tonight it will rain

Его рука всё еще оставалась протянутой, когда Макс уже давно скрылся в толпе. Макс знает. Макс знает об этом уже бог весть сколько времени. И Макс — Не хочет быть его соулмейтом? Не хочет быть их соулмейтом? Шарль пока сам не уверен. Он просто знает, что Макс знает, и что он ушел. Сбежал, если уж на то пошло. Он сбежал от собственного соулмейта. Он знал, что была вероятность того, что Макс в курсе, но никогда толком не принимал это в расчет. Никогда по-настоящему не думал, что это правда. Не думал, что такое возможно. Но это, похоже, оказалось правдой. Что Макс знал. И что Макс до сих пор не изменил своего отношения к соулмейтам. Шарль не может этого понять, просто не может. То, что кто-то не хочет быть со своими соулмейтами, что кто-то намеренно не ищет их, даже не пытается связаться, чтобы дать о себе знать. Он не... Это кажется невозможным. И все же, похоже, это правда. Похоже, такова теперь реальность Шарля.

***

Карлос хмурится, глядя на него. Он волнуется, Шарль это знает. Карлос затревожился в ту же секунду, как Шарль вошел в его комнату гонщика. Его трясло, и он даже знать не хочет, как выглядел со стороны. Сразу несколько сотрудников «Феррари» спросили его, всё ли в порядке, но нет, не в порядке. Вовсе не в порядке. Но он не мог им этого сказать. Он не может сказать даже Карлосу. Слова не складываются; каждый раз, когда он пытается, горло перехватывает, а в голове становится пусто. Ему нужно сказать Карлосу. Нужно поделиться. Нужно облегчить душу, но он не может. Он не знает как. — Я... — выговаривает он, и больше ничего. — Шарль, — начинает Карлос; он стоит на коленях перед ним. С каждой минутой он выглядит всё более встревоженным, хотя Шарлю казалось, что быть еще более обеспокоенным, чем в момент, когда он распахнул дверь, просто невозможно. Его тошнит. Кажется, его сейчас вырвет. Карлос поглаживает Шарля по бедрам, и это прикосновение помогает. Оно заземляет, но этого мало. Оно помогает не так сильно, как должно, и... Блядь. Какой же это кошмар. Шарль не знает, как всё исправить. Он не уверен, что они вообще могут это исправить. Он делает глубокий вдох — по крайней мере, пытается. Но горло всё еще словно сжато спазмом, и вместо вдоха выходит скорее судорожный всхлип. — Макс знает, — выдавливает он из себя. На мгновение Карлос замирает. Он просто продолжает гладить бедро Шарля большим пальцем, на его лице всё та же тревожная гримаса, и... — Он знает? — спрашивает Карлос, и Шарлю кажется, что Карлос еще не понял, о чем речь. — Что мы соулмейты, — говорит он, едва сдерживая рыдания. Карлос моргает. Его лицо становится каменным. — Оу, — слетает с его губ, и он поднимается. Шарлю тут же начинает не хватать тепла его руки на своей ноге. — Он знает? — переспрашивает он, но на этот раз это звучит скорее так, будто он хочет получить подтверждение. — Знает, — говорит Шарль, и в этот раз он уже по-настоящему всхлипывает.

***

— Я знаю, кто мои соулмейты, — говорит он, как только сестра берет трубку. На секунду в трубке слышится лишь дыхание, а затем: — Что? Никто особо не знает, что у него больше одного соулмейта. Он не из тех, кто говорит об этом — да и вообще, тема соулмейтов в целом не то, о чем он любит распространяться. Он всегда потакал сестре, когда она мечтала о том, как найдет своего соулмейта, а потом, когда нашла — о ее свадьбе, о жизни, которая у нее будет с ним, о детях и... Суть в том, что они никогда не говорили о соулмейтах Макса. Да и меток никогда не было достаточно, чтобы сделать вывод, что у Макса может быть два соулмейта. Ему потребовалось восемнадцать лет, чтобы это выяснить. Ему самому интересно, как они поняли, что их больше, чем двое. И что этот третий — он. Было ли это недавним осознанием — вероятно, после той аварии, если уж гадать. Синяки было трудно проигнорировать, и было бы еще труднее проигнорировать тот факт, что ни один из них не попадал в аварию, которая могла бы оставить подобные следы. Он не думает, что Шарль понял всё только тогда, когда увидел шрам на запястье Макса; скорее, это стало окончательным подтверждением. Он не выглядел... как-то особенно шокированным. Или, возможно, это и был шок. Макс еще сам для себя ничего не решил. Он также не решил, как относиться к тому, что Шарль и Карлос думают о нем как о своем недостающем соулмейте. Если они лишь недавно осознали, что у них есть кто-то еще, то Макс даже не хочет представлять, какую путаницу и шок это вызвало. Это должно было перевернуть всё, что они знали. И, возможно, это разрушит динамику их отношений. А если они знали об этом уже довольно давно — ну, это тоже не означает, что они хотели бы видеть его своим соулмейтом. Он не знает, хочет ли сам быть их соулмейтом. — Макс? — переспрашивает сестра. — Ты что? Обычно, если у него возникают проблемы, с которыми... он знает, отец помочь не сможет, он звонит маме. Но с мамой говорить на эту тему он не хочет. Для нее это всегда было болезненным вопросом, и хотя Макс не совсем понимает почему, ведь у него нет такого же опыта, он и сам слишком не любит разговоры о соулмейтах, чтобы лезть в это. И соулмейты всегда были темой, которую он обсуждал с сестрой — пусть даже речь никогда не шла о его собственных. Теперь он уже не уверен, что хочет говорить об этом даже с ней. Но отступать поздно. — Я нашел своих соулмейтов, — говорит Макс настолько небрежно, насколько вообще способен. Его голос не дрожит, но он сомневается, что в остальном у него получается звучать убедительно. Ему никогда это особо не удавалось, а сестра всегда отлично умела читать его, даже не видя лица. Наверное, так всегда бывает, когда растете порознь, а единственный способ общения — редкие созвоны. Распознавать эмоции по голосу становится единственным способом понять человека. — Соулмейтов? — медленно переспрашивает Виктория. — В смысле... во множественном числе? — Да. — Боже мой, — она хмыкает, и да, ладно. Макс может признать, что это даже забавно. То, что из всех людей именно у него оказалось сразу два соулмейта, должно быть, какая-то извращенная карма. — Как давно ты знаешь? — спрашивает она, и... О Шарле он знает с подросткового возраста. С Карлосом всё тянется не так долго, но к этому моменту тоже прошло уже почти десять лет. И в обоих случаях ему не очень-то хочется признаваться. Ни сестре, ни им двоим. Макс колеблется. Этой паузы достаточно, чтобы его сестра обо всем догадалась. — Они знают? — мягко спрашивает она. Он кривится. Она знает его слишком хорошо, тут не поспоришь. — Теперь знают, — хрипит Макс. Голос срывается. Он до сих пор не знает, что делать и чего хочет. Он знает лишь то, что чувствует себя паршиво, что ему жаль Шарля и Карлоса, которым приходится со всем этим разбираться. Возможно, ему жаль и самого себя, ведь вселенная решила послать ему персональное «пошел ты» в лице двух соулмейтов, которым он никогда не сможет соответствовать. — Оу, Макс, — произносит Виктория так, словно его имя — это оскорбление, и это звучит настолько в тему, что Макс даже не может злиться. — Знаю, — говорит он. — Я... я знал уже какое-то время, — наконец тихо признается он. — Но не думаю, что они догадывались до... недавнего времени. — До аварии? — Да. — Он снова медлит. — Хотя не могу сказать наверняка, знали ли они, что это именно я, или только тогда выяснили, что у них есть третий соулмейт, и начали что-то подозревать. Но... они увидели шрам на моем запястье, и... — Он делает глубокий вдох. — В смысле... они же должны были понять после аварии? — говорит сестра. — Не думаю, что подобные синяки можно так... легко получить при обычных обстоятельствах. — Наверное, — соглашается он. — Я толком не знаю, в курсе ли они были заранее, потому что я, возможно... пытался их избегать. Виктория усмехается: — Ну конечно же. — И да, это он определенно заслужил. — Знаю, — вздыхает он. — Я просто не знаю, что делать. Она молчит какое-то время, и Макс уже догадывается, что сейчас она скажет то, что ему не понравится. Но ведь именно поэтому он ей и позвонил, верно? — Ты мог бы поговорить с ними, — медленно произносит она. — Сказать им правду, понимаешь? Что соулмейты — это то, с чем тебе никогда не было по-настоящему комфортно. — Наверное... — отвечает он. Он мог бы рассказать им о родителях, о том, как развод, возможно, трахнул ему мозг сильнее, чем ему когда-либо хотелось признавать. А мог бы и не рассказывать. Может, Карлосу и Шарлю вполне хорошо друг с другом, так что они просто забудут обо всей этой ситуации, если Макс будет достаточно долго притворяться, будто ничего не произошло. Он в них не нуждается, и сомневается, что он нужен им. — Я знаю, — говорит она, потому что, конечно, прекрасно понимает, что Макс на самом деле не собирается ничего им говорить. — Но проблема ведь не исчезнет, если ты просто будешь её игнорировать. Правда? Он стонет и вешает трубку. (Он перезванивает меньше чем через минуту, и Виктория, конечно же, сразу снимает трубку. И затем повторяет ему в точности то же самое.) Он знает, что она права. Разумеется, права. И разумеется, он это понимает. Даже если ему это не нравится.

