Агнец

Двухтысячные — время больших перемен, так трепетно ожидаемых уставшими от серого быта людей. Они пестрят модными заголовками, блеском и инфантильным счастьем, транслируемым глянцевыми обложками журналов про знаменитостей. Технологии растут, в домах появляются первые плоские экраны, в офисах — дрожащие курсоры на синеватом фоне Windows XP. В лифтах говорят о нефти. В барах — о цензуре. На кухнях — о микрочипах и Боге. Молодёжь боится не смерти, а безвестности. Старики — новой экономики. Телевизоры в витринах крутят ток-шоу. Утренняя ведущая снова говорит о телах после родов. Телесуфлёр подмигивает, режиссёр машет карточкой с надписью «улыбка». Зал подчиняется, хлопает, забывает дыхание. Диеты в таблетках решили, что жир — баг, а печаль — временный сбой сознания. В очереди к аптечному окошку люди держат одно и то же лицо. Продавщица протягивает мечту, завернутую в фольгу, и напоминание о побочных эффектах глотает слог за слогом. На пересечениях улиц рекламные щиты обещают отбелить зубы, накачать пресс и завести роман с помощью нового дезодоранта с запахом мятной свежести. Дневники переселяются из тетрадей в профили, замки сменяются паролями, а пароли записываются на ладони шариковой ручкой. Дружим до разрядки батареи, любим до смены тарифа. Газеты на развалах пестрят именами, не нуждающимися в фамилиях: Бритни, Пэрис, Линдси. Статьи из трёх абзацев, фото размером с полстраницы, сделанное из-за угла не в самом выгодном свете. Город стягивает галстуки, гладит воротники, проверяет ленты новостей. Плееры, каблуки, жвачка, короткие топы, солнцезащитные очки с приветом из новой реальности гламурных столичных див. И в этом всём — уют. Поверхностный, блестящий, с запахом попкорна и лака для волос. Здесь можно не думать, а просто быть. Город детского воображения, растянутого на взрослых, уставших от важного и голодных до глупостей. Праздничный сахар хрустит на зубах, а под ним тянется горечь. И Юнги как никто другой знает, сколько гнили скрывается за столичным сиянием. Если, выезжая из тени небоскрёбов в центре, свернуть в проулок между старой кондитерской лавкой и магазином парфюмерии, а затем по прямой до конца улицы, то можно рано или поздно оказаться на окраине, где за комнату просят человеческие триста пятьдесят долларов в месяц. Апартаменты «У Дугласа» — серенькая пятиэтажка, припорошенная пылью заводов и ржавчиной водосточных труб. Здесь живут в основном те, кому столичное солнце улыбается только через промышленный смог. Хипстеры, ночные бабочки, молодые люди, приехавшие в большой город в надежде на счастливую жизнь, — контингент абсолютно различный. Юнги тоже из тех мечтателей, бросившихся в путь ради большой цели. Его комнатушка на пятом этаже, по сниженной цене из-за протекающей регулярно крыши, с единственным окном в гостиной, она же и спальня, и кухня, и рабочий кабинет. Спасибо, что хотя бы туалет вынесли отдельно. На серой стене пятно от старой утечки, телевизор с выпирающей спиной стоит на стопке журналов, с прошлой недели мигая синим экраном, безнадёжно пытаясь поймать сигнал. Стеклянный стол облеплен листами бумаги, на некоторых размазанные чернила и отпечатки пальцев от фастфуда. Папки распухли от переписок, черновиков, а сверху — пепельница, полная окурков, табак вываливается прямо на клавиатуру ноутбука. Он старый, с шипящим кулером и тусклым монитором, на котором открыто пару вкладок конспирологических форумов и новостных каналов. На большее, к сожалению, этот гробик и не потянет. Юнги просыпается не от будильника. Хотя тот и орёт пятый раз подряд в безнадёжной попытке разбудить его поспавшую всего пару несчастных часов тушу. Громкий стук раздаётся в дверь, совсем недружелюбный. Он подрывается на локтях, моргая несколько раз, чтобы