыркает Макс. Это просто шутка, убеждает он себя, просто дурацкая, блять, шутка. Ни один из них двоих не подозревает о правде, и Макс хочет, чтобы так оно и оставалось. У него есть причины не желать, чтобы они узнали. — Ага, — соглашается Шарль. — Я и Макс? Ни за что, приятель. — Вот именно, — подхватывает Макс. — Мы с Шарлем никак не можем быть родственными душами. Шарль выпрямляется и хмурится: — А у тебя вообще есть родственная душа? — И если до этого не было очевидно, что он пьян, то теперь это ясно как день. Карлос щелкает его по плечу, из-за чего Шарль лишь недовольно щурится на него. Это довольно грубый вопрос, но Макс просто усмехается: — А тебе прямо так и расскажи. И тут они переключаются на другую тему так же стремительно, как перешли на эту, а Макс снова расслабленно откидывается на диван, пытаясь обо всем забыть.

***

Его отец ненавидит саму идею родственных душ. Он никогда не говорил Максу, почему они ему так не нравятся, но Макс может догадаться. Его родители были — и остаются — родственными душами, и тем не менее у них ничего не вышло, они не получили своего «долго и счастливо», которое обещают каждому, кто находит свою половинку. Макс не то чтобы считает концепцию родственных душ глупостью, но она кажется ему нелепой. Вселенная выбирает для тебя человека, с которым ты якобы должен быть счастлив, с которым разделишь остаток жизни? Ну да, конечно. Это как-то не вяжется с логикой, не верится, что это вообще может работать. Вы предопределены, выбраны друг для друга вселенной, но откуда вселенной знать, что вы поладите? Что вы идеально подходите друг другу? Возможно, люди думают, что они идеальная пара, лишь потому, что ждут и ждут встречи со своей родственной душой, не заводя никаких долгосрочных отношений, ведь они знают, что свяжут жизнь только с ней. А потом у них просто нет ориентира для сравнения — вдруг с кем-то другим отношения были бы лучше, чем с этой самой родственной душой. У его родителей ничего не склеилось, несмотря на то, что они родственные души, и Макс не думает, что они единственные такие, что они единственная пара, потерпевшая крах. Просто об этом не принято говорить — ведь родственные души должны быть твоим счастливым финалом, пределом твоих мечтаний, смыслом всей твоей жизни, — а люди любят романтику и верят в сказки. Мать не говорит о родственных душах, но он от нее этого и не ждет. Ее собственная родственная душа подвела ее и всю семью до такой степени, что им пришлось добиваться судебного запрета на приближение. Неудивительно, что тема родственных душ для нее болезненна, что она предпочитает о них не думать и не хочет, чтобы ее дети верили, будто родственная душа — это единственный возможный для них финал. Может, Макс зашел слишком далеко, копнул слишком глубоко, пытаясь найти ответы на вопросы, которых не существует. С другой стороны, его сестра обожает все, что связано с родственными душами. Она всегда была такой, с самого раннего детства. Она никогда не затыкалась на эту тему, всегда мечтала встретить своего прекрасного принца и создать с ним семью. О детях говорила — о двух или больше. «Определенно больше», — всегда твердила она. И вообще-то она его встретила, и, насколько Макс может судить, парень он приятный. Хотя за эти годы Макс провел с ним не так много времени, этот человек делает его сестру счастливой, а пока это так, Макс тоже счастлив. (Не говоря уже о двух племянниках, в которых он души не чает.) А Макс… Что ж. Макса устраивает, чтобы все оставалось ровно так, как есть. Ему не нужны родственные души, чтобы быть счастливым. А он не нужен им.

***

— Что думаешь насчет гонки? — спрашивает Шарль, и это происходит так внезапно, что Макс едва не вздрагивает. Послушайте, нельзя сказать, что они вообще никогда не разговаривают, к тому же вопрос касается гонок, так что это вдвойне нормально. Но он мог бы поклясться, что в последнее время Шарль ищет с ним контакта гораздо чаще, чем за все прошлые годы вместе взятые. Хотя, с другой стороны, это не так уж трудно, учитывая, что был период, когда они не разговаривали вообще. 2019 год был неловким до ужаса, и Макс уже толком не помнит, как они это уладили. И уладили ли вообще. Он знает, что они до сих пор не подписаны друг на друга в Instagram, и знает, что фанаты любят обсуждать это так, будто это хоть как-то отражает статус их дружбы и… Макс сам уже не особо пользуется Instagram. Нет, не совсем так. Сейчас он практически не заходит в соцсети. Он просто… занят другими делами, и, честно говоря, он и думать забыл про эту историю с подписками, пока Ландо — ну надо же — не напомнил ему об этом. Он подумывал подписаться на Шарля снова, но потом решил, что это будет выглядеть странно, и не стал. Да и пофиг. Суть в том, что они с Шарлем вполне нормально ладят во время гоночных уик-эндов и после заездов, если только не пытаются выбить друг друга с трассы. И все же это не объясняет, почему Шарль в последнее время стал больше к нему тянуться, почему он постоянно крутится где-то на периферии зрения Макса и почему продолжает заводить разговоры о самых случайных вещах. Он даже не уверен, что должен ответить сейчас. Шарль видел машину, видел, как она показала себя в квалификации, и видел, что Макс привез второму месту полсекунды, так что, серьезно. С тем, как проходит этот сезон, Макс просто не может настраиваться на гонку иначе как позитивно. — Настроение лучше, чем у тебя, — наконец говорит он, переводя все в шутку. Шарль фыркает: — Тут ты, скорее всего, прав, — соглашается он, будто Ferrari не мучается весь этот сезон. И, возможно, именно в такие моменты то, что твоя родственная душа — твой напарник, идет на пользу. Особенно если вы оба пилоты Ferrari. Может, это помогает сохранять оптимизм и еще сильнее вводить себя в заблуждение. Вы можете просто продолжать подбадривать друг друга, пока оба снова не поверите в команду и не решите, что, возможно, Ferrari еще способна взять себя в руки. Да уж. Максу это давалось бы с трудом. — Наверное, будет хорошая гонка, — говорит он, и Шарль закатывает глаза. — Ты снова собираешься поехать на лишний пит-стоп? — Возможно. Кто знает? В конце концов, тебе нужны все очки, какие только можно добыть. — Учитывая, насколько успешным выдался этот сезон, ему, наверное, эти очки и не сдались, но все равно приятно. Даже если это всего одно бонусное очко, но очко есть очко, и если бы он перестал бороться за каждое из них, то мог бы просто завязывать с гонками. Хотя это, пожалуй, звучит излишне драматично. Шарль смеется: — Мог бы оставить немного и для остальных. Макс ухмыляется: — Только если будете достаточно быстрыми. Тот закатывает глаза: — Да-да. Скажи это SF-24. Мы стараемся. — Теперь он дует губы, и, по идее, это должно выглядеть нелепо. Но почему-то не выглядит. — Если честно, я не думаю, что этой машине хоть что-то способно помочь. — Чем больше он слышит об этом болиде, тем хуже тот кажется. Он сам видел, как Эдриан недовольно косился на него. Шарль лишь кривится в ответ.

