Ярко-красное наваждение

      Что может быть лучше стабильно предсказуемой жизни?       Грант уже привык, что каждый день его будильник звенит в одно и то же время, вне зависимости от того, во сколько он лёг. Пять тридцать — всегда. С момента покупки телефона у него был заведён только один будильник с одинаково громкой мелодией, который был поставлен в режим «срабатывать ежедневно». Пять тридцать, если лёг в десять вечера. Пять тридцать, если задержался на работе. Пять тридцать, если лёг в четыре. Это было удобно. Наверное.       Он привык, что каждый день у него расписан поминутно — в это время он умывается, в это завтракает, в это выходит из дома. Что может быть приятнее ожидаемых исходов?       Каждый день Грант проходил по пустой квартире, понимая, что ни за ночь, ни за неделю, ни за месяц здесь ничего не изменится. Никто не разбрасывает свои вещи, никто не оставляет грязную посуду в раковине, никто не съедает его еду. Трёхкомнатная квартира была куплена «на всякий случай» — если вдруг Грант в конце концов отодвинет бизнес на второй план и найдёт себе невесту, заведёт детей. Лучше больше, чем меньше — и он мог позволить себе жить по такой стратегии. Но невеста никак не находилась, а просторные залы просто собирали пыль и напоминали Гранту о его одиночестве. О его привычном одиночестве.       Так что же может быть лучше стабильно предсказуемой жизни?       Ответ: всё что угодно.       В офисе было хорошо. В офисе были люди, было общение. И пусть Грант не признавал этого, но ему нравилось отходить от привычной жизни. Он всегда с завистью смотрел на парочки на улице, которые сидят на лавочках, намертво приклеившись друг к другу, словно обнимаются впервые. Он с завистью смотрел на молодых отцов с детьми на руках. Он с завистью думал о любви и внимании. Он смотрел на чужое счастье как на витрину дорогого магазина накануне праздника, будучи маленьким ребёнком, который желает купить маме украшение с драгоценными камнями.       Его уважали. У него был статус, почёт, признание — но что всё это значит относительно женских рук, которые могли бы каждый день готовить ему горячий ужин? Относительно женских губ, которые могли бы трепетно целовать его перед сном? Относительно самой женщины, которая могла бы вносить в жизнь красок? Красок... Да-да, именно их!       Грант редко радовался, редко улыбался. Ему бы хотелось найти ту, кто могла бы разделять с ним его настроение.       «Любить её в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, любить и лелеять, пока смерть не разлучит их» — Грант часто прокручивал у себя в голове эту свадебную клятву и представлял себя с кем-нибудь, кто правда смог бы полюбить его так сильно, как бывает только в сопливых мелодрамах. Обычно образ человека, о котором он думал в таком контексте, не имел лица, цвета волос, даже собственного голоса у него не было. Гранту просто нравилась мысль о любви, понимании и принятии. О том, кто способен изменить всё.       Но девушки в глазах Гранта были другими. Они хотели свободы, они были развратными, неопределёнными, непостоянными. Ни одна не подходила ему. Обычно всё заканчивалось на первом или втором свидании. Грант не видел с ними будущего, а они не видели его — настоящего его. Только статус, квартиру, машину, должность. Все девушки были не для Королёва — вселенная смеялась ему в глаза, видимо намекая, что ему стоит рассматривать идею смерти в одиночестве. Грант часто говорил им о чём-то важном — на его взгляд — о чём-то серьёзном, но они лишь зевали, клацали длинными ноготками по экрану, а потом, в конце концов, выдавали что-то невнятное, вроде: «Ой, мне пора».       Но Грант тоже старался их слушать и поддерживать диалог. Да, он был далёк от современной моды, от популярных брендов, он не интересовался мировыми звёздами, не стремился переехать в Голливуд, не мечтал познакомиться лично со знаменитостями, которые расхаживают по красным дорожкам. Его планы были заземлёнными, а девушки... Девушкам и весь мир нужно объехать, и повидать все семь чудес света, и погулять по Манхэттену, и не забыть новую сумку купить — и всё это за один четверг. Грант жаждал чего-то простого. Тихого. Настоящего. Но всегда оставался с позорным прозвищем «душнила».       Наверное, он искал не там. Он часто слышал, что любовь приходит тогда, когда ты её не ждёшь, и, возможно, твоя судьба крутится у тебя прямо перед носом целыми днями. Но Грант не верил в это. Он был убеждён: кто ищет, тот всегда найдет. Судьбы не бывает. Есть только выбор. И он, кажется, всегда выбирал не тех.