осознать, что происходит и где вообще он находится. — Уёбок, выключи наконец шарманку свою! — орёт басистый голос с коридора. Он спешно нажимает на все подряд кнопки своего кнопочного телефона. Стены в этой дыре точно из картона, временами даже начинает казаться, что все твои соседи совсем рядом: трахаются, ругаются, ржут и пляшут прямо под боком. — Простите! — сонно кричит Юнги в ответ. Ему не нужны проблемы. Опомнившись, он бросает взгляд на часы. Восемь тридцать. Пиздец. Он срывается с кровати, босыми ступнями врезается в холодный линолеум. Шею ломит от сна в пол-оборота, на лбу отпечаталась молния от подушки. Юнги матерится сквозь зубы и на ощупь ползёт к умывальнику. Пробирается на кухню, где раковина полна посуды, сдирает с плиты ковшик с остатками вчерашнего чая, выплёскивает и наливает ледяную воду из-под крана. Умывается рывками, будто стереть можно не только сон, но и тревогу. Вода кусает кожу, бодрит. Он хватается за мятую рубашку с кресла — ту самую, что «на выход», с блестящей пуговицей на воротнике. Гладить времени нет. Он дёргает утюг, тот греется дольше, чем способно выдержать его человеческое терпение. Влажной ладонью проглаживает передние планки, чтобы хотя бы не топорщились. Ноги запрыгивают в брюки, пока руки ещё перебирают пуговицы. Пальцы дрожат, он застёгивает рубашку наискосок, переделывает, снова путается. Восемь сорок. У него десять минут, чтобы успеть в офис, если пересечь парк бегом и не попасть под автобус. Юнги проверяет, всё ли с собой: блокнот, диктофон, жвачка, старая журналистская корка — выцветшая, но всё ещё дающая вес в дверных проёмах. Мисс Уолсон, эксцентричная старушка, а по совместительству главный редактор журнала, в котором Юнги публикуется вот уже третий год, не вызывает на личные встречи просто так. Он уверен, что шанс показать себя и получить, возможно, первый реальный материал, который не запихнут в рубрику «Мнения дебилов с улицы». Всю прошедшую ночь он в спешке собирал в кучу все детали, которые уже успел накопать за время расследования. Этого не так много, но если ему дадут добро, то он в лепёшку расшибётся, но сделает такую статью, что мир с ног на голову перевернётся однозначно. Он работает над этим делом уже четыре месяца. Оно началось со статейки про утопление женщины в промышленном канале. Не то чтобы нечто странное, да и полиция окрестила случай как несчастный, быстро прикрыв лавочку, не оставив комментариев. Дальше было самоубийство. В безрыбье он был готов чиркать статьи о чём угодно, мало-мальски связанном с убийствами и преступлениями повыше кражи батончика из супермаркета. Таким образом, за последние семь месяцев похожих несчастных случаев в городе собралось около пяти. Сопоставив их в одно целое, нашлась странная связь. Объединяет их не метод, а происхождение. Все жертвы — приезжие. Все поселились в течение этого года. А самое странное: каждый из них — выходец одного и того же городка на севере. Солт-Крик. Унылая дыра с названием, которое не гуглится с первой попытки. Более того, почти все случаи, что он находит в старых подшивках районных газет, повторяются с пугающей цикличностью. Утонувшие, пропавшие, слетевшие с крыш, внезапно заболевавшие. И все выходцы из Солт-Крик. Их следы тянутся в столицу, где вскоре исчезают навсегда, оставляя после себя только пару строк в полузабытых новостных лентах. Что-то в этом есть. Не проклятье, нет — Юнги не верит в сказки. Но чует закономерность, а значит, за ней кто-то стоит. Он ещё не знает кто, но знает, если раскопает достаточно, из него сделают не просто криминального журналиста, а расследователя. Настоящего. Его фамилия будет в титрах. Он хватает куртку, сумку, на бегу чиркает по телефону, выключая автопилотом режим полёта. Дверь захлопывается с нервным