***

Учитывая тот факт, что их всего двадцать человек, найти Макса довольно трудно. В этом нет ничего необычного, размышляет Карлос. Макс всегда был таким — если он не гоняет в машине, значит, торчит где-то на симуляторе. Он до сих пор помнит тот чемоданчик, который Макс таскал с собой повсюду, куда бы ни поехал. Очевидно, Карлос не может точно сказать, как всё изменилось за те годы, что они не были напарниками, но он всё еще достаточно хорошо знает Макса, чтобы понимать: тому никогда не нравился весь этот балаган вокруг гонок. Он здесь в первую очередь ради самих гонок, и это никогда не менялось. Он знает, что Макс появляется в паддоке в самый последний момент, а всё остальное время проводит либо за симулятором, либо со своей симрейсинговой командой. Поэтому Карлоса не удивляет, что они почти не видят его на протяжении уикенда, а те редкие разы, когда видят — после квалификации, до и после гонки — он занят другими делами: говорит с другими гонщиками, с журналистами, со своей командой. Карлос не сказал бы, что тот прямо-таки избегает их, но быстро становится очевидно, что наедине с ними он тоже старается не оставаться. И это… Карлос еще не совсем понял, как к этому относиться. Он не думает, что это что-то личное. Что это связано конкретно с тем, что его соулмейты — именно Шарль и Карлос. Все они знают про Йоса. Трудно не знать. И Карлос также знает про развод. Всё уже давно было оформлено к тому времени, как они с Максом стали напарниками, но они провели вместе достаточно времени, чтобы информация просочилась наружу. К тому же Карлос проводит в сети достаточно времени, чтобы… видеть больше. Он не думает, что Макс вообще когда-либо осознавал, насколько паршивыми были некоторые вещи, о которых он рассказывал. И Карлосу никогда не хотелось задумываться о том, чем Макс делиться не стал. Так что нетрудно представить, что представление Макса о соулмейтах может быть немного… искаженным. И он, кажется, его понимает. Его собственный отец тоже не всегда был самым простым и любящим человеком. Он знает, что раньше его родители были счастливее. И всё же. На груди лежит тяжесть, какой он не чувствовал уже очень давно, с первого года в Формуле-1, и порой он замечает, что у него дрожат руки. От этого трудно дышать. И еще труднее уложить всё это в голове.

***

Макс сам не знает, как ему удается избегать их так долго, но он почти гордится этим. Хотя это, безусловно, дерьмовый, мудацкий поступок. Послушайте, он ведь знает. Он не настолько оторван от реальности, чтобы не понимать: это поведение чистой воды козла, но это также ничего не меняет в том плане, что он вообще не уверен, нужно ли ему всё это, или же это станет самой большой ошибкой в его жизни. И, конечно, ему определенно следовало бы поговорить с ними, следовало бы сказать, что ему жаль, что он столько времени держал это в секрете, и, конечно, ему следовало бы просто открыться, покончить с этим, а дальше они смогли бы вместе найти решение, и… да. Это был бы лучший сценарий. Так поступил бы умный человек. Макс никогда не претендовал на звание умного. Он подумывает снова позвонить сестре, чтобы попросить еще какого-нибудь совета, но он знает, что она скажет, да и не хочется слишком от нее зависеть в этом вопросе, так что он этого не делает. Затем он задается вопросом, не стоит ли поговорить об этом с Ландо или Даниэлем, но отбрасывает эту мысль так же быстро, как она пришла. Они друзья. Ландо, наверное, лучший его друг в пелотоне, но Макс также не уверен, что хочет обсуждать с кем-то из них всю эту… ситуацию. Ему не нужно было ничего объяснять сестре, потому что она и так всё понимает, а вот Ландо и Даниэлю пришлось бы всё разжевывать, даже если они уже знают больше, чем Максу комфортно позволить. Ему в любом случае придется объяснять всю эту чертовщину Шарлю и Карлосу, и у него нет никакого желания делать это больше одного раза. А это значит, что варианты с Ландо и Даниэлем отпадают — не говоря уже о том, что было бы нечестно сваливать подобное на них. Да и больше особо не на кого. К тому же это ничья проблема, кроме его собственной, так что, возможно, ему стоит разобраться во всем самому. Даже если он не думает, что сильно продвинется.

***

На самом деле он никуда не продвигается. Он продолжает прятаться от Карлоса и Шарля — что через какое-то время начинает выглядеть совсем уж нелепо. Ландо даже комментирует это после следующей гонки. Он вскидывает брови, скрестив руки на груди. — Вы в последнее время поссорились? — спрашивает он, и звучит это так же растерянно, как он и выглядит. — Нет, — говорит Макс. — С чего ты взял? — Он знает с чего. Ему просто хочется понять, почему Ландо вообще обратил на это внимание. — Ты избегал их весь уикенд, — говорит Ландо. — Не думаю, что видел, чтобы вы с Шарлем поговорили хотя бы раз. Он прав. Макс и Шарль действительно не обмолвились ни словом за весь уикенд, но странно, что Ландо это заметил. Неужели то, что между ними что-то не так, настолько бросается в глаза? Или Ландо просто обращает внимание на самые странные вещи в мире вместо того, на чем ему действительно следовало бы сосредоточиться? Иногда Макс просто ненавидит то, какими масштабными стали все эти шутки про «maxplaining» и «leclarifying», потому что люди не замечали бы подобных вещей так часто, не будь всего этого культа вокруг них. — Ты что, шпионишь за мной? — шутит Макс, но в этот раз Ландо не заглатывает очевидную наживку, чтобы перевести тему. — Я серьезно, — говорит Ландо, и Макс отчетливо видит, что это так. — Ты ведешь себя странно последние несколько недель, так что я просто… запереживал. Ах. Значит, дело не только в этом. Макса бы обеспокоило, будь это единственной причиной — если бы люди могли судить о его настроении просто по тому, что он не поговорил с одним конкретным человеком. Даже если этот человек — его лучший друг. Макс выдавливает из себя улыбку. — Тебе совершенно не о чем переживать, — говорит он. — Обещаю. — По крайней мере, это не то, о чем стоит переживать Ландо. Максу, вероятно, стоило бы. И ему, вероятно, действительно следовало бы наконец этим заняться. И… Ему действительно нужно найти решение как можно скорее. Может, всё-таки стоит поговорить с Ландо. Возможно, Ландо сможет придумать что-то, что самому Максу и в голову не приходило. Но у Макса сейчас совершенно нет настроения обсуждать это. Ландо не выглядит так, будто по-настоящему верит Максу, и Макс не может его в этом винить. Он бы и сам себе не поверил. — Просто, — Макс колеблется, — ну, ты же знаешь, как дела с моей рукой и всем остальным. Она до сих пор доставляет мне проблемы, и, думаю, это раздражает меня сильнее, чем я сам осознавал. Это не совсем ложь. Рука порой действительно болит. И он не может нагружать её так сильно, как хотелось бы. Конечно, это далеко не главная причина, почему он сам не свой последние несколько недель. Но это никого не касается, кроме него. — Хм, — тянет Ландо, но всё же принимает этот ответ. — Раз уж ты так говоришь.