***

      Грант зашёл в офис самым первым. Он прошёл мимо рядов столов, и его взгляд зацепился за заклеенный наклейками ноутбук — когда Кейн успел и его изуродовать? Грант подошёл ближе, осмотрел всё пространство и сравнил весь офис с единственным пёстрым пятном в углу. Стол Кейна портил всю картину, но он ощущался иначе — как другая планета посреди Земли.       «Даже не убрался... Ну конечно», — пронеслось в голове у Гранта, когда он заметил, что Кейн не удосужился помыть кружку после кофе. Она стояла на краю стола, засохшая, с бурым налётом на стенках, и Грант на секунду представил, как Кейн пьёт из неё, щурится от горечи и улыбается чему-то своему. Но тут же поймал себя на мысли, что весь этот бардак больше не кажется ему отвратительным. Он просто выглядел... весьма необычно. Не так, как привык Грант. Не так, как надо, но при этом всём не так, как плохо.       Весь этот стол был продолжением Кейна. Казалось, всё, к чему прикасался Оскалов, переделывалось под него самого, под его стиль, под его манеру. Кейн был заразительным — он распространял свои привычки и своё настроение, словно смертельный вирус. Кейна нельзя было не заметить, он был как слон в посудной лавке.       Королёв провёл ладонью по деревянной поверхности, присмотрелся к несуразным фотографиям — коты смотрели на него в ответ своими светящимися от вспышки глазами. Пластиковый дракон с зелёными крыльями, которого он спрятал в ящик, тоже, казалось, смотрел оттуда — укоряюще или насмешливо, Грант не понял.       И как же всё-таки глупо это выглядело. Кейн, молодой парень, умный не по годам, но совсем не серьёзный даже для школьника. Не бывает идеальных людей — если бы Кейн был собраннее, то, вероятно, смог бы создать несколько величайших открытий, разработать новые системы в сфере информатики, но простота и дурачество заземляли его. Его поглощала свобода действий, о которой многие даже не могли подумать. Кейн действовал в рамках закона, но редко в пределах разумного — быть как все значило быть никем. Ему всегда хотелось быть на тон громче, на оттенок ярче, на сантиметр выше остальных. Иногда он перегибал палку в поисках способа выделиться, а потому частенько получал от «скучных и нудных» — как сейчас.       Толпа бумажных животных, смотрящих на Гранта, уже готова была выпрыгнуть и наброситься, но Королёв улыбнулся. Мягко, едва заметно. Ему вдруг вспомнилась борзая собака с мигалкой, которая всё ещё лежала у него в кармане пиджака. Он достал её. Посмотрел. На свету оранжевая мигалка казалась почти настоящей — вот-вот замигает.       — Кого я только принял на работу? — произнёс Грант как-то слишком расслабленно и весело, не узнавая свой собственный голос. — Весь офис мне своими собаками заклеит!       А после аккуратно сложил фотографию борзой в карман и направился в свой кабинет. На пороге он обернулся, бросил последний взгляд на пёстрый стол Кейна и покачал головой.       «Заразительный, — повторил он про себя».

***

      Зайдя в кабинет и захлопнув дверь, Грант снял пальто и повесил его на вешалку.       — Надо бы сегодня заехать в химчистку... — задумчиво произнёс Королёв, проведя рукой по воротнику. — Да уж, погода никого не щадит... Даже моё пальто. Заеду... потом.       Он провёл ладонью по рукаву, словно проверяя, насколько сильно пальто пропиталось осенней сыростью, и поморщился — нужно не забыть отвезти. Обязательно не забыть.       Грант заварил крепкий кофе и включил ноутбук. Экран засветился, и мгновенно начали всплывать непрочитанные сообщения — некоторые ещё со вчера, некоторые совсем свежие. Клиенты писали всегда. Для Гранта это не было неожиданностью: он быстро отделил глазами важное от неважного, чтобы понять, кому можно ответить позже, а кого нельзя заставлять ждать.       Позже начали подтягиваться сотрудники. Грант слышал их глухие голоса, то, как они здороваются друг с другом, и, один за другим, запускают ноутбуки. Рабочий день только начинался. Гул становился привычным, почти уютным — столько лет он слышал это каждое утро.       «Надо бы открыть жалюзи, чтобы свет проходил», — мелькнуло в голове Гранта, и он так и сделал.       Практически все столы были заняты. Кроме... Где Кейн? Самый захламлённый участок кабинета пустовал. Грант посмотрел на время — у него ещё было минут десять. Может, успеет?       Королёв вернулся на место и продолжил работать, мельком поглядывая каждую минуту на рабочий стол Кейна. Он придет. Успеет. Должен успеть. Странное чувство — он ждал кого-то, кто постоянно опаздывает. Обычно такое он даже не старался стерпеть.       Однако ни через десять, ни через пятнадцать, ни через двадцать минут Кейн не пришёл. Где его носит?       — Кого я только нанял? — этот вопрос Грант задавал себе слишком часто, чем хотелось бы. — Надо бы его найти. Встретить...       Грант снова поднялся с места, и тут его осенило: он собирается оторваться от работы, чтобы встретить Оскалова. Зачем ему это?       «Ну, может, он и сегодня не смог справиться с турникетом?» — отговорка для этого резкого, почти навязчивого желания встретиться с Кейном не заставила себя долго ждать. Королёв решил, что делает это исключительно потому, что терять сотрудников совсем невыгодно — ещё и поминки оплачивать.       Грант вышел в коридор. Солнце наконец-то выглянуло, и теперь можно было не ёжиться от холода. Теплело редко. Лето закончилось окончательно и безвозвратно. Грант успел сделать несколько шагов, когда входная дверь с шумом распахнулась и из-за угла вылетел Кейн. Растрёпанный, запыхавшийся, с двумя стаканчиками кофе в руках. Его красная прядь выбилась из общей массы волос и торчала в сторону, словно антенна — видимо, привычки причёсываться по утрам у него не было.       