***

— Ты хочешь встретить свою родственную душу? — спрашивает Ландо; он лежит на диване Макса и гипнотизирует взглядом потолок его квартиры. Вид у него уставший, будто он не спал всю прошлую ночь — что, скорее всего, чистая правда и наверняка связано с выходом нового сезона того самого сериала, который Ландо так обожает. Макс до сих пор не помнит, как этот сериал называется и о чем он вообще, но сам факт его существования зафиксировал, а это уже больше, чем он мог бы сказать кому-либо еще пару дней назад. — Может быть? — Макс щурится. — Не знаю. Наверное, пока нет. — Пожалуй, это самый безопасный ответ. Он всегда может объяснить это тем, что сейчас у него просто нет времени на родственную душу и семью, и что он бы возненавидел ситуацию, в которой его половинка не любила бы гонки и требовала проводить с ней больше времени. Потому что как, блять, решать такую проблему? Бросать гонки? Не сходиться с ней до ухода на пенсию? Или просто полностью ее игнорировать? Шансы на то, что случится нечто подобное, крайне малы — по крайней мере, в его случае. Но об этом никто, кроме него, не знает, и посвящать кого-то еще в свои дела он не планирует, так что. — Логично, — бормочет Ландо. Макс наклоняет голову, чтобы получше разглядеть Ландо, но тот все так же сверлит глазами потолок. Макс и не подозревал, что обычный белый потолок может быть настолько интересным, каким его, судя по всему, считает Ландо. — А почему ты спросил? — Да просто любопытно. — Ландо пожимает плечами. — Ты ведь никогда не говоришь о родственных душах, понимаешь? Но она ведь у тебя есть, и я просто... размышлял обо всем этом в последнее время... ну, о том, что бы я делал, если бы моя родственная душа потребовала, чтобы я завязал с гонками. Вполне обоснованный страх. Страх, который разделял бы и сам Макс, если бы его сильнее волновала тема соулмейтов и если бы он не знал, кто его родственные души. Если бы ими не были Шарль и Карлос. И он уж точно надеется, что они не потребуют от него бросить автоспорт. Но даже если бы они захотели этого, он бы не послушался. Впрочем, чтобы они вообще могли чего-то захотеть, им для начала нужно обо всем узнать. А этого не случится и через миллион лет. — И что бы ты сделал? — Макс поддерживает разговор ради приличия, ведь так поступают друзья. Пусть даже он продолжает скрывать от Ландо кучу секретов, но, как он пытается себя убедить, это отчасти и ради блага самого Ландо. Ему не хочется вываливать на него дерьмо из своего детства или всю эту историю с соулмейтами, к тому же он знает, как Ландо не любит секреты от Карлоса. Так что, по сути, Макс делает ему услугу, просто не говоря ни слова о сложившейся ситуации. Не то чтобы это вообще можно было назвать «ситуацией». Для ситуации нужно, чтобы что-то происходило, а тут ничего не происходит. Если не считать того, что Даниэль в курсе, что у Макса две родственные души, но Макс это не берет в расчет: из-за того, что Даниэль прознал об этом кучу лет назад, Карлос и Шарль ни на шаг не приблизились к разгадке, так что этого фактически и не было. Безупречная логика, на самом деле. — Я еще не до конца решил, — признается Ландо, — но это определенно подпортило бы всю малину. То есть я понимаю, что родственная душа — это не обязательно финал и точка, но... мне бы хотелось, чтобы моей половинке нравился я и моя карьера. Не думаю, что смог бы выносить, если бы ей претило то, что так важно для меня. Вот это был бы главный плевок в душу от вселенной. «Вот тебе человек, с которым у тебя идеальная совместимость, но он при этом ненавидит то, что ты любишь больше всего на свете, и нет, никого другого, кто подошел бы лучше и разделял твои интересы, не существует. Пока». И ведь такое случается не впервые. Макс навскидку может вспомнить сразу нескольких гонщиков прошлого, которые завершили карьеру, потому что этого потребовали их родственные души — и не только потому, что те постоянно дрожали за жизнь своего партнера, но и потому, что им банально не нравился этот спорт. Так что вполне понятно, почему Ландо не желает себе такой участи. И даже как-то забавно, что его собственным родителям повезло хотя бы в этой части их связи. Уж об этом им точно никогда не приходилось переживать. Макс мычит. — Понимаю, — говорит он и вздыхает. — И мне совсем не помогает то, что у моих родителей с этой связью вышел полный пиздец. Они — идеальный пример того, как делать не надо. (Ирония судьбы: если он просто никогда не расскажет своим родственным душам о своем существовании, то и не совершит ни одной ошибки родителей.) Ландо фыркает: — И не говори.

***

Осознание того, что Карлос — его родственная душа, не стало таким уж шоком по сравнению с Шарлем. Может, дело в том, что он сам стал старше, и это произошло не после того, как отец пятнадцать минут на него орал, сжав запястья до синяков. (А может, так проще, потому что он живет с мыслью, что у обеих его родственных душ уже есть тот, кого они могут любить.) Все случилось во времена их выступлений за Toro Rosso — период недолгий, если сравнивать с годами, которые Карлос позже проведет в McLaren и Ferrari, и уж точно ничто по сравнению со временем, которое Макс гоняет за Red Bull. Один полноценный сезон и еще четверть. Вот сколько они пробыли напарниками. И вот сколько времени потребовалось Максу, чтобы все понять. Он не особо страдает от синяков и шрамов, передающихся от соулмейтов, — так, стандартные содранные коленки, мелкие порезы на руках, случайный синяк то тут, то там, но по большей части ничего серьезного. Это, наверное, капля в море по сравнению с тем, сколько его родственные души должны были собрать из-за него самого. Как бы то ни было, на теле Макса так мало отметин, что ему потребовалось восемнадцать лет, чтобы осознать: у него их больше, чем одна. В этом нет ничего сверхъестественного — полно людей, у которых больше одной родственной души. Он как-то слышал о девчонке, у которой их было аж четыре. Звучит дико, и Макс рад, что это не его случай, но в глубине души он также рад, что его родственные души есть друг у друга. Ему от этого легче — Шарль до сих пор не знает, что Макс его соулмейт, и Макс понятия не имеет, как вообще завести об этом разговор. Если он вообще когда-нибудь соберется. До сих пор он этого не сделал и сомневается, что решится в обозримом будущем. Особенно после того, как выяснилось, что у них двоих, похоже, есть еще одна родственная душа... Руки Макса все еще замотаны тейпом, когда он замечает, что у Карлоса слегка кровят костяшки пальцев. Тот какое-то время назад увлекся боксом и вечно забывает надевать перчатки. Иногда это даже забавно, потому что Карлос никогда не забывает поныть об этом после тренировки. Макс не придает этому большого значения; дело житейское, да и Карлос начинает дуться, если на это указать. Поэтому, когда в своем гостиничном номере он снимает тейпы, он никак не ожидает увидеть ссадины на собственных костяшках. Он не всматривался в разбитые руки Карлоса слишком пристально, но он знает, как выглядят такие раны, и следы на его собственных костяшках точь-в-точь повторяют их. И... какова вероятность, что Карлос повредил руки ровно в ту же секунду, что и родственная душа Макса, не будучи при этом той самой душой? Он не паникует и старается не забивать себе голову. Вместо этого он просит тейпировать ему руки на каждой тренировке, а во время гоночных уик-эндов его ладони и так большую часть времени скрыты от глаз. А затем его переводят в Red Bull, и с Карлосом они практически перестают пересекаться. У него две родственные души. Подумаешь. Это ничего не значит. В любом случае его главный приоритет — гонки, а соулмейт только зря отвлекал бы его. Возможно, он скажет Карлосу позже. Он еще не решил. Но, может, когда-нибудь скажет. (Он не говорит.)