***

Сезон тянется. И почему-то теперь, когда он пытается избегать Шарля и Карлоса, всё ощущается еще хуже. Он проводит в паддоке еще меньше времени, но, к счастью, ни у кого это не вызывает подозрений — учитывая, что он и раньше бывал там нечасто. Он выполняет гораздо больше работы на симуляторе, чем когда-либо прежде; Кристиан выглядел удивленным, когда Макс впервые сам вызвался взяться за это. Он сказал Кристиану, что хочет провести как можно больше тренировок, особенно ради своей руки, и хотя Кристиан не выглядел так, будто до конца поверил Максу, комментировать ничего не стал, а для Макса этого достаточно. И это не совсем ложь. Ему действительно нужны дополнительные тренировки после того, как он пропустил несколько недель. Да и руке полезно снова ко всему привыкнуть. Но Кристиану незачем знать, что за этим кроется нечто большее. Теперь это просто вошло в привычку, да и работать на симуляторе ему в любом случае нравится. Ему это ближе, чем всё остальное, чего от него могут требовать, — особенно маркетинг. Его передергивает от одной мысли об этом. Социальные сети были ошибкой, и он бы с радостью сжег весь маркетинг дотла. Так или иначе. Это отличный способ держаться подальше от других гонщиков — но главным образом от Шарля и Карлоса — и не выглядеть при этом подозрительно. Никто ничего не скажет, если он извинится и уйдет, потому что ему еще нужно поработать, и ему для этого даже врать не приходится. Идеально. Правда. Он, конечно, понимает, что так не может продолжаться вечно, и что самое позднее во время зимнего перерыва всё изменится. Но эти мысли он тоже старается гнать от себя как можно дальше.

***

Он сидит на симуляторе, когда раздается звонок в дверь. В последнее время он стал больше времени проводить дома, реже видеться с друзьями. Ландо уже жаловался на это, но шансы случайно столкнуться с Шарлем и Карлосом слишком велики каждый раз, когда он крутится среди других гонщиков. Он пока не знает, как должен будет это объяснить. Звонок раздается снова. Со вздохом Макс выпрямляется и снимает наушники. На дворе еще раннее утро, и сегодня он никого не ждал. Это свободный уикенд, и Макс очень хотел использовать всё имеющееся время, чтобы поработать над кое-какими вещами. Именно поэтому он позаботился о том, чтобы освободить этот день. Он также не может придумать, кто бы это мог быть. Даниэль уже в Милтон-Кинсе работает над парой вопросов, а Ландо навещает родителей. Больше нет никого, кто мог бы просто прийти в гости, не спросив Макса заранее. Его друзья не из Формулы-1 не знают его расписания настолько хорошо, чтобы просто прилететь в Монако, предварительно не убедившись, что он вообще дома. А его семья всегда планирует свои визиты за несколько недель. Поэтому он открывает дверь, ожидая увидеть посылку, про заказ которой он забыл, или, может, соседа, которому нужна помощь. Вместо этого перед ним стоит Шарль. Он подумывает о том, чтобы закрыть дверь, просто проигнорировать всё это, как он делал последние несколько месяцев. Лет. Должно быть, это отражается у него на лице. — Мы просто хотим поговорить, — умоляюще произносит Шарль, и у Макса не хватает духу захлопнуть дверь перед его носом, когда тот так выглядит. Но и заставить себя распахнуть ее шире он тоже не может. — Пожалуйста? — И как Макс может отказать, когда Карлос смотрит на него как побитый щенок?

***

Он впускает обоих, стараясь не думать о том, насколько растрепанным, должно быть, выглядит сам. Он всё еще в той одежде, в которой спал, и даже не умылся. В его… квартире не то чтобы сильный бардак. Вероятно, он бывает дома слишком редко для этого. — Хотите чего-нибудь выпить? — спрашивает он их. — Кофе у меня дома особо нет, но… — Он замолкает. Обычно у него дома никогда нет кофе, да и чай держится только на случай, если придут гости. Но он не уверен, что там вообще что-то осталось. Ландо как-то раз пожаловался на отсутствие кофе в квартире Макса, а затем опустошил все его запасы чая, и с тех пор у Макса не было времени пополнить их. — Просто воды, пожалуйста, — просит Шарль, и Карлос кивает. — Хорошо, — говорит Макс, указывая на диван. — Можете просто… присесть. — Он уходит на кухню и делает глубокий вдох, пряча лицо в ладонях. Он рад, что из гостиной кухню не видно. Проклятье. Он понятия не имеет, как со всем этим справляться. Он этого не ожидал. И он совершенно к этому не готов. Он просто… Он медленно выдыхает. Они будут ждать от него ответов, а он не знает, сможет ли дать им те ответы, которые они хотят услышать. Если быть честным, он и сам не может толком всё это себе объяснить. В каком-то смысле это имеет смысл, но не настолько, чтобы объяснить, о чем он думает и почему так отреагировал. Или, по крайней мере, он не уверен, что для них это прозвучит достаточно убедительно. Его пальцы сжимают стакан, который он достал из шкафа. Ничего этого не случилось бы, если бы не этот долбаный Джордж Расселл… Он делает еще один вдох. Несправедливо обвинять в этом Джорджа. Джордж не выбирал за него соулмейтов. Джордж не заставлял Макса скрывать всё это от Карлоса и Шарля, и не он заставлял Макса бегать от них обоих месяцами. Во всем этом виноват он сам, и только он. Ему следовало просто честно поговорить с ними, сказать, что он еще не готов к каким-либо отношениям, даже со своими соулмейтами, что он не думает, будто сможет быть хорошим партнером, когда всё его внимание сосредоточено на совершенно других вещах. Но что сделано, то сделано, и ничего уже не изменить. Можно только попытаться всё исправить.