Он не заметил Гранта, а потому врезался прямо в него. Кофе плеснулся через край, обжёг пальцы, но Кейн даже не поморщился — он смотрел на Гранта круглыми глазами, как нашкодивший кот, которого только что застали на месте преступления.       — Простите! Простите-простите-простите! — выпалил он, не успев даже отдышаться. — Я бежал. Целый марафон бежал! Честно. Рекорд, наверное, поставил. Я... доброе утро, в общем...       Грант посмотрел на него сверху вниз. Хотел сказать что-то резкое — про опоздания, про ответственность, про то, что последний шанс был вчера, но слова застряли в горле. Кейн стоял перед ним, сбитый с толку, с кофе на пальцах, и в его глазах не было ни капли вины — только какая-то детская паника и желание, чтобы его простили.       Не сожалеет ведь, дурак.       — Опоздали, — констатировал Грант.       — Знаю, — Кейн кивнул, всё ещё тяжело дыша. — Бежал, правда. Я, честно, хотел прийти вовремя. Но... — он переступил с ноги на ногу, не зная, что сказать, и вдруг протянул Гранту один из стаканчиков. — Вот. Возьмите. Я купил вам. Чтобы скрасить опоздание.       Грант посмотрел на кофе. Потом на Кейна. Потом снова на кофе.       — Я не пью кофе с сахаром, — сказал он, и в голосе проскользнуло что-то похожее на удивление — он сам не ожидал, что скажет это.       — Там без сахара, — ответил Кейн, всё ещё протягивая стаканчик. — Я догадался. У таких важных людей, как вы, обычно аллергия на сахар и позитив. Шучу, конечно, шучу! Не подумайте.       Грант не шелохнулся, и Кейн вздохнул — тяжело, театрально, как актёр, который не получил заслуженной овации. А потом сам вложил стаканчик в руку Гранта.       — Это компенсация, — сказал Кейн, уже широко и привычно улыбаясь. — За опоздание. За беспокойство. За всё. В следующий раз принесу печенье. Или еще смешных фоток с собаками. У меня есть. Они же вам вчера понравились?       — Не надо собак, — твёрдо ответил Грант, но кофе не отдал. И даже не выбросил. Просто стоял с ним, чувствуя, как тепло разливается по ладони. — Просто... не опаздывайте. Это последнее китайское предупреждение. Серьёзно, Кейн. Это не дело.       — Больше не буду! — крикнул Кейн уже на бегу, махнув рукой и не оборачиваясь. — Обещаю! До встречи.       Красная прядь мелькнула между рядами столов — раз, другой, третий — и пропала за углом. Грант смотрел ей вслед, пока она не исчезла. Потом перевёл взгляд на стаканчик в руке. Кофе был горячим, стаканчик чуть смялся, пока Кейн его нёс.       Он покачал головой, вернулся в кабинет и всё-таки поставил бумажный стакан на край стола — не выбросил.       Через час кофе остыл. Грант всё же выпил его — уже холодным. И всё равно почувствовал некое тепло где-то под сердцем. Было приятно, что кто-то о нем позаботился. Или, быть может, выглянувшее солнце в коем-то веке начало согревать?       Грант попытался сосредоточиться. На экране ноутбука его ждал отчёт по проекту для крупного клиента — нужно было проверить цифры, внести правки, подготовить презентацию к завтрашнему созвону. Работа была нудной, но важной: от неё зависел контракт на полгода вперёд.       Но мысли как назло то и дело улетали в сторону. Грант ловил себя на том, что смотрит не в монитор, а в окно — туда, где за стеклянной стеной сидел Кейн. Ну как сидел? На половину лежал, шатая стул на колёсиках. Тот уткнулся в телефон, листал ленту, иногда лениво клацал по клавиатуре — но в основном просто сидел и смотрел в одну точку. Грант оставил ему новую работу с утра — несложную, но требующую внимания. Кейн обещал следовать плану, но пока, судя по всему, не спешил.       Грант работал усердно — проверял отчёты, правил документы, отвечал на письма. Кейн — нет. Он не работал — точнее, в понимании Королёва это нельзя было назвать работой. И это раздражало. Но ещё больше раздражало то, что Грант не мог перестать на него смотреть.       К обеду голова уже гудела от цифр. Грант вышел в столовую, надеясь перекусить и отвлечься. Увидел Кейна — в этот раз он сидел не один. Рядом с ним расположился мужчина, Грант сразу его узнал по красному пиджаку и золотисым волосам. Скретч. Один из лучших сотрудников: спокойный, ответственный, всегда вовремя сдающий проекты. Грант уважал его за надёжность.       Скретч уже давно работал в этой компании — ему было около тридцати. Вообще, Скретч отдалённо напоминал Кейна, только был в несколько раз ответственнее и серьёзнее. Два красных пятна в офисе было тяжело не заметить — Скретч тоже был противником серости. Но в отличии от Кейна, Скретч не улыбался там, где это не требовалось, не носил шипастые ошейники, держал спину ровно, сидя за столом, не красил ногти чёрным лаком. Его можно было представить на любом корпоративе, и он бы не выделялся — в хорошем смысле.       Грант уважал Скретча не только за надёжность, но и за характер. Скретч был весёлым — но не в крайность, как Кейн. И Грант любил с ним сотрудничать: они часто куда-то выезжали вместе, если заказчик просил приехать лично, часто болтали на перерывах, Грант изредка подвозил его до дома. Ничего личного — просто товарищи. Товарищи по работе. Но в Скретче не было того огня, того отчаянного стремления, которым так искрился Кейн. Скретча можно было прочитать как открытую книгу — его действия были весьма предсказуемыми. Он был, как и Грант, самым обычным, непримечательным, если сравнивать с безумцами. Он умел развеселить, у него были друзья, своя компания, с которой он проводил время после работы, но он не вызывал того интереса, который вызвал Кейн. Кейн мог на выходных сначала отстоять литургию в храме, а через час уже сидеть где-нибудь на заброшенном здании, болтая ногами на пятнадцатом этаже, вывешиваясь из окна — такого человека в действительности можно называть сумасшедшим. А Скретч — нет. Скретч был удобным. Понятным. Банальным. Он мог бы быть прекрасным дополнением для Кейна — эта мысль, как ни странно, понравилась Гранту.       