***

А потом Карлос уходит в Renault, и Макс ничего не говорит. Он наблюдает за тем, как Шарль дебютирует в Формуле-1, и по-прежнему молчит.

Он не знает, когда именно Карлос и Шарль все осознают, но замечает перемены уже постфактум: то, как они переглядываются, как тянутся друг к другу, как всегда соприкасаются, когда думают, что никто не видит. И все же он ничего не говорит. Они становятся напарниками, и Максу нестерпимо хочется спросить, стоит ли игра свеч, верят ли они, что их ментальная связь переживет такое испытание, но он сдерживается и ничего не говорит. А потом... а потом они объявляют всему пелотону, что они родственные души. И, возможно, это идеальный момент, чтобы сказать им, что он тоже часть их союза, но он не может. Он чувствует себя словно парализованным, ему кажется, что он не может дышать, — а когда к нему наконец возвращается способность делать вдохи, он поздравляет их и уходит как можно скорее, чтобы не показаться невежливым. Он так ничего и не сказал. После этого признаваться кажется уже глупостью, да и Макс не представляет, как преподнести такую новость. «Знаете, я уже кучу лет в курсе, что мы родственные души»? Так что он молчит. Как бы то ни было, они выглядят счастливыми. Карлос смешит Шарля, Шарлю удается успокоить Карлоса, и... Макс просто не знает, как он мог бы вписаться в их дуэт. Они выглядят счастливыми. Они и есть счастливы, Макс это знает. Третий им не нужен, и, если Максу повезет, они об этом даже не догадываются. Поэтому он продолжает молчать.

***

Мало кто знает, что его родители были родственными душами. Его отец не любит об этом говорить, а мать в любом случае никогда не упоминает отца. Макс узнал об этом лишь спустя несколько лет после того, как их брак распался, когда уже был в состоянии по-настоящему понять, что произошло. Пожалуй, в этом есть смысл. Вот почему отец так сильно ненавидит саму идею родственных душ. Он не знает, что его мать думает по поводу всей этой ситуации — она никогда не говорит об отце и никогда не заговаривает о родственных душах. Когда в детстве Макс заговаривал о них — тогда он еще ничего не понимал, — мама гладила его по волосам и говорила, что он обязательно найдет кого-то, с кем разделит свою жизнь. Она никогда не называла этого человека его родственной душой, и тогда он не придавал этому значения. Но теперь. Теперь... Это заставляет Макса задумываться. Сможет ли он обрести свой счастливый финал без родственной души? Найдется ли кто-то, кто захочет провести с ним остаток жизни, не будучи при этом его соулмейтом? Конечно, все никогда не бывает так просто.

***

Наверное, ему стоит сдвинуться с места. Прошло уже добрых минут пятнадцать, как он стоит у трассы, уставившись на нее и опираясь на балюстраду. Он не шевелился с тех пор, как пришел сюда, и кажется, за все это время даже не моргнул. Он знает, как выглядит в глазах спешащих мимо людей, но сейчас ему просто наплевать. Кто-то останавливается рядом, и Максу даже не нужно поднимать глаза, чтобы понять, кто это. Он сдерживает стон — именно того, на что он надеялся, и не должно было случиться. Но он не подает виду: ему не хочется обижать Карлоса из-за своих собственных проблем, с которыми он еще толком не разобрался. И пусть он знает, что Карлос рядом, он все равно вздрагивает, едва тот открывает рот: — Ты в порядке? Макс хмурится, убирая руки с балюстрады, на которую Карлос теперь опирается спиной. — Да, а что? — Ты какой-то дерганый в последние несколько дней, — объясняет Карлос. В данный момент он не смотрит на Макса, но, судя по его словам, он наблюдал за ним все прошлые дни. Что... Макс этого даже не замечал. С какой стати Карлосу вообще за ним наблюдать? Макс неловко усмехается и снова кладет руки на балюстраду. В общем-то, Карлос прав. Отец объявил, что приедет на эту гонку — само по себе это, может, и не редкость, но Макс не видел его уже несколько месяцев, и сейчас он просто не готов выслушивать нотации. Ему просто... очень не хочется, чтобы на него орали. — Да, — говорит он, — отец приезжает. Макс рискует бросить взгляд на свою родственную душу. Карлос хмурится: — Я думал, ему запретили вход. — Вроде того? — Макс пожимает плечами. — Не совсем. — Технически ему закрыли доступ в гараж, потому что некоторые механики слишком сильно нервничали и отвлекались в его присутствии, а это слишком сильно влияло на динамику внутри команды, чтобы с этим мириться. Но Хельмут продолжает приглашать его отца, и Макс ничего не может с этим поделать. Насколько Макс знает, проблема в том, что Хельмут считает отношения Макса с отцом более близкими, чем они есть на самом деле; к тому же Хельмуту нравится Йос, а Йос чувствует себя должником Хельмута с тех пор, как тот поручился за Макса. В конечном счете это не имеет значения — это лишь означает, что отец все равно время от времени заявляется на гонки. Не так часто, как раньше, но все же достаточно, чтобы выбить Макса из колеи. Карлос мычит: — Но в остальном ты в порядке? Макс щурится, снова глядя на Карлоса, но тот упрямо смотрит строго перед собой. — Да, — отвечает он. — Все отлично. — В его собственных ушах это звучит как чистая ложь, но он надеется, что Карлос все же купится. Они уже много лет не были близки — они друзья, но далеко не так близки, как раньше, — и Макс надеется, что из-за этого его стало труднее читать. (Кому он врет? Он всегда был открытой книгой даже для тех, кто едва его знает.)

***

Весь его сезон складывался отлично, пока одна дурацкая, блять, авария все не испортила. Он — действующий чемпион мира и должен был гарантировать себе титул в ближайшие несколько гонок, но тут Джордж, сука, Расселл врезается в него на первом же круге в первом повороте. Все происходит в мгновение ока, и когда пыль улетучивается, единственное, о чем Макс может думать, — это то, что он не выпустил руль. Глупая мысль, если подумать, но это первое, чему его когда-то научил отец. «Не выпускай руль, — говорил он. — Что бы ни случилось, никогда не выпускай руль». И Макс никогда его не выпускал. Не выпустил он его и сейчас, влетая в барьеры. Не выпустил и тогда, когда по всей его руке прошла пронзительная, острая боль. Когда GP спрашивает, все ли с ним в порядке, Макс понимает, что до сих пор сжимает руль. Запястье раскалывается от боли, в груди жжет, и он кашляет. — Нормально, — выдавливает он, заставляя пальцы разжаться, хотя сам не уверен, что все действительно так нормально, как ему кажется. Запястье пульсирует, глаза жжет, и когда он пытается выбраться из кокпита, рука подкашивается. Боль настолько невыносима, что ему кажется, будто он отключился на несколько секунд. Не проходит и минуты, как маршалы уже оказываются рядом, пытаясь помочь ему выбраться из машины. — Вы в порядке? — спрашивает один из них с явной паникой в голосе. Макс пожимает плечами: — Просто ушибся. — Скорее всего, он растянул запястье. Учитывая силу боли, это логично.

