Ты всего лишь его жена

      Типичный японский дом, вход в который был занавешен холщовой плотной тканью — посредине написан иероглиф, разрезаемый фрагментами полотна на две половины. «Лекарства», — информировал с десяток размашистых замысловатых черт, в мгновение считываемый привычным глазом как единое слово.       — Добро пожаловать, Учиха-сама, — выплыла к прилавку средних лет женщина. Похоже, я отвлекла её от подготовки каких-то ингредиентов в глубине дальней комнаты: лавка полнилась горьким запахом полыни, оттеняемым сладкими цветочными нотками.       — Доброе утро, Нагано-сан, — следовало вежливо — но не слишком раболепно — поклониться, улыбнуться, не обнажая зубов, и произнести имя собеседницы высоким, но специально немного заглушенным обволакивающим голосом.       Женщина склонилась в ответ, а затем, только распрямив спину, опять согнулась — чтобы ловким движением нырнуть под прилавок, пошуршать там немного и выложить предо мною два пухленьких свёртка: тёмная плотная ткань одного скрывала любые очертания и запахи, в то время как второй — полупрозрачный шёлковый мешочек — был заполнен кругленькими алыми капсулами.       — Благодарю, — я протянула в ответ несколько монет: гораздо более увесистых и ценных, чем требовалось бы за «снадобья от хронической головной боли». Хотя технически содержимое второго кулька им и было.       — Всегда рада Вам, — поддержала лекарка мой обман.       Хината Хьюга, в чьём теле я теперь жила, являлась старшей дочерью могущественного клана. Однако что в старой семье, в которой жила с рождения, что в новой, в какую перешла после свадьбы, она не обладала никаким, совершенно никаким влиянием. Нет, над ней не издевались служанки, как это часто любят показывать у нас в сериалах или романчиках — Хьюги слишком уж сильно чтили традиции и силу крови, — но и интереса никакого к ней, как и сочувствия, никто не проявлял. Когда бедняжка пыталась порезаться — а я так успешно заняла её тело вместо истерзанной уставшей души — никто даже не спросил, в порядке ли она. Девчушку просто спрятали подальше от чужих глаз, а свадьбу перенесли под предлогом «расстроившегося здоровья»: убрали любые опасные предметы подальше, на руки нацепили какие-то особые браслеты, подавляющие так называемую «чакру», и стали контролировать каждый шаг и вздох.       Как ни странно, свадьба, заставившая перейти в новый клан, дала и глоток свободы.       Учихи — новые мучители девчушки — хоть и отбивали те же бессмысленные поклоны, нравом отличались всё же более свободным: достаточно было только уведомить жену главы о том, куда и зачем хочу пойти, и при её согласии я могла покидать пределы родового поместья даже без всякого надзора. А, может, всем просто было всё равно на жену второго наследника.       — Тьфу, гадость, — закусила я невыносимую горечь какой-то приторной конфетой, а «улики» в виде плотного мешочка скинула в канаву — здесь вода в них была очень чистой, почти прозрачной, а потому пришлось закинуть ткань далеко под мост. — Спасибо хоть всего несколько раз в месяц мучиться, — и по старой — ещё моей собственной — привычке взлохматила чёлку и запустила пальцы в корни волос: это помогало успокоиться и выдохнуть.       Я не инкубатор, чтобы послушно следовать чужой воле, и не полная дура, дабы обрекать своих детей на жизнь в этом чёртовом Аду.       — Играете в свои войнушки, растите детей, чтобы заставить умирать зазря, — чиркнула зажигалкой и зажгла тоненький фитиль: ещё одна привычка, оставшаяся из прошлой жизни, которая помогала привести мысли в порядок. — Ну не-ет, идите к чёрту, не со мной и уж тем более не с моими детьми, — ядовитый пар ностальгично наполнил лёгкие, и я выдохнула его горькими остатками: аттракцион невиданной щедрости, который тоже светил мне лишь в моменты отлучки.       Сигарета выкурилась быстро — так же, как сжигало мои нервы каждодневное нахождение среди этих напичканных «долгом шиноби» придурков.       — А сами хоть поубивайте друг друга, — обугленный фильтр полетел в ту же канаву, где покоился мешок от противозачаточной дряни.

