Ты всего лишь его жена

      Холод середины февраля. Совсем не такой, к какому я привыкла — ни ветров, ни морозов, ни снега толком: выпадет чуть-чуть, как сразу тает, не успев даже окрасить землю в белый. В последнее время будто бы потеплело: в саду, говорят, начала зацветать слива. Жаль, что меня столько месяцев продержали в комнате без окон. Наверное, сейчас как раз лучший момент полюбоваться её цветением?       Всё равно сбежать не удалось и не удастся.       Юноша, дремлющий вплотную ко мне — чёрные растрепавшиеся волосы, кожа, кажущаяся почти фарфоровой из-за дразнящего полумрак света луны, тонкие благородные черты лица. Наверное, его можно назвать красивым? Нет, даже очень красивым. Хотя какое мне дело?       Поднимаюсь с матраса-футона плавно и медленно: он, как их там, шиноби — всё равно уже уловил моё шуршание под одеялом и проснулся, просто старается делать вид, что дремлет. Ну и поделом ему.       Не рискую выходить в одном лишь тоненьком исподнем и накидываю сверху тёплую накидку-хаори: нахожу её в хаосе вещей, разбросанных вокруг — пёстрое свадебное кимоно, растянувшийся в полёте до самой двери парчовый широкий пояс, заколки, раскиданные тут и там, ленты, завязки. Понятное дело — юный мальчишка: хоть даже и брак по расчёту, хотелось чего-то эдакого.       «Впрочем, я так-то одного с ним возраста: точнее, эта несчастная девочка Хината, за которую теперь отдуваюсь», — шоркнула створкой двери и вышла наконец на протяжённую веранду, что огибала собою всё родовое поместье. Воздух свежий — дышать приятно.       Сад, вдоль которого следовали деревянные сваи, в ночной полутьме был особенно прекрасен: искусственно сдерживаемые в миниатюрных размерах, но раскинувшиеся взамен пышными длинными иголками сосны, разная другая зелень, названия которой так и не узнала, поросшие мхом камни и даже маленький прудик с карпами чуть поодаль. За третьим поворотом меня ждала она — та самая зимняя слива, что уже распустилась, уверена, невероятно яркими розовыми цветками, которые в ночи виделись лишь приглушённо-фиолетовыми.       — Неплохо, — босые ноги и так замёрзли, но я решила не мелочиться и спустить их почти до самой земли, присев у очередного проёма. Впрочем, стоило немного напрячься, как от груди — к рукам, шее и заледеневшим ступням — начала течь мягкая и тёплая энергия: они именовали это «чакрой». Хината — так звали девушку, которой я вынуждена была притворяться — не демонстрировала каких-то особых талантов к управлению этой силой, а потому, несмотря на то, что девчушка была первой дочерью главы клана, её попросту списали на роль инкубатора. Продали, впрочем, в более престижный клан Учиха, чтобы получить взамен какие-то выгоды.       — Вообще-то до сих пор болит, — растёрла я поясницу: «отец» Хинаты избил её — точнее, на тот момент уже меня, чья душа вытеснила измученную душу его ребёнка — так, что отбил и почки, и желание вновь попытаться сбежать. А после повторной попытки выпилиться вообще закрыл в комнате без окон, как какое-то животное: он-то не знал, что первую предприняла ещё его настоящая дочь, а вторую — уже подмена: решил, что просто рассудка лишилась. — Хотя, какая разница, если судьба всё равно настигнет, как говорится...       Там — где-то далеко-далеко, где я каких-то пару месяцев назад была собой — в одном из эпизодов прошлого должно было случиться, по сути, то же самое. Тётка, которая воспитывала меня после смерти родителей, решила, что слишком долго держала у себя приживалку — вот и захотела сплавить какому-то знакомому кошельку, когда фирма её мужа оказалась близка к банкротству. Впрочем, в том мире с правами человека было не сравнить лучше, так что в один прекрасный день они просто не обнаружили ни меня, ни моих документов, ни вещей в комнате — и ничего сделать не смогли.       Покладистостью я никогда не отличалась.       И даже так он любил меня.       — Или именно поэтому любил? — спросила у спящих цветов сливы, будто они способны были ответить: красивые, но молчаливые — прямо как он.       Платиновое кольцо со светло-фиолетовым сапфиром: не слишком крупным и пошлым, но в то же время достаточно заметным, без чрезмерно вычурного обрамления, но с россыпью крохотных бриллиантов вокруг: изящная полоска серебристого металла с ненавязчивым акцентом посредине — он знал мои вкусы идеально. Нет, знал меня идеально. Во сколько встаю в выходные, какой вкус мороженого чаще всего выбираю, какие книги и под какое настроение читаю; что ненавижу долгие пространные объяснения, что с трудом сосредотачиваюсь и запрещаю даже дышать рядом, когда работаю, что сразу смягчаюсь после того, как взорвусь, но никогда не приду мириться первая.       — Глупая... — в горле щекочет, — очень глупая...       Не надо было строить из себя гордую! Что стоило извиниться, ну просто что? Не надо было игнорировать, бросать трубки, когда психую! И срываться на него, когда раздражалась из-за других!       И тогда тоже...       Мы поругались из-за какой-то мелочи: уже даже не вспомню, какая там причина — настолько несущественной она была. Но вот то, как я в сердцах крикнула «да пошёл ты!», будто слышу до сих пор — свой собственный рассерженный голос, его тяжёлый вздох — и ни слова упрёка в ответ. Он не умел злиться на меня, только расстраиваться.       Я же ведь очень любила его, очень... зачем же выдала такое? Почему именно это стало последним, что я сказала ему?       Нам нужно было в соседний город — ехать недалеко, но дорога оказалась скользкой из-за внезапно нагрянувших заморозков. Он всегда хорошо управлялся с машиной и был аккуратен за рулём, но в тот день... я ведь накрутила его, я! Нас вынесло на встречную полосу — и он, и водитель другой машины — оба, как по сценарию, не справились с управлением. Я помню только резкий удар — который сразу же сменила темнота.       — Прости, пожалуйста, прости меня...       Слёзы неустанно катятся, нос заложило, а шёпот мой перебивается едва слышными короткими всхлипами, чтобы не привлечь слишком много внимания в этом гнетущем, будто мёртвом поместье. А слива, цветущая прекрасными ажурными соцветиями, попросту молчит — так же, как замолчал теперь он.