***

К моменту возобновления гонки рука уже начинает синеть. Сессию остановили красными флагами, потому что часть барьера из покрышек оказалась повреждена — не то чтобы Макса это сильно волновало. Его гонка закончилась задолго до того, как вывесили красные флаги. — Дай посмотрю, — говорит Брэд, протягивая руку, чтобы Макс вложил в нее свою. — Запястье, говоришь? Макс кивает. — Хм, — тянет Брэд. — Уже синеет, и, кажется, начинает опухать. Здесь больно? — Он слегка надавливает пальцем на запястье Макса, совсем не сильно, но... — Блять! — вскрикивает Макс, и если бы Брэд не держал его за руку, он бы точно ее отдернул. Рука пульсировала еще до того, как Брэд нажал на нее, а теперь ее словно жжет огнем. — Какого хера, — возмущается Макс. — Это обязательно было делать? Брэд наклоняет голову: — Думаю, это не растяжение, — говорит он Максу. — Что? — переспрашивает Макс, поднимая глаза на Брэда, но его тренер не улыбается, не смеется и не говорит, что это шутка. — А что еще это может быть? Брэд вздыхает: — Скорее всего, перелом. Я, конечно, не вижу твои кости, но гематома уже приличная, да и тебе куда больнее, чем было бы при обычном растяжении. — Он пожимает плечами. — Я бы определенно съездил на рентген. Макс снова смотрит на свое запястье. — Этого не может быть, — говорит он, понимая, что звучит как надувшийся ребенок. — Если это перелом... — Тогда он не сможет гоняться. Ему придется пропустить несколько гонок. А ему нужно защищать титул. Он не может пропускать этапы, не может терять очки. — Этого просто не может быть, — повторяет он. Брэд трет лицо руками: — Я просто говорю то, что вижу. Может, я и ошибаюсь, — продолжает он, — но я бы все равно сделал снимок, чтобы быть абсолютно уверенным. Лучше разобраться с этим прямо сейчас, чем ждать еще несколько дней, понимаешь? Чем быстрее ты с этим покончишь, тем скорее вернешься в машину. — Пошел на хер, Джордж Расселл, — бормочет Макс. Он ненавидит всё вокруг.

***

Как выясняется позже, это действительно было не просто растяжение. — Вы шутите, — говорит он, сощурившись на врача, несмотря на то, что Брэд его уже предупреждал, несмотря на то, что он сам видит снимок своего запястья и этот дурацкий, блять, треснувший перелом отчетливо виден. «Что ж, — с горечью думает он, — отец всегда говорил, что вся эта экипировка должна защищать машину, а не его самого». — Мне жаль, Макс, — говорит доктор, проявляя куда больше терпения, чем проявил бы на его месте сам Макс. — Но на рентгене очень четко виден перелом. Макс стонет. — Сколько времени уйдет на восстановление? Врач поджимает губы: — Это перелом запястья, так что... может занять от шести до восьми недель. Возможно, дольше. Главной проблемой может стать подвижность сустава. Несколько мгновений Макс может только тупо смотреть на него. — Вы шутите. Этого, блять, просто не может быть. — К сожалению, это так, — отвечает врач. — Переломы запястья бывают довольно сложными, и поэтому на их заживление обычно требуется чуть больше времени. Конечно, есть варианты, которые можно рассмотреть, чтобы ускорить процесс. Макс выпрямляется: — Что вы имеете в виду? — Ну, — медленно начинает доктор, — возможно, вам стоит подумать об операции.

***

Шарль замечает синяки только тогда, когда они возвращаются в отель. Гонка не запомнилась абсолютно ничем, даже после того, как Джордж повернул в Макса и выбил их обоих с трассы. В очередной раз SF-24 доказала, что у нее абсолютно худший гоночный темп, и Шарль уже даже не может из-за этого злиться. Разочарование — да, безусловно, но сейчас ему кажется, будто он разочарован постоянно, и ситуацию совсем не облегчает то, что Карлос чувствует себя ничуть не лучше. Он просто больше не злится. Наверное, он слишком истощен для этого. — Шарль... — раздается голос Карлоса, и Шарль поворачивается к нему, вскинув брови. Карлос пристально смотрит на него. — Что? — спрашивает он. — Твоя грудь... — произносит Карлос с широко распахнутыми глазами. Он подходит ближе и едва заметно касается пальцами кожи Шарля . Шарль моргает, глядя на него: — Что ты имеешь в виду? — Он опускает взгляд и... оу. Оу. Это странно. Он снова присматривается к своей груди. Даже не столько странно, сколько пугающе. Вся его грудная клетка покрыта синяками — они отчетливо темнеют на коже и выглядят так, будто должны безумно болеть. Вот только Шарль вообще ничего не чувствует, да и травм он, очевидно, не получал, так что синяки не его. Но и с Карлосом не происходило ничего такого, что могло бы объяснить эти следы, а Шарль уверен: Карлос обязательно упомянул бы о подобных повреждениях. — Они не мои, — бесцветным голосом говорит Шарль. Несколько секунд Карлос просто молча смотрит на него, переводя взгляд с лица Шарля на его грудь, а затем стягивает собственную футболку. Ни одного из них не удивляет, что точно такие же синяки расплываются и по его груди. Они знают, что есть третий. Знают, что у каждого из них по две родственные души. И все же это... порой накатывает так странно, когда они вдруг замечают на своих телах лиловые и багровые отметины, которые никто из них не оставлял, которые им не принадлежат. Они далеко не сразу узнали, что существует кто-то еще, что они не одни друг у друга. Шарль сглатывает. На Карлосе эти синяки почему-то выглядят еще страшнее, чем на Шарле. — Можешь повернуться? — тихо просит Шарль, и Карлос без слов подчиняется. Спину тоже покрывают несколько синяков, но они ни в какое сравнение не идут с тем, что творится у Карлоса на груди. У Шарля все сжимается внутри при мысли об их родственной душе, которая сейчас носит эти настоящие, жуткие синяки. — Как думаешь, что с ними случилось? — шепчет он, не в силах скрыть ужас в голосе. Они не всегда знали о существовании третьего соулмейта, но с тех пор, как осознали это, они также поняли: там, на другом конце связи, происходит то, о чем им обоим не очень-то хочется думать. В детстве они полагали, что синяки принадлежат друг другу, что их всего двое. Синяки ведь нельзя различить между собой, невозможно угадать количество родственных душ, пока вы не встретитесь лично. И только когда они нашли друг друга, до них дошло, что должен быть кто-то еще. Что дело не ограничивается только ими. Что это не просто Карлос и Шарль. Они до сих пор его не встретили, и порой, чем больше проходит времени, тем сильнее Шарль сомневается, что это вообще когда-нибудь случится. Но сейчас, глядя на разбитую грудь Карлоса, он не может не надеяться, что они найдут его как можно скорее. Карлос сжимает кулаки, и Шарль кладет руку ему на плечо. — Надеюсь, мы скоро их найдем, — говорит Карлос, и голос его звучит мягко, вопреки тому, как напряжено все его тело. Но оно подрагивает, и Карлос тоже не смотрит на него. — Найдем, — отвечает Шарль гораздо увереннее, чем чувствует себя на самом деле. Он лишь надеется, что, когда они его найдут, не будет слишком поздно.