щелчком. Пять этажей вниз, две ступеньки за один прыжок, старые перила подрагивают под его весом. Воняет варёной капустой и куриными кубиками, как практически и всегда в этой дыре. Он скользит через подъезд, вылетает на улицу — и сразу врезается в мир столичного концептуализма. Город встречает его грязным ветром и липкой жарой. Асфальт под ногами дрожит от ритма проезжающих машин, мокрый от вчерашнего дождя, испаряется прямо в лицо. Юнги морщится, прикрывая глаза от света, что прорывается между домами, неяркий, но навязчивый. Лицо сразу покрывается пылью. На углу мальчик с облупленным саквояжем продаёт пиратские DVD. Надо будет прихватить парочку на вечер. Он бежит, обходя прохожих, щёлкает языком, когда кто-то загораживает тротуар. На переходе тормозит, проверяет автобус, тот уже поворачивает к остановке. У него нет шансов, если не ускорится. Левый ботинок развязывается, но Юнги не останавливается. Сердце колотится в груди барабаном. Если он не запрыгнет внутрь, то придётся потратиться на такси, и тогда уже не то что на DVD, но и на ужин вряд ли насобирает. Мимо проносится школьник с рюкзаком, оставляя за собой запах дешёвого дезодоранта и жвачки с арбузом. Автобус уже у края тротуара, водитель в тёмных очках не смотрит ни на кого, будь он неладен. Юнги бросается вперёд, нога скользит по краю бордюра, он почти теряет равновесие, но цепляется за поручень и влетает внутрь, ударяясь плечом о турникет. — Чуть голову не расшиб, — смеётся невысокий старикашка, тыкая в него пальцем. Он фыркает, поправляя сумку, и продвигается к середине салона, вжимаясь в угол рядом с женщиной в блестящих очках. Та держит в руке газету, на обложке очередной скандал, лицо певицы с размытым макияжем. Смехотворно. На заднем фоне подростки спорят, какой трек круче, у одного на коленях кассетный плеер с небезызвестным логотипом. В самом деле, они все звучат почти одинаково, с разницей в перестановке слов в текстах про любовь и помпезную жизнь. Автобус выныривает из жилых кварталов и въезжает в деловой центр. Панели домов становятся зеркальными, вывески ярче, люди чище. Следующая остановка — его. Он заранее протискивается к двери, взгляд скользит по лицам. Кто из них врёт лучше всех? Кто притворяется, что едет просто на работу? В этом городе, завёрнутом в целлофан улыбок и хрустящих этикеток, каждый может быть частью лжи. Дверь автобуса даже не успевает открыться полностью, Юнги уже прыгает наружу. Каблук скользит, он выравнивается корпусом, ловит равновесие, в движении достаёт бейдж и вешает на воротник. Фотка старая, из времён, когда он ещё носил стрижку под ёжик и стрёмные очки с коричневой оправой. Охранник в приёмной даже не поднимает взгляд. Только сканирует лицо, отрываясь от бургерной упаковки. Палец делает жест «проходи», и он уже мчится по коридору. Стены в издательстве светлые, пахнут свежей краской и кофе. Полированная плитка скользит под подошвами. На стендах последние выпуски журнала, развороты с известными фамилиями, яркими подзаголовками, обложками с отретушированными лицами. Ровно половина. Стрелки на больших часах над лифтом замыкают прямую. Секретарша, блондинка с идеальным пробором и ногтями цвета клубничного мороженого, даже не улыбается в ответ: — Мисс Уолсон ждёт вас. Юнги делает шаг вперёд, протискиваясь мимо стеклянной перегородки. Дверь в кабинет главного редактора приоткрыта. Он замирает на секунду, собирает дыхание в кулак, пальцы крепче сжимаются на ремне сумки. Внутри прохладно, кондиционер жужжит, пуская леденящую дрожь по коже, или это всё же не кондиционер заставляет его чувствовать этот давящий холодок. Развешанные по стенам постеры старых выпусков журнала ведут хоровод из прошлых эпох. Один из них — яркий номер десятилетней давности, с сенсацией