***

Пальцы Шарля смыкаются вокруг стакана, и он улыбается ему. Макс старается не смотреть на метку на запястье Шарля, которая идеально совпадает с его шрамом. Он знает, что такую же метку найдет и на запястье Карлоса. — Спасибо, — говорит Шарль; Макс лишь поджимает губы и один раз кивает. — Не за что, — отвечает он, после чего быстро отворачивается и протягивает Карлосу второй стакан. Затем он садится в кресло, а не рядом с ними на диван. Он не уверен, не почудился ли ему мимолетный проблеск разочарования на лице Шарля, но старается слишком много об этом не думать. На большее его сейчас просто не хватит. В комнате тихо. Макс не смотрит на них, но чувствует их взгляды на себе, и ему до безумия хочется свернуться в клубок и исчезнуть. По большому счету, он нормально переносит, когда на него смотрят — иначе его работа была бы куда сложнее, — даже если ему это не нравится, но прямо сейчас ему хочется, чтобы его вообще никто и никак не воспринимал. — Мы не злимся, — наконец начинает Карлос. — Мне нужно, чтобы ты это знал. Макс сглатывает. Возможно, так даже хуже. Со злостью он справляться умеет. Он знает, что делать со злостью. Он не знает, что делать с этим. — Хорошо, — тихо говорит он, по-прежнему не глядя ни на одного из них. — Мы просто… — Карлос колеблется. — Мы просто не совсем понимаем. Он и не ждет, что они поймут. Не сейчас, когда он еще ничего им не объяснил. Да и не поймут, даже когда он попытается. Он не думает, что сам до конца всё понимает. Просто… всегда было легче сбежать от этого, чем столкнуться лицом к лицу. Он не хочет с этим разбираться, не хочет думать о том, как отношения его родителей могли на него повлиять, как то, в каких условиях он рос, могло оставить больше следов, чем ему комфортно признавать. Он видел комментарии. Ему задавали вопросы об этом. И до сих пор у него всегда получалось просто отмахиваться, говорить, что так было нужно, что это привело его туда, где он сейчас находится. Потому что это правда. Он просто еще не уверен, применимо ли это и к соулмейтам тоже. И применимо ли вообще. Его рука обхватывает запястье. Под кончиками пальцев он чувствует выпуклый шрам. Он уже во многом не уверен. Шарль прокашливается. — Да, это… Думаю, из-за того, что мой собственный опыт с соулмейтами всегда был позитивным, я не совсем это понимаю. Он рад, что они не понимают. Он не хочет, чтобы они понимали. Не так. — Я… не уверен, что сам до конца это понимаю, — признается Макс, и его голос звучит настолько кротко, что он знает — отец бы поднял его за это на смех. — Не знаю, в курсе ли вы, но мои родители — соулмейты, и я… Думаю, что-то изменилось после их развода. Он знает, что именно изменилось после развода. Он видел, как отец относился к матери — задолго до того, как вообще зашла речь о разводе. И видел, как он относился к ней после. Он видел, как сильно это ее разрушило, а ведь ему даже не удалось провести с ней много времени после их расставания. Не просто так у нее был судебный запрет против его отца. И, ну, отец после этого не изменился, не стал относиться к своим следующим партнерам как-то иначе. Но видеть, как отец обходится с человеком вот так, когда этот человек должен быть его второй половинкой, когда он должен быть ее счастливым финалом… Это разрушило многие мечты, которые у него когда-то были насчет соулмейтов. Может, это и глупо, что одни неудавшиеся отношения соулмейтов так сильно на него повлияли — он видел десятки и сотни примеров, когда всё складывалось удачно, и то, что у одних не получилось, не означает, что у всех будет так же. Что у него будет так же. Но это заставило его быть осторожным. Если уж одна история может обернуться подобным образом, если то, что человек является твоим соулмейтом, ни от чего не удерживает, значит, это может повториться. Значит, это может случиться и с другими. Значит, это могло случиться и с ним. Значит, Макс мог стать точно таким же, как он. — Я не… Я не очень… — Глаза жжет. Это так невероятно жалко. Он не хочет знать, как выглядит со стороны. — Всё в порядке, — говорит Шарль, и голос его звучит мягко. Макс знает, что это не так. Ничего не в порядке. Ни одна долбаная вещь. — Простите, — произносит наконец Макс, и это ничего не меняет, ничего не отменяет, и он не думает, что от этого станет хоть немного лучше, но… Но. Ему всё равно нужно это сказать. — Простите, — повторяет он, и сам не замечает, когда успел разрыдаться, но глаза горят, дышать почти нечем, и требуется приложить все силы, чтобы подавить всхлип. — Блядь, — говорит он, отворачиваясь от них, чтобы вытереть глаза, — извините. Как раз тогда, когда казалось, что более жалким всё это быть уже не может. Он не может остановить слезы, не может заставить себя перестать плакать, и когда он оборачивается, чтобы извиниться и выйти, Карлос уже стоит перед ним на коленях. На его лице написана чистая тревога. Шарль замер в шаге позади него, словно не зная, как ему на всё это реагировать. И теперь, когда Карлос так близко, невозможно не заметить метку на его запястье. Это точная копия метки Шарля. Шрама Макса. Невозможно притвориться, что они не соулмейты. Из этого никуда не деться. Макс не думает, что сам хочет этого, но для них так было бы проще. Им было бы проще, если бы они могли просто притвориться, что никакого третьего соулмейта нет, что есть только они, что всегда были только они и всегда будут только они. Он должен этого хотеть, он знает. Должен. Но не хочет. Макс выдавливает из себя смешок. — Извините, — говорит он. — Я не хотел. Лицо Карлоса искажается от злости, но прежде чем Макс успевает подумать, что он опять сделал не так, ладонь Карлоса опускается на бедро Макса, словно желая заземлить его, будто тепла его тела достаточно, чтобы растопить все притворства, неуверенность и сомнения. (Макс не хочет признавать, что это работает, что его тело расслабляется, а в мыслях наступает тишина.) — Тебе абсолютно не за что просить прощения, — говорит Карлос, и звучит это почти искренне, будто он действительно так думает. У Макса, кажется, нет сил спорить.

***

В конце концов они разговаривают. После того как Шарль приносит ему стакан воды и салфетки, найденные бог знает где. Макс и сам не знал, что у него в квартире есть салфетки. Это… проще, чем ожидалось. Пожалуй. Карлос снова устраивается на диване, и Макс отказывается признавать, что ему не хватает тепла его руки. Ему почти хочется сесть рядом с ними на диван, но это было бы слишком, это не вязалось бы с тем, о чем им предстоит поговорить, с тем, что Макс должен им сказать. Так проще. Когда между ними есть расстояние. Когда он не чувствует себя так, словно имеет право здесь находиться, словно хочет остаться. Он по-прежнему отказывается смотреть на них. Почему-то за последние полчаса всё стало ощущаться еще тяжелее, чем было изначально, и сам тот факт, что это… необходимо, ужасен. Макс ненавидит каждую деталь происходящего. Но увы. Его вина. Ему с этим и разбираться. — Я не думаю, что готов к отношениям, — тихо произносит он наконец. — Не сейчас. — Он не хочет, чтобы они думали, будто он никогда не будет к ним готов, но он также не может сказать, наступит ли этот момент вообще. Шарль улыбается ему. — Всё нормально, — говорит он. — Торопиться с этим в любом случае не самая лучшая идея. Это правда, пожалуй. Определенно. В прошлом у него был свой опыт слишком быстро развивающихся отношений, и, возможно, они всегда были обречены с самого начала, потому что он всегда знал: в тот момент, когда они найдут своих соулмейтов, отношения не выживут. Но и без соулмейтов было очевидно, что они бы не продержались. Макс разминает пальцы. — Да, — соглашается он. — Это не… — Карлос обрывает себя. — Мы ничего не ждем. И это абсолютно нормально, если ты пока ни к чему этому не готов. Просто разговаривай с нами, ладно? И да, пожалуй, это он сделать сможет. — Хорошо, — соглашается Макс, и это дается ему легче, чем он ожидал.

***

Они уходят, только когда на улице уже совсем темнеет. Макс чувствует себя совершенно опустошенным, и всё же ему не хочется, чтобы они уходили, не хочется, чтобы они оставляли его одного. Но он просто выдавливает улыбку, желая им спокойной ночи. Он всё еще чувствует следы высохших слез на щеках. Они уже выходят за дверь, когда Макс снова их останавливает. — Мне просто… нужно, чтобы вы знали: это никак не связано с вами, — говорит он. — Я имею в виду то, что вы мои соулмейты. Не думаю, что с какими-то другими соулмейтами я справился бы лучше. Они всегда были меньшей из его проблем. Даже если в детстве он недолюбливал Шарля, с тех пор прошли годы, как и с тех пор, как он узнал, что Шарль — его соулмейт. Он смог принять это, какие бы гоночные инциденты между ними ни происходили, даже несмотря на 2019 год. С Карлосом почему-то было проще. Может, потому что тот был старше, может, потому что у них не было такой общей истории, как с Шарлем. Помогало и то, что какие бы проблемы ни возникали во времена их выступлений за «Торо Россо», они всегда касались только их отцов. Сами они из-за этого никогда не ссорились и всегда ладили довольно хорошо, несмотря на напряжение в команде. Он не думает, что отец был бы в восторге от того, что Карлос — его соулмейт, но Макс вообще сомневается, что отец обрадовался бы новости, что Макс нашел своих соулмейтов. Для него главным приоритетом Макса должна была оставаться Формула-1, и только Формула-1. И он всегда был с этим согласен, всегда ставил Формулу-1 превыше всего. Возможно, он делает это и сейчас, пытаясь не торопить события. Макс просто уже ничего не знает. Шарль сжимает его руку. Карлос улыбается ему. — Доброй ночи, Макс, — говорит Шарль. И затем они уходят. Кажется, он еще никогда не чувствовал себя таким пустым.

***

В ту ночь он спит плохо. Сначала ему слишком жарко, а когда он снимает футболку, становится слишком холодно, и одеяло липнет к телу, и… Он хватает телефон, пытается отвлечься, но все его друзья либо спят, либо заняты. Он сам не понимает, о чем думает, но внезапно его палец замирает над номером Карлоса. Он не собирается им звонить. Сейчас три часа ночи. Они наверняка спят. Да и говорить с ними прямо сейчас он всё равно не сможет, но он мог бы… мог бы написать. Наверное. Он так и не открывает контакт ни Карлоса, ни Шарля, отбрасывает телефон рядом с собой на кровать и снова пытается уснуть. У него ничего не выходит. Но больше он не совершает ошибки и не проверяет их контакты.