Кейн что-то оживлённо рассказывал, жестикулировал, смеялся. Скретч слушал с лёгкой улыбкой. Они выглядели как старая добрая пара друзей, хотя познакомились, наверное, только сегодня.       Грант ощутил странное облегчение.       «Ну вот, — подумал он. — Теперь он будет отвлекать Скретча, а не меня. Может, Скретч направит его на путь истинный?»       Грант не стал подходить. Взял поднос и сел в другом конце столовой, один. Ел без аппетита, слушая издалека Кейнов голос — громкий, заливистый. Его было тяжело не услышать. Кейна было слышно всегда, даже когда он сидел молча.       К концу дня Грант, как и вчера, направился к столу Кейна. Тот всё ещё болтал со Скретчем — теперь они обсуждали какой-то фильм, и Кейн снова активно жестикулировал, изображая сцену убийства, подставляя к виску два пальца и высовывая язык. Кажется, они и правда подружились.       — Скретч, вам не кажется, что рабочий день уже закончился? — Грант постарался, чтобы голос звучал не жестко, но настойчиво.       Скретч посмотрел на часы, кивнул и поднялся. Он был не из тех людей, кто готов отстаивать свои права и интересы с пеной у рта.       — Точно. Извините, Грант. Я пойду. — Он повернулся к Кейну. — Завтра дорасскажешь?       — Обязательно, — Кейн понимающе кивнул и протянул руку. Скретч пожал её. Кейн пожал в ответ — крепко, по-мужски, с лёгким хлопком по плечу. — До завтра, дружище.       Грант наблюдал за этим жестом и не мог понять, что чувствует. Что-то кольнуло где-то под рёбрами. Зависть. К тому, как легко Кейн находит общий язык с людьми. К тому, как ему жмут руки те, кого он знает от силы несколько часов. Наверное, Кейн никогда не слышал слово «одиночество».       Скретч ушёл. Грант повернулся к Кейну, и голос его стал жёстче:       — Вы сегодня вообще что-то сделали? Я смотрел — вы весь день просидели в телефоне.       Кейн не возмутился — он даже не перестал улыбаться.       — А вы проверьте, — сказал он, посмотрев на обклеенный наклейками ноутбук. — Я быстро все закончил. Как и вчера.       Грант наклонился, пробежался глазами по экрану. Всё было сделано, судя по времени сохранения файлов, ещё до обеда.       — Там нечего было делать, — пояснил Кейн, потягиваясь. — Я же обещал следовать плану. Следовал. План был слишком простым. Вот я и... отдыхал.       Грант выпрямился и посмотрел на Кейна. Тот не отводил взгляд. В его глазах не было вызова — только спокойная уверенность и лёгкая насмешка; смятение Гранта его веселило. В глубине души Королёв понимал, что недоверия по поводу выполнения работы бессмысленны — Кейну было невыгодно терять эту работу.       — Завтра я дам вам больше заданий, — сказал Грант.       — Жду с нетерпением, — Кейн засмеялся и поднял сумку. — До свидания. Я догоню Скретча. Сегодня вы даже не душнили. Почти. Снова шучу — не обижайтесь.       Он махнул рукой и ушёл, напевая что-то себе под нос. Красная прядь мелькнула в дверном проёме — и пропала.       Грант остался стоять у пустого стола, но в скором же времени вернулся в кабинет, закрыл ноутбук и собрался домой.       Надо бы понаблюдать за Кейном — для безопасности, разумеется. Одно дело, если Скретч изменит Кейна в лучшую сторону, другое — если Скретч сломается под давлением Кейна. Этого точно не хотелось.       Кейн умел находить общий язык со всеми. Он умел въедаться в голову — и это возмущало. Досаждало. В некоторой степени интересовало. Понаблюдать за Кейном — не значило следить во все глаза. Это значило... удостовериться, что всё будет в порядке.       Все же будет в порядке, верно?

***

      Октябрь нагрянул незаметно — время тянулось быстро, как это обычно бывает у людей, которые проживают всю неделю как один день, существуя лишь от понедельника до понедельника. Погода менялась резко, быстро, никого не предупреждая: если рано утром было холодно, как в январе, то это совсем не значило, что в обед в офисе не будет душно, как в июне. Последние тёплые дни уходили, иногда выпадал снег, смешиваясь с дождём, но тут же таял, создавая на улице слякоть. Ходить становилось тяжелее — везло только детям в разноцветных резиновых сапогах, прыгающим по лужам, которые, казалось, им были по самые уши. Солнце садилось рано, вечно хотелось спать, времени на радость банально не оставалось. Грант ловил себя на мысли, что раньше эта хандра его не трогала — он просто жил, работал, существовал. А теперь... чувствовал.       Осеннюю хандру Гранта скрашивал Кейн. С каждым днём Королёв убеждался в том, что его невозможно было не заметить — на фоне грязи, сухих деревьев, пепельного неба Кейн светился радугой. С каждым днём Грант замечал, что одежда Кейна становится всё более и более несочетаемой, всё более и более яркой и вырвиглазной. Он не носил цветные резиновые сапоги, но часто прогуливался по офису в грязных жёлтых — неоново-жёлтых — кедах. И кто только производит обувь такого цвета, кто её покупает? Всё просто — Кейн такое носит. Наверное, это и рассчитано для таких, как он.       