***

      Зимняя слива уже отцвела, и место её заняла предвещавшая начало весны сакура — та, о которой всегда грезили люди в моём прошлом мире: чьим скоротечным цветением восхищались, какой посвящали песни, стихи, картины. Вживую она и вправду была красива: пятилепестковые соцветия, раздваивавшиеся на кончиках, крайне бледно-розовый, хоть и не белый оттенок, и контрастная тёмная сердцевина. Ветер разносил её, точно снег по зиме — но тёплым вихрем.       Мне, к сожалению, так и не стало тепло в этом большом холодном доме. Поместье Учиха даже спустя почти месяц казалось таким же чужим, каким я ощутила его в первый день: большое, разветвлённое, но имеющее лишь один-единственный «парадный» вход, чтобы опознать каждого, кто дерзнёт войти. Полное негласных правил, но не вышкаленное на соблюдение этикета настолько, насколько этим грешили Хьюги. Порою почти пустое, потому как недоверчивые Учихи почти не нанимали слуг. И для меня всегда одинокое.       — О чём задумалась, невестка? — поставила девушка чашку — наверняка горького — насыщенного зелёного чая передо мной.       Лицо компаньонки казалось спокойным, улыбка — дружелюбной, но я каким-то шестым чувством ощущала исходящую от миловидной чертовки опасность.       «Миловидная чертовка» — пожалуй, описание это как нельзя лучше подходило Учихе Изуми.       В отличие от очевидных в своих мотивах мужчин, женщины Учиха были коварны: с ранних лет обучаясь как искусству ведения боя, так и всяческим традиционно женским премудростям, они совмещали стальной характер и нарочито приятные манеры. И Изуми — жена старшего наследника, того, кто, вероятно, возглавил бы клан после смерти текущего лидера — была воплощением этих противоречий.       — Благодарю, — едва заметно склонила я голову, отпивая — как и ожидалось — горькую, но намешанную по всем канонам гадость. — Сакура уже начала опадать, — чтобы затем оглянуться на сад, что раскинулся по ту сторону.       — Да, сколь скоротечно её цветение, — ответила заготовленной фразой Изуми.       Это был чисто формальный, не несущий никакой смысловой нагрузки диалог. Но даже во время него я слышала, как трещит её покорная маска.       За этот месяц я узнала две вещи. Никто не объяснял их, но нужно было не иметь ушей, чтобы не слышать, как перешёптывается та единственная пара служанок в доме, и зрения, чтобы не видеть, как менялись глаза этой «миловидной чертовки» при взгляде на одного-единственного мужчину.       Учиха Изуми до одури обожала своего мужа.       До одури.       Её внешне спокойная аура начинала отдавать огнём сразу же, как какая-нибудь девица даже просто смотрела с интересом в сторону её мужчины: к нам так однажды пришли с официальным визитом из соседней мелкой деревни — перемена в поведении Изуми была незримой, но ощущалась до самых мурашек по телу. Микото-сан, жена главы и по совместительству мать наших мужей, обмолвилась как-то, что Изуми мечтала стать женой только этого человека с ранних лет — и всю себя посвятила этому.       Неудивительно. Похвально. Но для меня ни разу не весело.       Потому что вторую примечательную вещь мне сболтнула как раз Микото — когда-то очень давно мой (Хинаты) отец обсуждал помолвку не со вторым наследником, а с первым.       Хината могла стать женой первого сына. Женой мужа Изуми. Женой юноши, которого та жаждала всю свою жизнь.       И даже если этого не случилось и малышка Хината была вообще ни в чём не повинна — ведь в её сердце жил совсем другой человек, — Изуми ненавидела бедняжку всем своим существом.       Да, в отличие от Учиха, женщины Хьюга были просто подчинёнными и слабыми. Хинату учили держать кунай, только потому что у её отца не было сыновей, а она оказалась старшим ребёнком. Но в итоге как шиноби девчушка оказалась бесполезной, в то время как Изуми, кажется, могла похвастаться достижениями на этом поприще.       Но Изуми заслужила своё место под солнцем — тяжёлым трудом, оценками в Академии шиноби, идеальным воспитанием и манерами. Хината же получила всё просто так — по праву рождения.       А ещё в этой патриархальной гнилой системе высоко ценилась женская внешность: Изуми была симпатичной, но совершенно обычной и даже отчасти невзрачной — она не производила то впечатление, какое следовало главной женщине клана. Хотя старалась. Хината же была аристократично-красива: гладкие чёрные, отливающие в глубокий синий волосы, тонкие черты лица, правильные изгибы носа и линии тонких губ, бледная, почти белая кожа и глаза — светло-серые, отдающие слабой лавандой, без зрачков — неземные, волшебные. Когда я даже просто молчала, могла наблюдать, как неловко отводят стыдливые взгляды мужчины. Клан Хьюга ещё насыпал в приданое лучшие кимоно — из парчовых тканей, с вышивкой посеребренной нитью, таких же мягких лиловых, как её глаза, и нежно-голубых оттенков, за счёт чего в зеркале эта девушка становилась похожа на фею.       И подавленная ревность Изуми разгоралась с новой силой.       Ревность — показатель слабости и неуверенности, потому что ни один человек, который знает, что достаточно хорош, не станет ревновать другого. Я считала так в прошлом мире, не перестала думать схожим образом и сейчас.       Хината Хьюга никогда даже не разговаривала с мужем Изуми дольше, чем требует обмен простыми приветствиями, но уже заслужила чёрную зависть одним фактом своего существования. Красивое лицо и голубая кровь сыграли злую шутку.       — Благодарю за тёплый приём, за сим откланяюсь, — наконец полчаса каторги и бессмысленных разговоров подошли к концу, и я выждала идеальное время, чтобы вежливо уйти.       — Ну что Вы, невестка, я всегда Вам рада.       «Чтобы ты сдохла, хотела сказать?» — благо, читать мысли здесь никто не умел, поэтому хотя бы в пределах своей головы можно было позволить толику свободы.       Я ещё раз согнулась в глубоком поклоне, прежде чем удалиться. Сакура падала по ту сторону. А по эту мне даже с горячим чаем так и не стало тепло.