***

У Макса ломит все тело, и ему хочется кричать. Отец в ярости — что, в общем-то, неудивительно, — а перспектива операции все еще остается в силе, но она не сократит процесс восстановления настолько, насколько Максу хотелось бы. — Это все, что мы можем сделать, — говорит женщина-врач с извиняющейся улыбкой. — Нормально, — ворчит Макс, хотя все очень даже не нормально. Он ненавидит это. Ненавидит всё. Он, блять, поверить не может, что его идеальный сезон пошел прахом из-за такой нелепости. «Я не выпускал руль, как ты мне и велел», — отрезал Макс, когда отец закончил свою тираду, и на долю секунды ему показалось, что отец сейчас ударит его наотмашь. Каким-то чудом он заставил себя не отпрянуть, но после этого больше не произнес ни слова. Отец и без того был вне себя. Если честно, Макс давно не видел его в таком бешенстве. Но это, наверное, связано еще и с тем, что сейчас Макс почти всегда побеждает, а в те редкие разы, когда этого не происходит, его вины в том обычно нет. — Я пока не могу сказать вам точные сроки, — продолжает доктор, все так же улыбаясь. — Или как скоро ваше запястье заживет достаточно, чтобы вы снова смогли сесть за руль. — Лишь бы это не заняло столько же времени, сколько при обычном заживлении, — бормочет Макс. — Что ж, тут я ничего гарантировать не могу. — Как и ожидалось. Макс закатывает глаза. Отец будет просто «счастлив» это услышать. Не говоря уже о Кристиане и Хельмуте. Хотя... Если подумать, они, скорее всего, отнесутся к ситуации с большим пониманием, чем его отец. Впрочем, это не так уж и сложно, размышляет Макс. Практически любой его знакомый проявляет больше понимания, чем отец, — но в этом нет ничего плохого. Не будь отец таким, Макс бы не добился того, что имеет. И злиться на него он тоже не может, ведь он прекрасно знает, скольким отцу пришлось пожертвовать, чтобы вытащить его на эту вершину. — Я так и думал, — вздыхает Макс. — Все нормально. — Сейчас самое главное — чтобы после этого вы начали работать с физиотерапевтом, — говорит врач. — У вас ведь есть личный специалист, я полагаю? Макс кивает: — Да, он работает со мной уже довольно давно. Она кивает в ответ: — Отлично. Очень важно, чтобы сустав не потерял подвижность, но, думаю, ваш физиотерапевт и сам это прекрасно знает. В остальном... у вас есть вопросы? Макс натянуто улыбается: — Нет, спасибо. — Хорошо, — она поднимается со своего места. — Тогда на сегодня это все. Увидимся через два дня? Ему остается только надеяться, что все пройдет успешно и эта затея случайно не сделает только хуже. Он вполне допускает такой исход. Это было бы как раз в его репертуаре.

***

— Два человека, которые могут во мне разочароваться, — пошутил как-то Макс, и Даниэль уставился на него так, будто Макс только что признался, что ест детей на завтрак. Даниэль часто так реагирует, когда Макс отпускает подобные шуточки — будь то о своем детстве или о родственных душах. Макс до сих пор так и не понял, какие шутки нормальные, а какие нет, потому что Даниэль не всегда ведет себя странно, когда Макс рассказывает о том, как рос. Обычно на камеру все проходит проще — Даниэль не пытается опровергнуть его слова, не пытается оспаривать его убеждения, но когда они остаются наедине, все меняется. — С чего ты взял, что они в тебе разочаруются? — осторожно спрашивает Даниэль. Макс чувствует на себе его взгляд, но сам на Даниэля не смотрит. — Мои родители были родственными душами, — бросает Макс, словно это все объясняет, и жмет плечами. Даниэль знает его и его отца достаточно хорошо, чтобы понять, что этого объяснения должно хватить, да и Макс сейчас совершенно не в том настроении, чтобы пускаться в долгие дискуссии. Это была всего лишь шутка, ведь Даниэль хотел узнать, насколько Максу не терпится встретить свою половинку. Паршивая шутка, если честно. И все же просто шутка. — Ну да, но твои родители — это ведь... — Даниэль неопределенно машет рукой, и Макс фыркает. — Слушай, я обожаю твою маму, но отношения твоих родителей — это, мягко говоря, не самый эталонный пример. — Ага, — соглашается Макс, — и я — прямой результат этих отношений. Даниэль издает какой-то неопределенный звук, и когда Макс переводит на него взгляд, лицо Даниэля кажется расстроенным. — Что? — спрашивает Макс. — Ты ведь понимаешь, что твои родители, и в особенности твой отец, не определяют то, кем являешься ты сам? — спрашивает Даниэль. Может, и не определяют, но он все равно ребенок своих родителей. У него отцовский характер и мамины глаза. Он знает, что люди видят в нем Йоса. — Проехали, — бросает Макс и закатывает глаза. Больше они о родственных душах не заговаривают, и Макс вычеркивает эту тему из своего мысленного списка вещей, о которых можно поговорить с Даниэлем, не скатываясь при этом в очередное обсуждение его отца.

***

Операция проходит хорошо. Врач говорит, что все выглядит отлично. — Начнешь гоняться в мгновение ока, — уверяют его, и Макс надеется, что они правы. Он уже и не помнит, когда в последний раз ему приходилось пропускать Гран-при, и ему совсем не нравится тот факт, что теперь это будет сразу несколько этапов. Пропустить хотя бы один было бы уже достаточно плохо, но сейчас даже нет уверенности, сможет ли он вернуться до конца сезона. Вся эта ситуация — просто кусок собачьего дерьма. Когда он рассказывает об этом Кристиану, тот просто хлопает Макса по спине и улыбается. — Ситуация не идеальная, конечно, — говорит он, и Макс лишь мысленно усмехается: это еще мягко сказано; у его отца нашлось бы куда больше других выражений для этого. — Но никто не мог такого предвидеть. Не накручивай себя слишком сильно. Макс настолько раздражен всем происходящим, что собирается накручивать себя исключительно из упрямства. — Вот увидишь, — подбадривает Кристиан, — ты вернешься быстрее, чем сам думаешь, и у тебя еще останется полно времени, чтобы наверстать упущенное, если потребуется. Он фыркает: — Для этого болиды McLaren выглядят слишком хорошо. Кристиан жмет плечами: — Никогда не знаешь наверняка. — И послушайте, будь Макс кем-то другим, он, возможно, оценил бы поддержку, но Макс не видит смысла надеяться на вещи, под которыми нет реальной почвы. Так что все эти попытки Кристиана поднять ему настроение летят мимо цели. Хотя это мило. Макс готов это признать. (Его отец никогда бы так не поступил. Но его отец также учил его никогда не выпускать руль.)

***

Карлосу пятнадцать, когда он впервые понимает, что с его родственной душой что-то не так. Тогда он еще не знал, что их у него две, да и до этого момента большинство синяков и шрамов, появлявшихся на его теле, были самыми обычными детскими травмами: содранные коленки, порезы от бумаги, синяки на голенях после игры в футбол. Не было причин думать, что что-то идет не так. А потом он просыпается с синяком в форме ладони на лице. След бледный и едва заметный, но когда он стоит в ванной перед зеркалом, пытаясь сбрить те намеки на бороду, что начали пробиваться пару месяцев назад, не замечать его становится трудно. На секунду он задумывается, не ввязался ли его соулмейт в драку, но когда он прикладывает собственную ладонь к отпечатку на лице, то быстро осознает: след принадлежит руке покрупнее. Она ощутимо больше руки самого Карлоса, а ведь он сам недавно резко пошел в рост. Не нужно быть гением, чтобы сообразить: это была рука взрослого человека. — О боже, — говорит мама, когда он заходит в кухню. — Что у тебя с лицом? Карлос кривится: — Это не мое, — отвечает он, и на лице мамы тут же проступает хмурая тень. — Это ужасно, — шепчет она так тихо, что Карлос уверен: он не должен был этого слышать. Но проблема в том, что они понятия не имеют, как помочь. Карлос не знает, кто его родственная душа, и не представляет, как с ней связаться. И хуже всего то, что это был лишь первый раз, когда он это заметил. И далеко не последний.