***

Когда он встает на следующее утро, за плечами у него почти нет сна, и чувствует он себя именно так. Он чувствует себя измотанным, пустым. Наверное, ему следовало бы радоваться. Тому, что они не злятся на него. Тому, что они не против не торопить события. Тому, что они ничего от Макса не требуют. Но… Он не уверен, что когда-нибудь будет готов, не знает, изменится ли что-то вообще. И как долго они смогут так продолжать? Как долго их это будет устраивать? Сколько времени пройдет, прежде чем Максу придется принять решение? Он знает, что думать так несправедливо, глупо ждать, что они заберут свои слова назад, но Макс просто не может представить, что кого-то устроит ожидание человека, который по идее должен сам хотеть быть с тобой, которому судьбой предначертано стать твоим «долго и счастливо». Который должен делать тебя лучшей версией себя. Потому что даже если однажды он и будет готов, не думает, что сможет стать кем-то из них. Ни для Шарля. Ни для Карлоса. Не тогда, когда они уже есть друг у друга.

***

На самом деле ничего не меняется. Макс продолжает жить своей жизнью, будто ничего и не произошло. Зависает в Дискорде с парнями из «Редлайн», тренируется с Брэдом, а потом летит в Милтон-Кинс поработать на симуляторе. Всё как всегда. Единственное отличие в том, что теперь он внезапно стал больше общаться с Карлосом и Шарлем даже вне гоночных уикендов. Не то чтобы они никогда не общались раньше — они иногда проводили время вместе, изредка переписывались. Но никогда еще они не были на связи постоянно. Это ненавязчиво, это его не раздражает. Если честно, это его скорее удивляет. Просто… всё дается как-то легко, так, как он и подумать не мог. Они ничего не ждут, не уводят разговоры в темы, которых Макс предпочел бы избегать, и даже словом не упоминают всю эту историю с соулмейтами. Они просто разговаривают — и это не пустая болтовня, никаких ненужных разговоров о погоде, и Макс может признать, что ему это нравится. Это странно. Это настолько на него не похоже, что он не знает, как к этому относиться.

***

— Я не знаю, — говорит Шарль, разглядывая шоколадные плитки в своих руках. — Чего ты не знаешь? — спрашивает Карлос, развалившись на диване. — Может, это будет странно? — хмурится Шарль. Они купили шоколад, когда на пару дней ездили в Германию. Он увидел его в магазине и сразу понял, что обязан купить его для Макса. Еще во времена картинга Макс частенько приносил шоколад на трассу и всегда делился с Шарлем. Это был любимый шоколад Макса, чего Шарль никогда не мог понять, потому что сам терпеть не мог его вкус. Он не вспоминал об этом целую вечность, но вид плитки на полке всколыхнул воспоминания, о существовании которых он и сам не подозревал. Вот он его и купил. Тогда это казалось отличной идеей, и Карлос с ним согласился. Но теперь… В какой-то момент Макс перестал приносить этот шоколад, и Шарль не знал почему. Из-за диеты, или разлюбил, или была какая-то другая причина. И теперь Шарль сомневается, стоит ли вообще отдавать его Максу. Что, если он ему больше не нравится? Что, если он сочтет странным, что Шарль до сих пор помнит такие мелочи спустя столько лет? — Ты слишком много думаешь, Чарли, — отзывается Карлос. — Думаю, ему понравится. — А ты, может, слишком мало думаешь, — парирует Шарль. Карлос вздыхает и поднимается на ноги. — Всё будет нормально, — говорит он, быстро целуя Шарля в губы, прежде чем скрыться на кухне. — От тебя никакого толка, — бросает Шарль достаточно громко, чтобы Карлос точно его услышал. — Я всё слышал! — доносится возмущенный голос Карлоса, и Шарль сдерживает усмешку. — Это всё равно ничего не меняет! — Он готов поклясться, что прямо сквозь стену видит, как Карлос надулся. Вскоре Шарль слышит знакомый шум их кофемашины. Привезенной из Италии, работающей на правильных кофейных зернах. Очевидно. Иначе «Феррари» расторгла бы их контракты. — Эй! — кричит Шарль вслед Карлосу. — Сделай мне тоже кофе, а? Это всё еще не дает ответа на вопрос, стоит ли давать Максу шоколад. Он поджимает губы, продолжая смотреть на лиловую обертку и немецкие слова, которые он так и не научился читать, хотя и брал несколько уроков немецкого, когда был напарником Себа. Возможно, стоит возобновить занятия. Хотя, пожалуй, логичнее было бы взяться за нидерландский. Было бы здорово уметь говорить на родном языке Макса. Он знает, что Макс немного понимает по-французски — по крайней мере, понимает больше, чем может сказать сам. Он видел, как Макс пытается. Это выглядит мило, пусть тот и делает ошибки. Но, по крайней мере, произношение у него не ужасное. Может, ему даже удастся подбить Макса начать учить итальянский. Это могло бы быть весело. Он наклоняет голову — впрочем, об этом определенно еще слишком рано даже думать. Шарль вздыхает и убирает шоколадки в сумку. Хуже того, он купил сразу несколько штук. Он возьмет их с собой на следующую гонку, а там уже на месте решит, стоит ли отдавать их Максу.

***

Макс опирается на перила, наблюдая за суетой в паддоке. Это первый гоночный уикенд за две недели, и он чувствует себя как никогда готовым снова сесть за руль. Он пытается сосредоточиться на разговоре, который должен вести с Даниэлем, но мысли его витают где-то далеко с тех пор, как пару минут назад он заметил Шарля в красной командной форме. Шарль помахал рукой, увидев Макса, и через несколько секунд Макс помахал в ответ. Даниэль ничего не сказал, но его приподнятые брови были красноречивее любых слов. — Макс? — Даниэль водит рукой перед лицом Макса. — Ты вообще меня слушаешь? Макс неопределенно мычит. Похоже, Шарль пробирается сквозь толпу к ним, хотя, может, ему просто кажется. Так или иначе, еще две недели назад Макс постарался бы убраться оттуда как можно скорее, а теперь… Теперь он надеется, что Шарль идет именно к нему, а не просто движется в ту сторону, где стоят они с Даниэлем. — Ты меня не слушаешь, — восклицает Даниэль, но звучит это достаточно весело, чтобы Макс понял: тот не злится. — Прости, — говорит Макс, быстро качнув головой и переводя взгляд с Шарля. — Что ты сказал? — Ты хоть слово из того, что я сказал, услышал? — Прости, что ты только что сказал? — шутит Макс. Даниэль толкает его в плечо, но прежде чем он успевает продолжить прерванную мысль, Шарль хлопает Макса по плечу. — Привет, — лучезарно улыбается он. — Макс! Привет, Даниэль. Даниэль вовсю ухмыляется. — Как дела? — Хорошо, хорошо. У вас тоже? — Но он даже не дожидается ответа Даниэля и сразу поворачивается к Максу. — Мы с Карлосом пару дней назад были в Германии, — говорит Шарль так, будто Макс об этом не знал, — и когда мы увидели это в супермаркете, я вспомнил, что это твой любимый шоколад. Макс осторожно берет шоколадки из рук Шарля. Их пальцы не соприкасаются. — Надеюсь, он до сих пор тебе нравится, всё-таки сколько времени прошло! — Спасибо, — хмурится Макс. — Не стоило, правда… — Не бери в голову. — Шарль всё так же ярко улыбается. — Мне пора бежать. Пока! И он уходит. Макс смотрит ему вслед, сжимая в руках шоколад. В детстве, когда он еще гонял в картинге, Макс постоянно ел этот шоколад. Отец запретил ему это несколько лет назад, потому что Макс начал расти и из-за этого слишком быстро набирал вес, но до того он иногда привозил шоколад на гонки. Обычно он делился им с другими мальчишками, но это было, наверное, почти десять лет назад. Он и не подозревл, что Шарль до сих пор это помнит — и уж точно не думал, что тот помнит это настолько хорошо, чтобы знать марку и вкус шоколадки. Даниэль вовсю пялится на него. — Это что сейчас было? — спрашивает он — в его голосе нет осуждения, и когда Макс поднимает глаза, Даниэль многозначительно играет бровями. Он и сам толком не понимает, что сейчас произошло. — Да замолчи ты, — отмахивается Макс. — У него есть парень, и ты же знаешь, что он просто вежлив. А еще он не уверен, как должен к этому относиться. — Ну да, — скептически тянет Даниэль. — Со мной он тоже вежлив, но никогда не приносил мне мой любимый шоколад. Откуда он вообще знает, какой у тебя любимый? Максу и самому хотелось бы знать, как Шарль умудрился это запомнить. Прошло столько времени, что даже сам Макс уже забыл, как выглядела обертка, а ведь в детстве он без нее жить не мог. Столько лет прошло, он не думал об этом уже бог знает сколько времени. Ощущения странные — не то чтобы плохие, просто… он и подумать не мог, что Шарль обращал на него столько внимания в те времена, когда они далеко не всегда ладили. — Может, тебе просто нужно лучше стараться, — с каменным лицом говорит Макс. — Ну конечно, — хмыкает Даниэль, а затем добавляет: — И кстати, не думаю, что Карлос против. Макс моргает и выпрямляется, оглядываясь по сторонам. Неужели Даниэль где-то заметил Карлоса? Это, в общем-то, не должно быть трудно, учитывая, что тот наверняка в командной форме, но сам Макс Карлоса за всё утро так и не видел. — Что? — переспрашивает он. Даниэль указывает в ту сторону, где только что скрылся Шарль, и Макс наконец замечает Карлоса. Похоже, тот смотрит прямо на них, но Макс стоит слишком далеко, чтобы отчетливо разглядеть выражение его лица. — Он на тебя последние минут пять пялится, знаешь ли, — замечает Даниэль, и Максу даже знать не хочется, как тот это понял. — Может, он пытается убить меня взглядом за то, что Шарль купил этот шоколад, — предполагает Макс. От этого Даниэль фыркает: — Ну конечно, Макси.