У Кейна была надутая светоотражающая куртка, которая загоралась от фар автомобилей. Грант замечал, что такие куртки в моде у младшеклассников, и Кейн не отличался от них. Зато эту куртку было легко найти в гардеробе, чем Грант, конечно, и грешил. В последнее время он начал замечать, что всегда, где бы он ни был, пытался отыскать глазами Кейна — и снова для надёжности, конечно, чтобы он никому не навредил или не устроил поножовщину за спиной начальника! А если Кейн опаздывал, то он проверял его присутствие по верхней одежде в гардеробе — вдруг именно сегодня он не заметил неоновые кеды? Хорошо хоть, что его ботинки не светятся — такое Грант тоже видел у начальной школы. Кейн же, наверное, ещё не присмотрел себе свой размер.       «Я схожу с ума, — думал Грант, в очередной стоя у вешалки и разглядывая блесящую куртку».       Грант и не заметил, когда это началось. Наверное, в один из тех бесконечных серых дней, когда дождь лил уже вторую неделю, а солнце забыло дорогу в этот город. Работа не спасала. Отчёты, письма, клиенты — всё одно и то же. Люди вокруг — тоже одинаковые. Предсказуемые, правильные, скучные. За тридцать два года будто бы ничего не менялось — день сменялся ночью, толпы мельтешили перед глазами как огни на новогодней ёлке: молниеносно, смазанно, нечётко. За столько лет его жизнь превратилась в существование — без смысла. Грант существовал в этом мире, потому что... привык существовать. Он не замечал, как тает снег и зацветают подснежники в марте, не замечал, как растут кирпичные здания у него перед домом, не заметил, как повзрослел и он сам.       Время никого не щадило — Грант попросту всё откладывал на потом, игнорируя тот факт, что потом могло и вовсе не наступить. В свои тридцать два Королёв поставил на себе, на своей личной жизни, огромный жирный крест. Быть счастливым — не для него, а для тех, кто умеет жить.       А потом появился Кейн.       Грант не хотел признаваться даже самому себе, но этот парень был… интересным. Не как сотрудник — как сотрудник он был сущим наказанием! А как явление. Как клоун, который врывается на сцену и начинает кривляться, и ты злишься, но не можешь отвести взгляд — ведь шуты и нужны для того, чтобы цеплять.       Гранту было скучно — всегда. Он жил по расписанию, просыпался под один и тот же будильник, ел одно и то же, ездил по одному маршруту, и Грант перестал замечать, где заканчивается вторник и начинается суббота. Его поглощала какая-то вселенская тоска, ненависть к этому миру за то, что он живёт без какой-либо цели — он просто начальник в своём офисе. За это нельзя было гордо повесить медаль на грудь, как за особое достижение. У него не было другой должности, кроме этой.       А Кейн был другим. Кейн был цветной кляксой на чёрном фоне повседневности. Кейн опаздывал, смеялся, носил нелепые разные носки, экспериментировал со внешностью и никогда не извинялся за то, что он есть. Грант начал наблюдать за ним из чистого любопытства, даже не пытаясь это анализировать.       «Чем он займётся сегодня?» — думал он, выглядывая в окно кабинета. «С кем подружится? Во что вляпается? Во что вырядится?»       Это было похоже на какой-то некачественно снятый русский сериал. И Грант, сам того не замечая, начал ждать чего-то нового от Кейна — чего-то, что смогло бы помочь ему пережить ужасно скучный день.       Не больше.       Он просыпался утром и первым делом думал не о работе. А о том, какой сегодня Кейн. Фиолетовый? Жёлтый? Снова в этих дурацких кедах? Грант ловил себя на этом и злился. Но потом снова ждал.       Наблюдать оказалось интереснее, чем предполагалось. Стоит отметить, что Грант много чего узнал о Кейне «методом наблюдения». Во-первых, Кейн обожал бездомных животных и, наверное, если бы не здравый смысл, он бы таскал их всех домой. В его сумке всегда лежал кошачий корм, и Грант, как бы ни старался понять эту страсть к животным, всё равно не понимал. Во-вторых, Кейн никогда не повышал голос на тех, кто слабее. С коллегами мог спорить до хрипоты, а с котом — только мурлыкать в ответ. Грант замечал это и не знал, что с этим делать.       — Зачем же вы гладите этого кота? Он же, наверное, чем-то болен, — как-то раз решился спросить Грант, когда Кейн, выйдя вместе с ним из офиса, сразу же побежал наглаживать рыжего кота у забора.       — Если только болен нехваткой настоящей человеческой любви, — засмеялся Кейн, садясь на корточки.       Кот тёрся о его колени, щурился и, казалось, улыбался — насколько это вообще возможно для кота. Грант стоял в стороне, не зная, куда деть руки.       Коты в округе тоже любили Кейна. Они всегда тёрлись о его грязные штанины, о руки Оскалова, громко мурлыкали и с удовольствием ели корм. Кейн любил всех кошек одинаково и гладил их очень, очень долго, из-за этого временами опаздывая на работу.       — Ну чего вы так смотрите? Котов никогда не видели? — спросил Кейн, заметив, что Грант стоит позади него и наблюдает, не торопясь идти домой.       — Видел. Я просто не ожидал, что вы их гладите. Да ещё и так долго, — Королёв пожал плечами.       — А вы думали, я их ем? — хмыкнул Кейн, поднимая толстого рыжего кота. — Думаю, каждый из нас должен уважать животных. Они же братья наши меньшие.       — Уважать — это не значит марать руки о грязных котов. Кормить было бы достаточно. И то... Он точно не голодает. Посмотрите на него — он размером с небольшого барсука.       — А вы никогда не гладите котиков?       — Разумеется, нет.       — Тогда самое время. — Кейн вытянул руки и поднёс к Гранту рыжего кота. Кот возмущённо мяукнул. — Не волнуйтесь, он не кусается. А даже если и так, то любя.       — Вы это сейчас серьёзно?       — Абсолютно! Или кот тоже не достоин ваших рук?       — Я никогда не говорил такого. Просто я... стараюсь избегать тактильности. Я не любитель.       — Брезгуете?       — Да нет же. Просто не привык.       — Погладьте кота, — уже настойчивее произнёс Кейн, поднеся животное ближе к Гранту.       — Зачем?       — Какой вы всё-таки тяжёлый человек! Знаете, люди — существа социальные. Каждый из нас нуждается в заботе. А коты... кто о них позаботится, если не мы? У людей есть семьи, друзья, коллеги, а бродячие коты всегда одни. Вам несложно его погладить — а если каждый будет рассуждать так же, как и вы, то котику будет совсем-совсем плохо. Никто не должен оставаться один.       Грант замер. «Никто не должен оставаться один», — повторил он про себя. Слова Кейна почему-то задели что-то глубоко внутри. Он посмотрел на кота — тот смотрел на него в ответ жёлтыми немигающими глазами. В них не было упрёка. Было ожидание.       — Как вы любите выдумывать всякую чушь на ходу, — он потёр переносицу. — Я забыл в офисе свой зонт. Извините. В другой раз.       Кейн моргнул пару раз и понял, что его убеждения не дошли до Королёва.       — Надеюсь, этот другой раз настанет в скором времени, — мягко сказал Кейн, опустив кота на асфальт и ещё раз проведя по шерсти рукой. — До свидания. Увидимся завтра.       Кейн помахал рукой и скрылся за соседним домом. Грант проследил, чтобы он точно ушёл, а затем опустился на корточки и вытянул руку. Тихо, осторожно, будто делал что-то запрещённое. Кот, заприметив этот жест, подошёл сам и потёрся о ладонь Гранта. Это было приятно. Грант оглянулся — никого. Только он и кот.       Грант провёл рукой по затылку, почесал за ухом, прошёлся по всей длине — кот замурчал.       — Не ты один, приятель, жаждешь заботы, — сказал Грант коту, который, кажется, совсем не понимал его. — Далеко не один.       Он просидел так несколько минут, а затем встал, оглянулся, чтобы проверить, что за ним никто не следил, и посмотрел на ладонь — руки всё ещё чувствовали мягкость шерсти. Грант давно не гладил животных, давно не позволял себе ничего, что не вписывалось в его расписание.       — Прощай, — непонятно зачем сказал он и пошёл в сторону своей машины.       Кот остался на месте. Смотрел вслед. И, кажется, понимал больше, чем Грант готов был признать.       Королёв сел в машину, завёл двигатель, но не тронулся с места. Смотрел на свои руки, лежащие на руле. Всё ещё помнил тепло кота. Всё ещё слышал голос Кейна: «Никто не должен оставаться один».       — Идиот, — сказал он себе. Непонятно, кого имел в виду — себя, Кейна или кота, который остался сидеть на тротуаре и, казалось, смотрел ему вслед.

***

      Грант старался игнорировать эти мысли. Сначала ему казалось, что Кейн просто такой — общительный, яркий, лезет ко всем без разбора. Ну, кофе принёс — и что? Мало ли. Просто хотел задобрить начальника, чтобы лишний раз не ругали за опоздания и ошибки — все так делают. Но кофе появлялся на столе снова и снова. И Грант осознавал, что ждёт этого утреннего стаканчика, ждёт, когда Кейн без стука откроет дверь, влетит как осенний ветер, поставит его на край стола и скажет: «Пейте, не то остынет!». Грант никогда не ждал, что кто-то будет делать для него что-то просто так — не из-за собственной выгоды, не из-за цели, а просто... просто потому что хочется.       Кейн начал чаще садиться с ним в столовой. Не каждый день, но регулярно. Иногда они молчали, иногда Кейн болтал о чём-то своём — о погоде, о последних новостях в мире, о том, что кленовый сироп намного лучше мёда. Грант слушал вполуха, пытаясь сосредоточиться на собственных мыслях, а не на пустой болтовне Кейна, но почему-то всё равно запоминал. Запоминал, что Кейн не любит грибы еще с самого детства, но мама всё равно заставляет их есть, что он боится летать на самолётах и что его любимый цвет — не красный, а синий, просто красный ему идёт. Грант злился на себя за эти запоминалки: какое ему дело до любимого цвета Кейна? Никакого. Но он запоминал.       А потом Грант начал подмечать, что Кейн ждёт его у выхода. Не каждый вечер, но достаточно часто, чтобы это перестало быть случайностью. Кейн обычно стоял у турникета, оперевшись спиной о шершавую стену, листал телефон, поднимал голову, когда Грант появлялся в дверях, и говорил: «Спокойной ночи. Увидимся завтра. Сегодня мы снова встретились, забавно, да?». Грант кивал. А в машине думал: «Почему он меня ждал? У него свои дела. Он мог уйти раньше».       Он не знал, чего хотел Кейн. Дружить? Издеваться? Проверял, насколько можно его достать? Хотел премии? Грант перебирал варианты, но ни один не казался правильным или хотя бы приблизительно похожим на правду. Он не привык, чтобы кто-то проявлял к нему интерес без видимой причины. И это пугало сильнее, чем он хотел себе признаваться.       А затем он увидел Кейна со Скретчем. Они ходили на перерыве по этажу, болтали, смеялись. Скретч что-то рассказывал, и Кейн слушал с таким же интересом, с каким обычно слушал Гранта. То же оживление, те же жесты, та же ласковая улыбка.       «Он со всеми такой, — подумал Грант и остановился. — Я не особенный. Просто ещё один человек, с которым можно поболтать».       Грант вдруг понял, что ему это совсем-совсем не нравится. Что он хочет, чтобы Кейн улыбался только ему, чтобы ждал после долгого рабочего дня только его. Он никогда не сказал бы этого вслух, никогда бы не разрешил мелькнуть этой мысли снова — даже самому себе признаваться не хотелось. Но внутри что-то щемило. Интерес к Кейну выходил за все рамки, переставал быть просто «наблюдением из любопытства».       