***

У Шарля нет просто подозрений. Он уверен. Ладно. Может, он и не уверен на все сто процентов, но он чертовски убежден в своей правоте, пусть даже Карлос хмурится, щурится и совершенно очевидно ему не верит. — В этом есть смысл, — настаивает Шарль, скрестив руки на груди. Прошло уже несколько недель с тех пор, как они заметили те синяки, и хотя они уже сошли, Шарль сохранил их фотографии, потому что в них было кое-что странное. Сначала он этого не понял, но когда в тот вечер посмотрел в зеркало, то обратил внимание, что гематомы расположились в очень специфической форме. Это выглядело точь-в-точь так, словно в грудь намертво въелись ремни безопасности. Ремни, которые используются в болидах Формулы-1. И, ладно. Да, теория довольно дикая, Шарль готов это признать. Каковы вообще шансы, что все трое окажутся пилотами Формулы-1? Ничтожно малы, если взвесить все обстоятельства. Поэтому он размышлял, не может ли это быть кто-то из другой гоночной серии. Или, возможно, этот человек вообще не связан с автоспортом и просто владеет машиной с какими-то очень странными ремнями безопасности. И все же он не мог выкинуть это из головы, а то, что авария произошла в тот самый день, когда они обнаружили синяки, лишь укрепило его веру. Он не сразу рассказал об этом Карлосу — если честно, ему самому нужно было сначала переварить мысль о том, что Макс может быть их родственной душой. Не то чтобы он ненавидел Макса. Он уже перерос детские обиды, да и, положа руку на сердце, он не думает, что когда-либо по-настоящему ненавидел Макса. Шарль вообще мало кого в жизни ненавидел. У них случались споры и стычки, когда они были детьми, и некоторые сезоны в картинге выдались чертовски напряженными, но то же самое можно сказать и про большинство других гонщиков. А в остальном, за пределами трассы, они всегда нормально ладили. Пусть даже времени, проведенного вместе вне гонок, всегда было в обрез. Исключением стал разве что 2019 год, да и тогда в этом не было ничего личного. По большей части. Отписка от Макса в соцсетях была чистой минутной слабостью и капризом из-за разочарования, а обратно он не подписался просто потому, что не хотел сдаваться первым. Но даже если Шарль никогда не ненавидел Макса, все равно есть огромная разница между тем, когда Макс — просто знакомый приятель, и тем, когда он — твоя родственная душа. Хотя, если подумать, все ведь сходится? Шарлю не нравится вспоминать синяки, которые он находил на себе в детстве по вине соулмейта, но все они знают Йоса и все слышали эти истории. Все всё знали. Черт, Шарль сам видел, как порой вел себя Йос. Просто ни одно из тех происшествий, свидетелем которых он становился, не оставляло следов, которые Шарль мог бы обнаружить на собственном теле. И вот теперь Макс попадает в аварию, на теле проступают синяки, подозрительно похожие на отпечатки гоночных ремней, а затем... Ну. А затем в одно прекрасное утро Шарль просыпается с красным следом на правом запястье. Макс не говорил им, когда именно у него операция, но разные журналисты трубили, что ему скоро прооперируют сломанное запястье, и не прошло много времени, как Макса заметили уже не с гипсом, а с белыми бинтами на руке. Все выглядит слишком логично. И он знает, что Карлос тоже это понимает. Карлос вздыхает, потирая лоб: — Как мы только раньше не замечали? Шарль жмет плечами. Это ведь не работает так, что ты встречаешь свою родственную душу и на тебя снисходит озарение. Никаких фейерверков, мир не сдвигается со своей оси и не взрывается яркими красками. Когда они с Карлосом впервые встретились задолго до Формулы-1 и Ferrari, они понятия об этом не имели. И не догадывались еще кучу лет после. Он до сих пор помнит, как однажды листал Instagram и наткнулся в рекомендациях на видео с тренировкой Карлоса. Шрам на его груди трудно было не заметить, а шрам на собственной груди Шарля — тем более. В этом не было особого романтизма, но Шарля это тогда не волновало, как не волнует и сейчас. На самом деле, он всегда считал, что так даже правильнее. А что касается Макса... В каком-то смысле логично, что они не поняли этого раньше. Они не тренируются вместе, а поскольку они из разных команд, у них не так много возможностей увидеть друг друга без гоночных комбинезонов и огнеупорного белья. А эта экипировка, как известно, закрывает тело более чем полностью. Да и Шарль не помнит, чтобы Макс — или те же Red Bull — хоть раз выкладывали его фото или видео с обнаженным торсом. Ему интересно другое: знает ли сам Макс? Скорее всего, нет, ведь так? Он наверняка бы что-то сказал. И к тому же, это Макс. Он, вероятно, вообще не хочет забивать голову ничем, кроме гонок. Шарль помнит, как Макс однажды обронил, что не ищет свою родственную душу, потому что боится, что она станет его отвлекать. Шарль хмурится: — Мы скажем ему? Если бы они знали наверняка, было бы проще. Шарль не хочет совершить ошибку, ведь это обернется дикой неловкостью для всех, и он вряд ли сможет когда-либо снова спокойно смотреть на Макса, если подарит ему ложную надежду на то, что они его родственные души. — А если ты ошибаешься? — возражает Карлос, но в его голосе нет уверенности. На самом деле, он, кажется, и сам уже готов поверить, что все верно, что Макс — их соулмейт. — Мы можем просто спросить, — размышляет Шарль. — Показать ему след на наших запястьях и спросить, совпадает ли он с его собственным. — Макс, вероятно, оценил бы такой подход куда больше, чем если бы они пытались шпионить за ним и выведывать правду обиняками. Ему нравится, когда все говорят прямо и не ходят вокруг да около, и Шарль не думает, что здесь будет по-другому. Карлос фыркает: — Ладно, — легко соглашается он. — И когда, по-твоему, Макс вернется? Не думаю, что такие вещи стоит обсуждать по переписке или вроде того. Уж точно нет. Шарль, может, и понял, что они родственные души, благодаря посту в Instagram, и у него уже тогда был номер Карлоса, но он бы ни за что в жизни не стал писать об этом в сообщении. Даже звонить казалось неправильным, поэтому он дождался следующей гонки, чтобы поговорить с Карлосом лично. — Хм, — тянет Шарль. В последние недели Макс приезжал на несколько Гран-при, но далеко не на все, посчитав это бессмысленным. «Я все равно ни хера не могу сделать, — говорил он, пожимая плечами. — Данные я могу и дома посмотреть». И, да, Шарль на его месте тоже не горел бы желанием лететь в Сингапур двенадцать часов только ради того, чтобы посидеть в боксах. Макс даже на симуляторе работать не может. — Наверное, бесполезно строить детальный план, — говорит он. — Просто поговорим с ним при первой же встрече? Карлос улыбается ему: — Звучит как план, — произносит он, прежде чем быстро поцеловать Шарля в губы. Шарль перехватывает запястья Карлоса, не давая ему отстраниться, и вопросительно вскидывает брови. Карлос лишь закатывает глаза. Но остается на месте. Как и всегда.