***

Они отправляются поужинать после гонки — которую Макс, само собой, выиграл, но вот для обоих пилотов «Феррари» она сложилась из рук вон плохо. Двойной пит-стоп — он видел это на экранах. А следом — самая дурацкая стратегия из всех, о каких он только слышал за этот уикенд. Порой даже удивляет, как в «Феррари» умудряются хоть как-то собраться, чтобы просто довезти обе машины до места назначения. Никто бы особо не шокировался, если бы они ухитрились потерять одну из них, а то и обе, прямо во время транспортировки между этапами. — На вашем месте я бы просто завершил карьеру, — говорит он им, и это, в общем-то, по большей части шутка. В те времена, когда у него самого дела шли неважно и сходы случались чуть ли не через гонку, тема смены команды поднималась постоянно. Его менеджер даже связывался с «Мерседесом», но в итоге до этого так и не дошло, потому что «Ред Булл» сумел выполнить заранее оговоренные условия, да и другого хорошего выбора, пожалуй, всё равно не было. Они всегда не решались всерьез укреплять какие-либо связи с «Мерседесом», пока Льюис оставался в команде, и «Ред Булл» в конечном счете оказался для него лучшим вариантом. Он знает, что у них сейчас похожая ситуация — пусть даже в 2026 году для Карлоса всё может измениться. Но он также знает, что для Шарля ничего не изменится никогда, сколько бы «Феррари» ни продолжала лажать. Это впечатляет, Макс может в этом признаться. Сам он на такое ни за что бы не пошел, но для него приоритетом всегда были победы. Было плевать, в какой команде, лишь бы побеждать. Шарль стонет: — SF-24 определенно вызывает у меня такое желание. — Она выглядела как трактор, приятель, — вставляет Макс, и Карлос фыркает. — Было ощущение, что мы едем по льду, — делится он. — Она просто не поворачивала. Я думал, что в любую секунду впишусь в стену. Макс видел. На экранах крутили повтор момента, когда Карлос едва не потерял контроль над машиной. Он каким-то чудом удержал её, но было очевидно, что болид сегодня вел себя ужасно. Как обычно. — Кошмар, — отзывается Шарль. — Можем мы поговорить о чем-нибудь другом? Я больше ни минуты не хочу об этом думать. Макс смеется: — Конечно. Шарль вдруг оживляется, словно только что о чем-то вспомнил: — Ты уже попробовал шоколад? Попробовал. Смел целиком. Брэд остался не в восторге. А потом заставил Макса бегать на час дольше обычного. Макс это возненавидел. Но о съеденном шоколаде он всё равно не жалеет. Это напомнило ему, почему он всегда так сильно его любил. Пожалуй, надо бы снова начать есть его почаще, пусть это и хреново скажется на диете. — Точно! — восклицает Макс. — Я как раз хотел спросить, как ты вообще вспомнил. Прошли годы с тех пор, как я в последний раз привозил его на гонку. Лицо Шарля заливается краской. Карлос просто выглядит прожженным весельчаком. Макс удивленно вскидывает брови: — Что? — Это неловко, — выдавливает Шарль с таким видом, будто мечтает оказаться где угодно, только не здесь. Карлос едва сдерживает смех: — Он просто не хочет признавать, что в детстве был немного помешан на тебе. Макс моргает. В детстве они и правда постоянно цапались. Масла в огонь подливало то, что они всегда были близки по возрасту и уровню мастерства, но еще… Макс прищуривается. Сам он редко мог присоединиться, когда остальные мальчишки играли в футбол после гонок, но он отчетливо помнит, что Шарль всё равно каждый раз звал его. Сколько бы раз Максу ни приходилось ему отказывать. — Ничего подобного! — протестует Шарль, но лицо его горит так сильно, что верится в это с трудом. Карлос закатывает глаза: — Да он даже когда мы узнали, что мы соулмейты, никак не мог заткнуться на твой счет. Шарль открывает рот, но так ничего и не говорит. — Можешь просто признать, что это правда, — с теплой усмешкой произносит Карлос. — Ты невыносим, — выносит вердикт Шарль, скрещивая руки на груди. Карлос ерошит Шарлю волосы, но тот быстро отбивается. — Не трогай мои волосы, — угрожающе произносит Шарль, хотя в его голосе нет настоящей злости, даже несмотря на то, что он сердито косится на Карлоса. Он аккуратно приглаживает прическу, избавляясь от беспорядка, который устроил Карлос. Карлос смеется — запрокинув голову, зажмурив глаза, и Макс ловит себя на мысли, что мог бы сидеть вот так и слушать их вечно. Он заставляет себя отвернуться. Между ними чувствуется та легкость, которая приходит только с годами и годами близости — близости, к которой он сам никогда не имел отношения, которой никогда не знал. Макс выдавливает улыбку и игнорирует укол в груди. Неважно. Это неважно. Он сам принимал решения, сам делал выбор. Это его собственная чертова вина, что всё сложилось именно так.