о пропавшем депутате и красным заголовком на полстраницы. Стеклянный стол у окна усыпан бумагами, лупа на гибкой ножке замерла над статьёй с правкой карандашом. Мисс Уолсон — типичный пример диковинной эксцентричности, идущей вне времени. Седые волосы собраны в узел, шпилька в форме павлина поблёскивает между прядей. На ней жёлтое платье с растительным орнаментом, крупные бусины на шее, в уголках глаз светится добродушный огонь. Она улыбается взглядом, ещё до того, как губы двигаются. — Проходи, дорогой, — её голос звенит легко, с едва уловимым лондонским оттенком. — Садись. Он кивает, не доверяя себе произнести хоть слово. Ступает к стулу, обитому серой тканью, с немного продавленным сидением. Втягивает воздух, выдавливая слабую улыбку. Спина влажнеет под рубашкой. Он присаживается, кладёт сумку на колени, выпрямляется, глаза бегают по столу, по её пальцам, по кипе бумаг перед ней. — Есть к тебе разговор, — начинает она, растягивая гласные. Юнги нервно сглатывает, выдыхая. Внутри уже прорастает образ — кабинет в настоящем отделе расследований, кожаное кресло, ежедневник с личной гравировкой, расписание съёмок, редакционных планёрок и имя в подписи под громкими заголовками. У него будет служебная комната, пусть крошечная, зато с душем и настоящим столом у окна. Он впервые за долгое время сможет не делить кухню с тараканами и перестанет бояться, что потолок рухнет ему на голову. Представляет, как позвонит маме после и наконец сможет не врать, что у него «всё хорошо», и, может, даже позовёт её в гости. Пальцы соскальзывают к сумке, он тянется к своим папкам, собирается протянуть их, но мисс Уолсон делает лёгкий жест рукой, опережает, начиная издалека: — Мы растём, Юнги. Журнал идёт в ногу со временем. Мир меняется, и мы должны меняться вместе с ним, — она делает паузу, отмеряя слова. Он сжимает губы, настораживаясь. Его пальцы сжимаются на ручке, подрагивая. — Мы провели опрос среди читателей. Изучили интересы аудитории, — её взгляд становится жёстче. — К сожалению, твоя рубрика… не входит в список востребованных. PR-отдел подтвердил: вовлечённость низкая. Мы долго обсуждали это на редсовете. Решили рубрику закрыть. В голове звенит пустота. Юнги смотрит, не моргая. Кажется, не понимает. Слова не складываются в смысл. Не складываются в мир, в котором он не платит за аренду, покупает кофе и становится звездой первых полос. Сердце падает, падает куда-то в живот. Там его жмёт паника. Он не сможет оплатить жильё. Придётся искать подработку. Перепечатывать объявления. Стоять за кассой. Таскать ящики. Брать смены на кухне. А может, и ещё хуже. — То есть… Меня увольняют? — голос выходит чуть громче шепота. Мисс Уолсон отвлекается на бумаги на столе всего на пару секунд, и Юнги с трудом может измерить степень того отчаяния, что охватило его в этот момент. Ещё никогда он не ощущал себя столь ничтожным, незначительным, а все труды настолько бредовыми, что те даже недостойны маленькой колонки на одной из десятков страниц. Когда мисс главный редактор наконец отрывается от документов, она протягивает ему одну из распечаток с черновиком интервью какой-то поп-певицы. — Нет, дорогой. Я ценю молодых с огнём в глазах. Таких немного. Но ты должен понять: нашему издательству нужно быть на одной волне. Быть гибким. Дышать одним воздухом с аудиторией. Сейчас в моде лайфстайл, музыка, поп-культура. Люди хотят глянца, а не городской чернухи, — объясняет она восторженно. Он молчит, сжимая в руке бумажку. В голове звенит то ли злость, то ли отчаяние. Или и то, и другое. Юнги сжимает зубы, пока не начинают ныть коренные. — Я предлагаю тебе перейти, — голос её мягче, но от этого не легче. — Холли уходит в декрет. Можешь взять музыкальный блок. Интервью, афиши, рецензии. Молодёжь