***

Ему скучно. Делать решительно нечего. Симулятор ему запретили, в падел он тоже играть не может — потому что это, блять, правое запястье, ну разумеется. Ему настолько скучно, что он фактически летит в США на Гран-при. Он по-прежнему ничем не может помочь и не сможет поддержать Red Bull работой на симуляторе, но там у него хотя бы есть с кем поговорить, и он не сойдет с ума, как дома, где совершенно нечем заняться. Ландо над ним подшучивает, а Даниэль пытается его подкалывать и врет о том, сколько времени уйдет на заживление — хотя у него самого была совсем другая травма, и в травме Макса он ни хера не смыслит, — а Карлос и Шарль ведут себя странно. Страннее обычного. Макс не уверен, что вообще происходит и в чем их проблема, но замечает, что они постоянно за ним наблюдают. Они отводят глаза, когда он ловит их взгляд, и вечно шушукаются. Это настолько очевидно, что даже Ландо обратил внимание, а у Ландо уровень проницательности как у двухлетнего ребенка. Макс не знает, что и думать, пока не принимается поправлять бинты. Запястье снова чешется, и чесать его через повязку — сплошное мучение. Но он также почти уверен, что Брэд его прибьет, если Макс придет к нему уже в третий раз за день с просьбой перевязать руку заново. Что, в общем-то... справедливо. Но это также означает, что Максу приходится терпеть постоянный зуд в запястье, и это сводит его с ума. Суть, однако, в том, что он поправляет бинты, и когда поднимает глаза, Карлос и Шарль снова наблюдают за ним. А потом он переводит взгляд обратно на свое запястье и — Оу. До них должны были дойти синяки от самой аварии, а затем у них должен был появиться и шрам от операции, и — Они уже знают или только подозревают, что он может быть их родственной душой? Как бы то ни было, теперь понятно, почему они так себя ведут. Он кривится. Ему действительно стоило подумать об этом раньше — он никогда не выкладывал свои фотографии, где были бы видны какие-либо отметины, и это не единственная причина, почему он особо не публикует снимки с обнаженным торсом и почему не хочет, чтобы Red Bull делали это, но это одна из причин, и до сих пор это работало. Никто ничего не подозревал. С какой стати? А теперь — Может, он ошибается. Может, они еще ничего не поняли. Может, они обсуждают совершенно другое, например... как они планируют вернуть первое место в чемпионате или вроде того. Может, Максу повезет. Он никогда не был настолько оптимистом.

***

Поговорить с Максом оказывается гораздо сложнее, чем думал Шарль. Они никогда не остаются наедине — Шарль не уверен, то ли он просто раньше этого не замечал, потому что им никогда не нужно было обсудить что-то личное, о чем Шарль не хотел говорить в окружении толпы людей. На мгновение он даже задался вопросом, не пытается ли Макс намеренно их избегать, оставаясь там, где полно народу, по какой-то причине, но у Макса нет никаких причин избегать их, так что он быстро отбросил эту теорию. Потому что, ну, Макс их даже не избегает. Он разговаривает с ними, шутит и ведет себя точно так же, как обычно. В тот единственный раз, когда Шарль пытается спросить Макса, могут ли они поговорить позже, Макс лишь извиняюще улыбается и говорит, что ему нужно успеть на самолет, и что они обязательно увидятся позже. Шарль, конечно, соглашается. Но они так и не договариваются ни о конкретном дне, ни хотя бы о стране, так что это тоже выглядит довольно тщетно. Карлосу везет не больше. Он даже как-то заглянул в моторхоум Red Bull — бывший гонщик Red Bull, все дела, Шарль на это только закатил глаза, — но Макса там не оказалось, и никто не знал, где он может быть. Так что. Но Шарль не чувствует себя слишком расстроенным. Было бы здорово получить ясность поскорее, но они ведь годами жили без своей третьей родственной души, так что значат эти несколько дней, если в итоге они все сделают правильно? Шарлю просто очень не хочется начинать эти отношения с неверного шага.

***

Видите ли, Макс надеялся, а теперь может и признать, что он не ошибся и у них действительно появились подозрения. Когда Шарль спрашивает его, могут ли они поговорить после окончания дня, Макс врет ему, что должен успеть на самолет, и хотя ему от этого немного не по себе, но не настолько, чтобы он передумал. Чем дольше ему не придется с этим разбираться, тем лучше, а Макс пока сам не уверен, чего вообще хочет. Или, ну, он знает, чего хочет, но этот вариант сейчас, похоже, не рассматривается. Он еще не составил план, что ему делать и как лучше поступить, и это выбивает его из колеи. Не то чтобы он рассчитывал, что это никогда не вскроется, ведь как бы аккуратен он ни был, всегда найдутся вещи, которые от него не зависят, и это как раз подтвердилось. Суть в том, что он не ожидал — или не хотел, чтобы это случилось, — так рано, и теперь он не знает, что делать. Как себя вести. Как дать понять, что ему не нужны никакие родственные души, чтобы они при этом не подумали, будто дело в них самих. Хотя, наверное, довольно невозможно отвергнуть собственных, блять, родственных душ так, чтобы они не решили, будто дело в них. Потому что по какой еще причине ты станешь их отвергать, если не из-за них самих? Вот именно. Ни по какой. Все любят родственные души. Все хотят встретить свою. Все хотят жить долго и счастливо. Ему тоже следовало бы этого хотеть. Он это понимает. Понимает, насколько странно то, что у него нет таких же взглядов на соулмейтов, как практически у всех остальных. Он знает. Но это ничего не изменит в его отношении к родственным душам. Он не думает, что хоть что-то способно его изменить. У него эти взгляды почти всю его жизнь — но уж точно со времен развода родителей, — и, ну. Он в них укрепился. Забавно, пожалуй, насколько они с сестрой разные в вопросе родственных душ, хотя выросли с одними родителями и в похожих обстоятельствах. Но его сестра и встретила своего соулмейта довольно рано, и, насколько Макс может судить, парень он отличный. Шарль и Карлос тоже отличные, но — У его сестры уже были заранее сформированные, позитивные взгляды еще до того, как она встретила свою родственную душу. А у Макса — заранее сформированные, негативные. И не особо что-то меняет тот факт, что он узнал о Шарле еще до того, как эти взгляды окончательно сложились. Потому что на это повлияло кое-что другое. Это все равно жалко, если вдуматься. Может, от этого все выглядит только еще более жалким.