***

В его комнате отдыха стоят цветы. Не думает, что ему вообще когда-либо дарили цветы. Нахмурившись, он берет букет, чтобы вдохнуть аромат. Он не особо разбирается в растениях, чтобы отличить одни от других, но букет яркий, приятно пахнет, и когда он возвращает его на стол, кажется, что комната становится светлее. Ни записки, ни открытки с именем отправителя нет, но Макс и так догадывается. Даже сейчас, по прошествии стольких лет, Карлос заглядывает в моторхоум «Ред Булл» когда вздумается — никто и глазом не моргнет при его виде, никто не станет его останавливать или докладывать об этом. Раньше они шутили, что Карлос пытается выведать их секреты — «Шпионогейт 2.0», если угодно, — но, ну. Карлос до сих пор знает многих сотрудников со времен своего выступления за «Торо Россо», ведь немало из них за эти годы получили повышение в «Ред Булл». Все они его любят, да и Карлоса в принципе трудно не любить. Макс не думает, что встречал человека — если не считать его отца, — которому Карлос не пришелся бы по душе после знакомства. Он осторожно проводит пальцами по лепесткам. Приятно, что они думают о нем, но ему, наверное, нужно сказать им, что в этом нет необходимости. Им не нужно его завоевывать, не нужно перетягивать на свою сторону. Если их цель в этом, то они просто тратят время впустую. Но когда он говорит им об этом, на лице Карлоса проскальзывает тень огорчения. Шарль поджимает губы. — Не бери в голову, — говорит Карлос, легонько толкая его плечом. — Мы знаем, что в этом нет необходимости и что мы ничего не «должны» делать, но когда тебе кто-то нравится, ты иногда просто делаешь для него что-то приятное, без всякой причины. Когда тебе кто-то нравится. Макс отводит взгляд, стараясь не зацикливаться на этих словах. Когда тебе кто… Они ведь друзья, в конце концов. Шарль хмурится: — Если только это не доставляет тебе дискомфорта, конечно. Макс быстро качает головой. Он всё еще не до конца понимает, как относиться ко всей этой ситуации, но дискомфорта точно не чувствует. И, возможно, ему даже не хочется, чтобы это прекращалось. Это приятно — внимание. — Нет, нет, всё в порядке. Я просто… просто не хотел, чтобы вы чувствовали себя обязанными что-то делать. Карлос улыбается ему. Он сидит так близко, что их бедра соприкасаются. Макс пытается игнорировать то, как тепло тела Карлоса проникает в его собственное, то, насколько уютно ему в окружении Шарля и Карлоса — настолько, что хочется просто раствориться в диванных подушках и никогда больше не вставать. Он почти позволяет себе пожелать, чтобы так было всегда.

***

Время летит быстро. Макс не успевает опомниться, как наступает последняя гонка сезона. Год выдался насыщенным, и борьба за титулы почему-то отошла на куда более задний план, чем Макс когда-либо мог себе представить. Это странно, у Макса еще никогда такого не было. Он не уверен, как должен к этому относиться. Он также не уверен, как относиться к тому, сколько времени он проводит с Шарлем и Карлосом. Не то чтобы они не расставались. Они частенько выбираются куда-нибудь поужинать во время гоночных уикендов, а когда появляется время и все они оказываются в Монако, стараются встретиться, и Макс готов признать, что эти встречи ему всегда в радость. Ни одна из них не является свиданием, и никто из них так к этому не относится, но это здорово. Это здорово, и каждый раз Макс почит ловит себя на том, что ждет этих встреч. Но сейчас — последняя гонка сезона, и до следующего гоночного уикенда пройдут месяцы, и только теперь Макс понимает, что они ни разу не обсуждали планы на межсезонье. Последние недели всё внимание было приковано к финальному тройному этапу, все ужасно устали — и тема зимнего перерыва как-то сама собой упускалась. Будет странно, думает он, — видеть их каждую неделю, а потом не пересекаться толком несколько месяцев. — Не пропадай, — говорит ему Карлос, и Макс кивает в знак согласия. — Вы будете дома на Новый год? — спрашивает он. Рождественские праздники он обычно проводит с семьей, а саму новогоднюю ночь — с друзьями, но в этом году у него пока нет никаких планов на конец года. Если ничего не выгорит, он, наверное, сможет спросить Мартейна — кажется, тот упоминал какую-то вечеринку пару месяцев назад. Ландо может знать больше, но это тоже не предел его мечтаний. Не в этом году. Шарль кивает: — На Рождество мы уезжаем в Испанию, но оставшуюся часть зимнего перерыва, скорее всего, проведем в Монако, ну и какое-то время в Маранелло. Сам он тоже приличную часть отпуска проведет в Милтон-Кинсе, и не сказать чтобы он ждал этого с нетерпением. Макс кривится. Он любит симрейсинг и обычно не имеет ничего против работы на симуляторе для «Ред Булл», но сейчас ему просто хочется побыть дома, погонять в симуляторе в свое удовольствие и… сосредоточиться на других вещах. Пожалуй. Сезон был долгим, и Макс чувствует это каждой клеточкой тела. Он вымотан до предела и думает, что первые несколько дней просто проспит, прежде чем снова придется улетать в Милтон-Кинс. Двадцать четыре гонки в сезоне — это кошмар, финальный тройник добил окончательно, и он уже с содроганием думает о следующем сезоне. Лучше явно не становится. Остается только надеяться, что они не добавят еще больше этапов. Пожалуй, это весомая причина, чтобы уйти на покой. Он уже не так молод, как раньше, и стресс дается ему тяжелее, чем в двадцатилетнем возрасте. И чем больше проходит времени, тем меньше он видит себя здесь в долгосрочной перспективе. 31 год — вполне хороший возраст для завершения карьеры. Да и гонки он совсем уж бросать не собирается. — Нам стоит сверить календари, — предлагает Макс прежде, чем успевает подумать о том, на что вообще намекает. Но слово не воробей, и забрать свои слова назад без того, чтобы это прозвучало как отказ, уже нельзя. — Пожалуй, это хорошая мысль, — соглашается Шарль, кивая. — Я и со своим-то графиком едва справляюсь. Карлос фыркает: — Именно поэтому у тебя есть менеджер. Мы все этому очень рады. Макс не уверен, что их менеджеры думают о них так же. Он знает, как часто Раймонд готов его придушить за то, что он пытается завалиться на мероприятия в самую последнюю минуту, лишь бы подольше постримить с парнями из «Редлайн» или покатать на симуляторе. Но, по крайней мере, он хотя бы является. — Но вообще да, — произносит Карлос. Глаза его лучатся теплом, когда он улыбается. — Будем на связи? Он не думает, что смог бы держаться в стороне, даже если бы захотел. Пожалуй, это стало невозможным уже несколько недель как. Макс улыбается в ответ: — Конечно, — говорит он, и говорит искренне.

***

Первую неделю он делает мало что. Он спит, ест всю ту еду, от одного вида которой Брэда хватил бы кондрашка, если бы он увидел, что Макс её ест, и очень много гоняет на симуляторе. Времени думать о чем-то еще толком не остается. Иногда ему становится холодно, а в груди появляется это странное гнетущее чувство пустоты, но он его игнорирует, сильнее концентрируясь на симрейсинге, а потом он в любом случае занят работой, так что на подобные мысли времени становится еще меньше. Кристиан похлопывает его по спине, Даниэль травит шутки, а сам он так долго просиживает над телеметрией вместе с GP, что глаза начинает нещадно жечь. Никто не упоминает о том, какой он дерганый. Следующая неделя выходит… хуже. Он переписывается с Карлосом и Шарлем почти каждый день, но они едва созваниваются, и он не думал, что можно так сильно по кому-то скучать. Ему кажется, он не скучал так даже по маме с сестрой, когда они уехали после развода. И не думает, что так же скучал по отцу, когда сам переехал в Монако после своего восемнадцатилетия. Он кривится. Отец. Он не разговаривал с ним уже несколько недель, игнорировал звонки и сообщения. Тот, должно быть, уже рвет и мечет, и от этого Максу хочется звонить ему еще меньше. Всё… как-то странно. Он ни за что не расскажет отцу о Шарле и Карлосе. Он знает, что отец скажет, и знает, что не хочет этого слышать. Всё усложняется тем, что у Макса два соулмейта, а это значит, что у него будет еще меньше времени на то, чтобы фокусироваться на гонках, а это не очень-то вяжется с образом Чемпиона Мира, верно? Он мог бы просто не поднимать эту тему, конечно, мог бы сосредоточиться исключительно на гонках. Отец в любом случае предпочел бы именно это, но в последнее время, стоит ему бросить взгляд на свое запястье, на шрам, каждый раз, когда тот ноет, в животе зарождается странное чувство, и тогда ему не хочется говорить с отцом и о гонках тоже. Он слушался отца. Это не уберегло машину. И его самого это тоже не уберегло. Так что у Макса нет никакого желания с ним общаться. Возможно, это изменится. Возможно, к тому времени отец уже поостынет из-за того, что Макс игнорировал его звонки, и, может быть, не станет на него орать. Но прямо сейчас, пожалуй, так будет лучше.