это ест ложками. Он молчит. Пусто внутри, мысли разваливаются. Музыкальный блок. Писать про тех, кто поёт под фанеру, кто носит перья и поёт строчки, придуманные продюсером с бульварного агентства. Неужели даже это выглядит выгоднее, чем его статьи? Дальше — пустота. Его рубрика мертва. Дверь, в которую он ломился последние годы, просто исчезла. Но прежде чем эта тишина окончательно придавит грудную клетку, он резко выпрямляется и выдавливает почти отчаянно: — Подождите, — молит Юнги, цепляясь за остатки надежды. — Я… Я нашёл нечто действительно важное. Я работал над этим два месяца. Это настоящее дело... Прошу, просто взгляните. Рука тянется к сумке, вытаскивает папку судорожно. Картонная, тёплая от его тела, с чуть загнутыми краями. Он подаёт её мисс Уолсон обеими руками, почти благоговейно. Та кивает, хоть и с неохотой, но принимает бумаги, раскладывая на столе. Переворачивает первую страницу. Потом вторую. Юнги следит за ней, не дыша. Нога дёргается под стулом, нервная дрожь передаётся в подошву, каблук стучит по плитке. Он зажимает колено рукой, хотя и ту потряхивает неистово. Каждая секунда её молчания рвёт его изнутри. Он следит за выражением её лица, выискивает признаки удивления, интереса, может, хоть намёк на одобрение. Юнги знает: материал сильный. Грубый, неотшлифованный, но цепкий. Он живой. Настоящий. А главное, там есть зацепка. Но на последних страницах её плечи становятся мягче, движения — менее заинтересованными. Глаза не светятся. Она доходит до конца, закрывает папку и аккуратно кладёт её на стол. Не отталкивает — нет. Просто возвращает, как возвращают найденную на улице перчатку. — Это неплохо, — соглашается мисс Уолсон после короткой паузы. Голос мягкий, даже сочувственный. — Ты по-настоящему талантлив. У тебя есть глаз. Есть ритм. Но, дорогой… И этого достаточно, чтобы его сердце уже начало тонуть. Она ещё не сказала финальных слов, но он уже чувствует: ему снова не верят. Его упорство — это только упорство. Не дар. Не прорыв. — К сожалению, это не то, что нужно нам сейчас. Ты слишком умён, чтобы тратить себя на дешёвые теории, на городские страшилки. Эти вещи звучат громко, да, но за ними нет будущего. Люди не читают такие истории. Не делятся ими. Они пугаются. Они хотят улыбок. Хотят сплетен, красивых фото, уютных рецептов. Ты можешь писать об этом лучше многих. Но если ты будешь упрямо копать там, где все давно закопали… Боюсь, ты просто потеряешь время. Она возвращает ему папку, её жест почти матерински бережен. Сожаление сквозит в движениях. И это — хуже. Отказ, пропитанный мягкостью, ощущается жалкой подачкой. — Дорогой, ну ты подумай до следующей недели, — ободряюще говорит она. — Как надумаешь, приходи, вместе подыщем свежие идейки для интервью. Юнги кивает отстранённо. Папка в его руках ощущается как ворох бестолковых бумажек. Обесцененных, бесполезных и выброшенных на свалку с остальным хламом под названием «нереализованный журналистский мусор». Ноги двигаются сами, губы выдавливают вежливое «спасибо», от которого воротит. Он прижимает черновики к своей груди, тенью вышагивая прочь из кабинета главного редактора. Дверь закрывается за ним с тихим щелчком. Свет в коридоре режет глаза, плитка под ногами неприятно холодная. В приёмной секретарша громко щебечет с кем-то по телефону в приторно-сладкой манере. Юнги смотрит на неё искоса, неосознанно морщится. В лифте он один. Зеркало показывает незнакомое лицо: глаза запали, кожа стала серее, чем утром, волосы налипли на лоб. Бейдж всё ещё болтается на воротнике, но кому он уже черт возьми нужен? Он сдёргивает его, бросая куда-то в дебри сумки. Улица обрушивается на него всеми звуками разом. Гудки машин, голоса прохожих, шум стройки где-то за квартал от которого начинает ныть