***

— Думаешь, он знает? — Шарль повторил ту же мысль, что высказывал несколько дней назад. Не то чтобы у него внезапно появилось больше информации, пока это оставалось не более чем интуицией, но в поведении Макса за последние пару дней проскальзывало что-то странное, и Шарль никак не мог уловить, что именно. Впрочем, он не думает, что когда-либо вообще мог до конца понять Макса. — Не знаю, — ответил Карлос, но замялся, и в его голосе прозвучала неуверенность, какой Шарль не слышал уже очень давно. Он нахмурился: — Что такое? — Ведь Шарлю даже не нужно было быть родственной душой Карлоса, чтобы понять: того что-то тревожит. Карлос пожал плечами. — Я тут думал о Toro Rosso, — произнес он наконец. — О тех временах, когда мы с Максом были напарниками, потому что... — Он наклонил голову. — Он всегда как-то странно относился к родственным душам. Шарль не помнил, чтобы Макс хоть раз говорил о соулмейтах, за исключением того единственного случая, когда его спросили, пытается ли он найти свою половинку. Да и то это было кучу лет назад, наверное, чуть ли не сразу после дебюта Макса — он тогда точно еще выступал за Toro Rosso. В то время такой взгляд Макса на родственные души казался вполне логичным, но теперь это заставило Шарля задуматься: изменилось ли что-то с тех пор? Шарль нахмурился: — Странно? Карлос неопределенно махнул рукой. — Не знаю, как объяснить, — медленно проговорил он, словно подбирая нужные слова. — Но ему не нравилась эта тема. Он прямо-таки ненавидел, когда кто-то заговаривал о соулмейтах, всё в таком духе. Я всегда думал, это из-за того, что его родители были родственными душами. Шарль замер и захлопал глазами. Родители Макса были родственными душами? Он-то всегда полагал, что нет, учитывая, как закончились их отношения. Ситуации, когда люди, не являющиеся соулмейтами, начинают встречаться, случаются, пусть это и не то чтобы повсеместная практика. Просто для Шарля в этом не было ничего настолько из ряда вон выходящего, чтобы он стал копать глубже. — Погоди, погоди, — быстро перебил его Шарль, не дав Карлосу продолжить. — Йос Ферстаппен и Софи — родственные души? На мгновение Карлос просто уставился на него так, словно для него стало полной неожиданностью, что кто-то может об этом не знать. — Ну да? — удивился он, нахмурившись. — Ты не знал? Шарль поджал губы: — Судя по тому, каким вышел их брак, я как-то не думал, что они соулмейты. Наверное, это убеждение осталось у него еще с детства. Сейчас-то он, конечно, понимает, что далеко не каждые отношения родственных душ заканчиваются хэппи-эндом, хотя в более юном возрасте он был уверен в обратном. Да и сейчас порой трудно уложить в голове, что связь родственных душ может приносить несчастье. Его родители были соулмейтами. И дедушка с бабушкой с обеих сторон тоже. Лоренцо уже нашел свою половинку, и все они счастливы. Все они были счастливы. Он рос в окружении исключительно счастливых пар соулмейтов, поэтому, когда он впервые услышал о том, что у кого-то ничего не вышло, это стало для него настоящим шоком. Да и сейчас иногда становится. Карлос скривился: — Думаю, об этом просто никто особо не распространяется. — Затем он вздохнул. — Я не утверждаю, что Макс в курсе и ничего нам не сказал или вроде того, но... возможно, нам нужно подойти к этой ситуации немного по-другому. Хорошая мысль, особенно теперь, когда Шарль узнал всю подноготную. Они ведь до сих пор понятия не имеют, готов ли Макс вообще к отношениям с родственными душами в данный момент. Им известна лишь его позиция восьмилетней давности, а с тех пор многое могло измениться. Но так же возможно, что не изменилось абсолютно ничего. И огорошить его всей этой историей в лоб — пожалуй, не лучшая идея. Особенно если ему покажется, будто его зажали в угол и не оставили выбора. Все было бы гораздо проще, если бы они выяснили это еще во времена картинга. — Пожалуй, — согласился Шарль. Карлос виновато улыбнулся: — Есть предложения? За это Шарль его пихнул.

***

Повязку сняли гораздо раньше, чем он ожидал. Запястье еще не зажило до конца, но врач сказал, что обычного пластыря будет вполне достаточно, и Максу такой вариант нравился куда больше громоздких бинтов. Так все становилось на порядок проще, да и внимания привлекало меньше. К гонкам его пока не допустили, но он улетел в Милтон-Кинс, чтобы поработать на симуляторе в тех пределах, в каких ему разрешили. Это было здорово. И это помогло ему осознать, как сильно он по всему этому соскучился. Все шло отлично. Работа на симуляторе требовала такой концентрации, что ему даже удавалось напрочь забыть о теме родственных душ. Но, конечно, все никогда не остается так просто.

***

Две недели спустя он вернулся в паддок. Брэд велел ему не усердствовать после того, как врачи дали зеленый свет, и Макс пообещал, что будет осторожен. Он собирается беречь себя. Настолько, насколько это вообще в его силах. Ему повезло, что возвращение пришлось на трассу с относительно щадящим уровнем нагрузок на организм гонщика. Он поморщился. Хотя вот медиа-день он с удовольствием бы пропустил. Но это, разумеется, было невозможно, так что это то испытание, которое нужно преодолеть, прежде чем он сможет снова сесть за руль RB20. Шарль улыбнулся ему. Его глаза прямо-таки загорелись, когда он увидел Макса, и Максу очень не хотелось думать о том, что бы это могло значить. — Макс! — воскликнул он. — Рад видеть, что ты вернулся! — Рад вернуться, — отозвался Макс. — Как вы тут без меня? — Если он не позволит Шарлю перехватить инициативу в разговоре, возможно, удастся подольше держаться подальше от темы родственных душ — хотя он даже не уверен, знает ли Шарль вообще. Но Макс и не планировал выяснять это сегодня. Или когда-либо еще. Шарль скривился: — Ну, ты же знаешь... Макс знал. Ему даже не нужно было смотреть последние несколько гонок. Все они знают SF-24 и все они знают... Ferrari. Так что. Абсолютно ничего удивительного, что дела у них шли не очень. — Может, в следующем году, — произнес Макс, и, эй, вдруг следующий год действительно станет годом Ferrari. Сам он так не считал, но, наверное, такое возможно. Что у них будет хотя бы более-менее вменяемая машина. — Может, в следующем году, — эхом повторил Шарль, и вид у него стал куда более несчастным, чем буквально пару минут назад. Пожалуй, выбор темы был не самым удачным, но сойдет абсолютно всё, если это избавляет от необходимости говорить о соулмейтах. Он был не против поговорить об этом, но ведь это не он выступает за Ferrari на SF-24. — Я пропустил что-нибудь еще интересное? — спросил Макс, запуская руку в волосы. Шарль пожал плечами: — Да не особо. Ничего толком не произошло, хотя... — Макс напрягся. — Эм, да нет, ничего. — Голос его звучал как-то рассеянно. — Так всё было скучно? — поддел его Макс. Шарль ответил не сразу, и когда Макс посмотрел на него, взгляд Шарля уже не был обращен к лицу Макса — вместо этого он смотрел вниз, туда, где... Макс проследил за направлением взгляда Шарля и — Оу. Он забыл. Он понятия не имеет, как умудрился об этом забыть, но он забыл. Потому что прямо сейчас Шарль открыто смотрел на руку Макса — если точнее, на его обнаженное запястье. И, возможно, в обычной ситуации это ничего бы не значило. В обычной ситуации это могло бы означать лишь то, что ему любопытно узнать о травме и процессе заживления, но с Шарлем всё было не так просто. Совсем не так просто. Пальцы Шарля дернулись, словно он порывался протянуть руку. И Максу даже не нужно было присматриваться, чтобы это понять. На его собственном запястье обязательно проступит отметина. И выглядеть она будет в точности как шрам на руке Макса. Шарль, должно быть, сотни раз видел такую же и у Карлоса. Макс сделал шаг назад. — Макс... — позвал Шарль и на этот раз действительно приподнял руку, словно намереваясь удержать Макса, но Макс оказался быстрее. Он оказался быстрее, уже успев развернуться, а затем зашагал прочь так быстро, как только было возможно, стараясь не выглядеть так, будто спасается бегством, хотя именно это он сейчас и делал. Он бежал. От своей собственной, блять, родственной души. Шарль не стал его преследовать. И Макс не думает, что чувствует себя от этого счастливым. А должен бы.