Он стал холоднее к Скретчу. Сам не заметил, как это началось — после появления Оскалова в офисе его мысли стали расплывчатыми, спутанными, неразборчивыми, и он уже, наверное, ничего не замечал; бдительность исчезла, всё внимание было приковано к Кейну. Раньше они со Скретчем часто выходили вместе после работы, разговаривали, Грант подвозил его до дома. А теперь он ссылался на дела, на занятость, на усталость. Скретч ничего не говорил, но однажды поймал его взгляд в коридоре и вопросительно поднял бровь. Грант отвёл глаза. Он не обижен на Скретча, не злится. Просто... ему неприятно видеть, как Кейн смеётся с кем-то другим. Как он касается его плеча, как они делят на двоих один смешной ролик в телефоне. Грант знал, что это глупо. Знал, что это ревность. Но ничего не мог с собой поделать. Это съедало его изнутри.       Как-то раз Грант шёл по коридору и услышал голоса за углом. Кейн и Скретч. Он не хотел подслушивать, но, между прочим, никто не заставлял их говорить так громко!       — Он сегодня какой-то раздражённый, — тихо тараторил Скретч, нервно перебирая в руках край красного пиджака. — Ты заметил? Начальник наш не в духе. Опять.       Грант замер. Сделал пару шагов назад, чтобы его не заметили — даже набрал побольше воздуха, чтобы не спугнуть их своим дыханием.       — Да нормальный он, — ответил Кейн. Голос у него был спокойный, даже ленивый, будто речь шла о чём-то очевидном. — Просто устал или не выспался, наверное. С кем не бывает, ну! Все мы люди, Господи!       — Ты его не знаешь, как я, — Скретч не унимался. — Ну может быть... не знаю, например, дома что случилось?       — Может, — Кейн не спорил. — Но в глубине души он добрый, я это вижу. Просто не показывает. Ему нужно время. Бывают такие люди, которым тяжело говорить о своих проблемах или переживаниях. В такие моменты главное не давить.       Скретч пожал плечами. Кажется, он не понял, что сказал Кейн. Или понял, но не нашёлся с ответом — или молча согласился, решая не продолжать обсуждение личной жизни Гранта. Кейн не добавил больше ничего. Просто привычно хлопнул Скретча по плечу и сказал почти невнятно: «Пойдём, перерыв скоро закончится».       Грант стоял за углом, сжимая в руке папку с документами. Ему было приятно. Странно, непривычно приятно. Но зачем Кейну говорить такое? Из уважения? Из жалости? Или ему правда не всё равно? Грант не знал. Знал только, что этот разговор застрял в голове и не выходил оттуда до самого вечера.

***

      Хоть Кейн был интересен Гранту, но он все равно оставался чрезмерно раздражающим, выматывающим и забирающим все силы сотрудником — иногда его поведение выводило Гранта из себя, заставляя перед работой принимать двойную порцию валерьянки. От Кейна можно было ожидать абсолютно всего, а потому Грант никогда не мог расслабиться и перестать относиться к нему с презрением. В этом пёстром, вечно улыбающемся, безалаберном парне было что-то, что не отпускало взгляд. Но иногда — и это тоже приходилось признавать — Кейна хотелось задушить голыми руками. И, наверное, если бы не любопытство и интерес, которые сглаживали углы, Грант бы смело признал, что задушить хотелось чаще, чем похвалить.       Таких ситуаций было бесконечно много.       Очередная планерка в переговорной. Грант сидел во главе стола, напротив висели часы, которые он старался не замечать. Время текло медленно, сотрудники листали распечатки, кто-то зевал в кулак, мечтая снова оказаться в привычном кресле и лишний раз не пересекаться с коллегами. Кейн, как всегда, влетел последним — с наушником в ухе, с телефоном в руке, с кружкой кофе, которую он поставил на подлокотник кресла, чтобы она там опасно балансировала.       — Итак, по проекту «Атлас», — начал Грант, открывая ноутбук. — Сроки, как вы знаете, горят. Клиент номер семь хочет получить готовую архитектуру через две недели. Это сжатые сроки, но мы справимся. Я распределил задачи.       Он поднял глаза. Кейн не слушал. Он набирал кому-то сообщение, пальцы клацали по экрану, на лице — привычная беззаботная полуулыбка; когда Грант замолкал, можно было услышать музыку в его наушниках — играло что-то громкое, стучащее по ушам.       Грант продолжил, стараясь не замечать.       — Первый блок — интеграция данных. Этим займётся...       — А можно уточнить? — поднял руку молодой стажёр, сидевший рядом с Кейном. — В техническом задании есть пункт про резервное копирование. Мы его включаем в базовую версию или отдельным модулем?       — Отдельным, — ответил Грант. — Клиент хочет сэкономить на старте, но мы закладываем возможность для расширения. Хороший вопрос. Ещё?       — У меня, — подал голос Скретч. — По поводу согласования. Клиент говорил, что хочет вносить правки на ходу. Как нам это технически организовать?       Грант кивнул, включился в объяснения. На мгновение он даже забыл о существовании Кейна. В комнате шло обсуждение — деловое, ровное, без лишних эмоций. Как он любил, как привык, как, между прочим, было правильно.       Но Кейн, конечно, не мог просто сидеть молча.       Он отложил телефон, поднял голову и сказал, перебивая женщину с завитыми на самых кончиках волосами.       — А можно не называть клиента «заказчик номер семь»? У него есть имя, я с ним знаком. Он нормальный парень. С чувством юмора и стиля!       Тишина. Грант замер. Кто-то из сотрудников приглушённо хмыкнул, тут же прикрыв рот ладонью. Скретч поджал губы. Стажёр уставился в стол, боясь поднять глаза.       — На совещаниях мы обсуждаем работу, — сказал Грант. Голос прозвучал ровно, но он сам слышал, как в нём скрипит лёд. — Не имена. Не характеры. Не личные впечатления.       — Я просто предложил, — Кейн пожал плечами, не отводя взгляда. — Чтобы человечнее было. А то «номер семь» звучит как диагноз. Двадцать первый век на дворе, а вы все «номер семь», да «номер семь»... как в племени каком-то. Жуть!       — Это предложение не по существу.       — Почему? — Кейн наклонил голову. — Мы же работаем с людьми. У людей есть имена.       Грант почувствовал, как к лицу приливает кровь. Не от стыда — от злости. В этом парне удивительным образом сочетались искренняя доброта и полное отсутствие границ: он не понял, что перешёл черту — не просто перешёл, а перепрыгнул через все границы дозволенного! Королёв вдруг осознал, что все в комнате смотрят на него. Даже Скретч, который обычно делал вид, что ничего не замечает. Все ждали. Как он выкрутится, как накажет, в том числе.       Грант закрыл ноутбук.       — Совещание закончено. Вернёмся к этому завтра.       Сотрудники зашевелились, засобирались. Кто-то уходил с опущенной головой, кто-то с лёгкой улыбкой. Кейн поднялся последним, забрал свою шаткую кружку и направился к выходу, не глядя на Гранта.       — Оскалов, — окликнул его Королёв. — Задержитесь.       Кейн обернулся. В его глазах не было страха. Было любопытство — и, кажется, лёгкое удивление, что начальник его вообще заметил.       Грант посмотрел на дверь, за которой уже скрылись остальные. Потом на Кейна. Хотел сказать что-то резкое — про субординацию, про неуважение, про то, что испытательный срок не резиновый. Но слова застряли в горле. Наказать? За что? За слово? Уволить? Смешно.       — В следующий раз, — сказал Грант твёрдо и холодно, — если вам есть что сказать, то хорошо подумайте об этом. Вы понимаете, что повели себя неэтично?       — Я? Неэтично? — Кейн нахмурился. — Называть моего давнего знакомого «номер семь» неэтично!       — Кейн. Вы перегибаете палку. Я начальник, а не ваша подружка, если вы не забыли.       Кейн вздохнул.       — Все мы равны. Статусы используют только глупые люди, чтобы принижать тех, кто, по их мнению, неопытен или бессилен. Я считаю, что все мы одинаковые, каждый из нас имеет право быть названным по имени. Я же не называю вас «мистер начальник» — хотя, быть может, в своей голове я именно так вас и называю.       — Нет, это наглость... — вскипел Грант, сжимая руки в кулаки, всеми силами стараясь не повышать тон. — Уходите. Сейчас же уходите! Чтобы не попадались мне на глаза сегодня! Нет, ну что за неуважение...       — Я вас уважаю, — перебил Кейн. — Уважаю настолько сильно, как и Майкла, «клиента номер семь», как свою родную мать, и как бродячих котов — вы для меня равны. Знаете, вот кто-кто, а вы достойны моего признания — я так решил ещё давно. Не все достойны моего уважения, но вы, Грант, хороший начальник.       — Оскалов, уходите, а то мой стул полетит в вас. Быстрее, пока я не передумал.       — И я ценю, что вы не передумываете, — Кейн прыснул в кулак. — Благодарю за понимание.       Он кивнул напоследок. Улыбнулся. И вышел.       Грант остался один в пустой переговорной. Он смотрел на пустой стул, на котором только что сидел Кейн, на его забытую салфетку, оставленную на столе. И не понимал, почему у него дрожат руки.       «Дурак, — подумал он. — Просто... дурак»...       ...А к концу недели Грает окончательно запутался. Кейн приносил кофе, садился рядом, ждал у двери, временами раздражал до невозможности — и делал то же самое со Скретчем. Со всеми. С каждым таким порывом Королёв всё больше и больше не понимал, чего хотел Кейн. Внимания? Или это просто привычки? Или, быть может, действительно дружбы? Грант уже не был уверен, что хочет знать ответ.

***

      Наступали выходные. Два дня без работы, без Кейна, без этого дурацкого кофе, который он так и не научился пить горячим и специально выжидал, когда Кейн уйдёт, чтобы напиток настоялся. Грант думал, что останется дома, будет смотреть в потолок и пытаться не думать — но думать всё равно придётся, никак иначе у него просто не выходило. Мысль о том, что очередные выходные пройдут в тяжёлых раздумьях, сводили с ума.       Он уже собирался выключать компьютер, когда на телефон пришло уведомление, которое его отвлекло. Клиент — тот самый, с крупным контрактом. Сообщение было коротким:       «Грант, спасибо за помощь. Хочу подарить вам два билета в театр на субботу. Места хорошие. Отдохните».       Грант смотрел на экран. Два билета. На субботу. Это уже завтра. В голову мгновенно пришла мысль: «Я не пойду один». И тут же следующая: «А с кем?»       Он открыл список контактов — Скретч, ремонт машины, какой-то дальний родственник, чей номер он постоянно забывал удалить, несколько неподписанных контактов, и номер матери без подписи. Не густо. Звать было некого. Он пролистал список дважды, а на третьем понял, что ищет глазами одно имя. Номера Кейна у него не было.       Билеты светились на экране телефона, обрамляя лицо приятным жёлтым свечением. Грант смотрел на них и думал, каждый раз приходя к выводу, что звать кого-то бессмысленно. Он не умел приглашать, не умел делать первый шаг, вегда ждал, что кто-то сделает его за него — но сейчас этого кто-то не было.       Он вздохнул. Два билета в дорогой театр. Два места в первых рядах. Грант представил себя в пустом кресле, а рядом — пустое место. Представил, как смотрит на сцену и никому не может шепнуть, возхищенно вздыхая, «смотри, как красиво!».       Стало тоскливо.       Он нажал на клавиатуру и стал вводить сообщение: «Добрый вечер! Благодарю за столь неожиданный и приятный подарок, но...». Слова закончились. А что дальше? Но я один? Но мне не с кем пойти? Но я не хочу сидеть в одиночестве среди пар?       — К чёрту, — сказал Грант сам себе, стёр сообщение и закинул телефон в дипломат, чтобы не мозолил глаза.       Выходные приближались.