голова. Солнце бьёт прямо в лицо, и он прикрывает глаза ладонью, чувствуя, как жар прожигает кожу через рукав рубашки. Юнги сворачивает вдоль проспекта, переходя в переулок, дальше к длинной аллее, где меньше людей. Проезжающие машины оставляют после себя запах бензина и дорожной пыли. Он не торопится. Автобусы проезжают мимо. Он не поднимает руку. Пешком. Пусть ноги устанут. Пусть болят. С каждым шагом внутри нарастает тишина. Не пустота, именно тишина. Та, что приходит, когда рушатся последние надежды и уже не осталось, за что зацепиться. Он проиграл. Ему дали шанс быть частью чего-то большего, чем мог предложить его захолустный городишко на окраине, а затем отобрали, едва подразнив. Даже не достойно, с этим лицемерным, жалким сочувствием. Неужели он такой жалкий? На полпути к дому он развязывает куртку, стягивает с плеч, несёт в руке. Пот стекает по спине. Проходит мимо витрин с манекенами, мимо кафе, где кто-то смеётся за столиками, пьёт лимонад, обсуждает отпуск. Ему хочется заткнуть уши. Он идёт мимо детской площадки, мимо парня с гитарой у метро, мимо женщины с собачкой в бантике. И все такие чуждые, невыносимые, слишком ненастоящие. Впервые ему настолько сильно хочется вернуться домой. В его крошечный городишко, где всё стабильно нормально. Не хорошо, нет, просто привычно и без разочарований. Он останавливается у киоска, достаёт мелочь, покупая воду. Автомат с глухим щелчком выплёвывает бутылку. Юнги пьёт прямо на месте, половину разом. Горло горит, но в голове не проясняется. У него ещё есть заначка. Неплохая. Он копил по возможности на чёрный день, но до конца надеялся, что та не пригодится и можно будет потратить её на приятную мелочь для себя, когда финансовое положение стабилизируется. Теперь уже неизвестно, когда будет это самое «когда». Домой возвращается по дворам. Короткой дорогой. Знакомые окна, облупленные стены, вонючий подъезд — всё это встречает его прежним унынием, как будто день даже не начинался. Внутри поднимается волна отвращения к себе. К своему существованию. Он поднимается, не включая свет. Захлопывает дверь, прислоняется к ней спиной. Плечи оседают. Он остаётся так на секунду, две, потом медленно стягивает с себя рубашку. Сил не хватает ни на что, даже на то, чтобы повесить её, бросает на пол. Сигарета прилипает к пальцам. Зажигалка щёлкает трижды, пока пламя не вспыхивает. Он затягивается. Дым стелется по комнате. Горечь прилипает к небу. Папка с черновиками мусолит глаза, призывно выглядывая из небрежно брошенной сумки. Он пялит на неё, поджимая губы, и внутри всё скручивается. Теперь уже только от злости. От бессилия. Юнги рассеянно нагибается, поднимая её как половую тряпку. Бумаги внутри едва держатся в порядке. Он знает, сколько ночей ушло, чтобы собрать эту хрупкую конструкцию воедино. Сколько сил, сколько стенаний. Он сверлит взглядом подписанную своим именем обложку. А затем та позорно летит в мусор. Прямо поверх старых черновиков, чеков, писем от редакции. Вся его правда теперь гниёт в пластиковом ведре. Юнги падает на диван, выдыхает, затягивается снова. Ничего не чувствует, кроме горящей злости в груди. Он не променяет своё дело. Никогда. Не станет писать о звёздах, у которых вместо мозга жидкость, о моде, что живёт полтора дня. Но между принципами и пустым холодильником всё меньше пространства. Он или сдастся, или будет глотать собственную гордость, заедая её хлебом на скидке. Вечером он выходит в круглосуточный маркет, покупает пачку картошки фри, сырный соус и упаковку пива. Ест, глядя в экран ноутбука, даже не включая звук. Просто чтобы что-то светилось на фоне. Пьёт, не чувствуя вкуса. Тупеет, деградирует. Картошка фри в микроволновке разогревается неравномерно, одни кусочки горячие, почти обжигающие, другие