***

Чем больше проходит времени без встреч с Карлосом и Шарлем, тем сильнее он чувствует себя не в своей тарелке. Это… как минимум тревожно. Но ему не хочется волновать никого из них, да и в сигналах, которые он может этим подать, он не уверен, так что он ничего им не говорит, когда они созваниваются в следующий раз. Это по-прежнему всего лишь звонок, Макс всё еще толком не видел их уже несколько недель, но тяжесть в груди отступает. Каждый раз, когда Шарль смеется, каждый раз, когда Карлос глупо шутит, ему становится тепло. И к концу разговора у него даже щеки болят от того, как много он улыбался. Пока они не завершают звонок. Тогда это чувство возвращается. С той же силой. Пожалуй, даже хуже. Кажется, будто он задыхается. Поэтому он поступает единственным разумным образом: звонит Виктории. — Это нормально, — говорит она ему. — Я всегда так себя чувствую. Тебе стоит спросить их. Уверена, они чувствуют то же самое. Макс кривится. Он бы предпочел этого не делать. Затем он хмурится. — Что значит нормально? — тихо спрашивает он. — Раньше я такого не чувствовал. — В этом он, по крайней мере, уверен. В конце концов, он уже довольно давно знает о том, что они его соулмейты, и не думает, что когда-либо сталкивался с подобным. Нет, он знает наверняка. Он бы запомнил такое чувство, и он знает, что никогда не испытывал ничего похожего до этого момента. Иначе он не был бы так сильно встревожен. Виктория качает головой. — Не могу сказать точно, я ведь не эксперт, — произносит она, — но, возможно, дело в том, что вы стали проводить больше времени вместе. Макс наклоняет голову. В этом… есть смысл. Разумеется, он и раньше пересекался с ними, но никогда так часто, а уж тем более вне гоночных уикендов. Да и в течение последних недель сезона этого общения тоже стало заметно больше. Не то чтобы он их избегал — за исключением тех нескольких недель в ушедшем сезоне, — но он определенно не проводил с ними столько времени, сколько с другими гонщиками, сколько вообще мог бы проводить. Он стонет: — Это раздражает. Вся эта канитель с соулмейтами… Виктория улыбается ему. Куда мягче, чем в детстве, без того резкого отпечатка, который оставил развод родителей. Но каждый раз он всё равно видит в ней ту самую десятилетнюю девочку. — Мне кажется, это просто значит, что ты влюбился. И… Оу. Возможно, так оно и есть. Он сглатывает. В горле пересохло, а в ушах стучит собственный пульс. Влюбился. Это звучит как-то неправильно. Особенно применительно к нему самому. Это кажется нереальным, будто Вселенная пытается сыграть с ним злую шутку. Самую крупную из всех. После того как подкинула ему не одного, а сразу двух соулмейтов, после стольких лет попыток сопротивляться судьбе, после всего. Влюбился. Это звучит как сон, как ложь, как несбыточное желание. Но, возможно, это звучит и как правда, как будущее, как открывшаяся возможность. — Я не знаю, что делать, — признается он, и голос его звучит так тихо, что он не уверен, слышит ли его сестра вообще. И, возможно, она не слышит. Наступает тишина. Она не смотрит на него, а стук его сердца с каждой секундой кажется всё громче. Наконец её взгляд возвращается к нему: — А чего хочешь ты? И разве это не самый сложный вопрос из всех существующих?

***

Сначала он ничего с этим не делает, пытается игнорировать как только может, а потом — Все они оказываются в Монако, а Макс так и не разобрался, чего хочет. Как хочет двигаться дальше. Что может измениться. Изменится ли вообще. Но он купил им подарки. Не к Рождеству. До него еще есть время. Да и вещички не то чтобы тянут на полноценные рождественские подарки. Он просто… однажды застрял в магазине, уставившись на самые уродливые штаны, которые когда-либо видел в жизни — к тому же до нелепости дорогие, — и, ну, он просто понял, что Шарлю они понравятся. Вот и купил. Он даже не задумался над тем, что натворил, пока не оказался дома, но к тому моменту было уже поздно. Он подумывал вернуть их, но от этого почувствовал бы себя еще глупее, так что не стал. А после этого он целую неделю ломал голову над тем, что подарить Карлосу. Это оказалось глупо и тяжело. Дарить любимое вино Карлоса показалось слишком банальным, а всё остальное, что приходило на ум, выглядело чересчур вычурным по сравнению со штанами, купленными вообще без задней мысли. Он пытался спросить Ландо, но от того толку было как от козла молока — он просто дразнил Макса, и когда его голос в третий раз приобрёл слишком уж недвусмысленный тон, Макс бросил трубку и отправил ему эмодзи со средним пальцем. Ландо в ответ прислал лишь кучу ржущих смайликов. Макс сам не понимает, с чего вдруг решил, что Ландо сможет чем-то помочь. В итоге он остановился на виниле группы, о которой Карлос как-то рассказывал (и о которой сам Макс до этого слыхом не слыхивал), потому что вспомнил, как однажды заходил в их общую с Шарлем квартиру и заметил аккуратно расставленные на полке пластинки Карлоса прямо рядом с пианино Шарля. Шарль тогда закатил глаза и сказал Максу: «У Карлоса уже есть все их диски. Нет ни единой причины, зачем ему еще и винил». Карлос лишь фыркнул, а затем принялся хвастаться Максу своей коллекцией. Он просто надеется, что Карлос не купил конкретно эту пластинку с тех пор, как они говорили о ней в последний раз. И всё это из-за того, что он увидел в магазине чертовски уродливые штаны, которые, наверное, никто, кроме моделей на показах мод и Шарля Леклера, в здравом уме не надел бы. Он чувствует себя нелепо. Еще более нелепо он чувствует себя, когда добирается до ресторана, о котором они договорились, и когда ему приходится подавлять дикое желание подойти и сжать их в объятиях так крепко, чтобы они вздохнуть не могли. У него всё-таки осталось еще хоть немного гордости. Но лишь немного. И на самом донышке. Он не выкладывает подарки сразу, как только они устраиваются за столиком, дожидаясь, пока это настойчивое желание прикоснуться к ним и никогда не отпускать слегка притупится. Оно тихонько угасает, но никогда не исчезает насовсем, и мимолетных касаний их рук катастрофически мало. Он старается не смотреть на их губы, на их руки, на то, как соприкасаются их бедра. Но, как он понимает, в груди больше нет той глухой неприязни, которая гнездилась там еще каких-то пару месяцев назад. Поэтому он медленно достает подарки и кладет их на стол. В глаза им он при этом не смотрит. — Что это? — спрашивает Шарль, и на его лице читается чистейшее любопытство. Макс качает плечом: — Да так, пустяк. — Но его руки слишком сильно дрожат, а сердце колотится слишком громко для обычного пустяка. Он всё еще не уверен во всем этом, всё еще сомневается, правильное ли это было решение, стоило ли вообще отдавать их, но затем лицо Шарля озаряется улыбкой, когда Макс протягивает ему сверток, а Карлос сжимает его ладони, и, возможно, это и есть то, чего он хочет.

***

Он не поднимает эту тему до окончания новогодних праздников. — Я всё еще не уверен, — тихо говорит он. Они сидят на диване у Шарля так близко, что его плечи трутся об их плечи при каждом движении. Так проще — когда не нужно смотреть им в глаза. Но он также не думает, что смог бы заговорить об этом, не сиди он рядом с ними, не чувствуй он тепло их тел сквозь одежду, не будь рядом этого заземления. — Мы подождем тебя, — мягко произносит Шарль. Его пальцы едва уловимо проводят по рукам Макса, прикосновение настолько легкое, что Макс едва его ощущает. Он знает это. Он это видел. Прошли месяцы, и ничего не изменилось. Пожалуй, именно поэтому он заговаривает об этом снова, почему чувствует себя достаточно смелым для этого — потому что знает, что они не передумают, что всё так и будет продолжаться, если он сам не сделает первый шаг. Макс сглатывает. — Даже если это затянется навсегда? — спрашивает он, и сам не знает почему. Он ведь уже принял решение. Но, возможно, ему хочется проверить их, хочется увидеть их реакцию, хочется узнать, как они поступят, если ничего так и не изменится, прежде чем окончательно открыться, прежде чем сказать им всё. — Даже тогда, — отзывается Карлос, и когда Макс поворачивает к нему голову, взгляд Карлоса светится теплом, а улыбка искренна. И, пожалуй, Макс сможет это сделать. Он знает, что именно этого он и хочет. Макс шумно, порывисто выдыхает. — Я думаю… я хочу попробовать.