ледяные, с комочками застывшего масла. Сырный соус, который он выдавливает прямо из пакета на тарелку, растекается жёлтой лужей, смешивается с маслом, создавая непонятную субстанцию, которую он зачем-то доедает до конца. Он не помнит, когда ложится спать. Возможно, вообще не ложится. Проваливается в тягучее оцепенение, где дни текут вязко, без формы, без смысла. Утро сливается с вечером. Юнги дремлет в той же одежде, в которой выходит в магазин и курить на лестничную клетку. Всё давит. Пыль в воздухе, обои, что отслаиваются в углу, даже звук воды из соседней квартиры раздражает. Затем апатия наваливается окончательно, не остаётся сил даже на простые движения. Юнги ползёт на кухню, пьёт прямо из-под крана, а затем, скрючившись, заползает обратно на кровать. Лежит, завернувшись в одеяло, вперившись взглядом в трещину на потолке. Он больше не пьёт, да и не ест почти, вставая лишь изредка в туалет. Аппетита нет. Ни к еде, ни к жизни. К полудню шестого дня его бестолковых стенаний, он открывает глаза, понимая, что не чувствует ничего. Пустота в груди не рвётся наружу, лежит тяжёлым камнем, который уже не сдвинуть ни пивом, ни едой, ни сигаретным дымом. Юнги заваливается на бок, слушая собственное дыхание, и долго смотрит на мусорное ведро под столом. Крышка приоткрыта, внутри скомканные черновики, обрывки писем, смятые чеки. Папка с его делом лежит на самом дне, края потемнели от влаги, впитав в себя запах чайной заварки и яблочного огрызка. К чёрту музыкальную рубрику. Юнги поднимается с трудом, несколько минут пытаясь унять головокружение и потемнение в глазах. Хватаясь за стену, он вваливается в ванну, выкручивая воду до температуры, близкой к кипячению. Выдраивает себя мочалкой и мятным гелем для душа. Волосы начинают скрипеть от количества шампуня, но больше не воняют помойкой. Бритва скользит по щеке, оставляя после себя холод. Становится немного легче. Юнги достаёт из шкафа металлическую коробку, высыпает на кровать купюры и мелочь. Пальцами быстро отсчитывает ровную стопку, аренда за месяц. Остальное сбрасывает в рюкзак. Он действует быстро, будто боится передумать. Собирает сменную одежду, блокнот, диктофон, зарядку. Упаковывает ноутбук вместе с фотокамерой в сумку. И, наконец, вытаскивает из мусорного ведра папку. Запах дешёвых отходов режет нос, подавляя рвотный позыв, Юнги вытягивает влажную салфетку, протирая обложку до относительной чистоты. Это его оружие. Он больше не будет ждать, когда кто-то оценит его работу. Не будет просить разрешения писать о том, что горит у него в груди. К чёрту всех этих ряженых придурков и их говнопринципы. Он заставит их пожалеть. Напишет материал, за который будут драться издательства. Они сами будут просить его вернуться. Юнги поедет в Солт-Крик. Зайдёт внутрь этого гниющего ядра и разберёт его по костям. И всё это будет напечатано. Он спускается вниз по лестнице, почему-то временами срываясь почти на бег. Мимо детской площадки и мусорных баков доходит до парковки. Старая Хонда ещё с прошлого столетия, выцветшая, с облупленной краской на капоте. Она досталась ему от отца, вместе с папкой на регистрацию и ключами, которые в то время казались ему чем-то непозволительно роскошным. Юнги платит за парковку сорок долларов в месяц, но машина почти всегда стоит здесь, мёртвая и забытая. Бензин обходится дороже, чем автобусные билеты, а работа в центре не требует особой езды. Если выйти раньше, то можно даже пешком пройтись. Ключ поворачивается в замке зажигания, двигатель оживает хриплым рыком. В салоне пахнет старым пластиком и бензином. Он выворачивает с парковки на улицу, держа руль обеими руками. Педали отзываются туго, подвеска глухо стонет на неровностях. Заправка в квартале от выезда на трассу. Цифры на табло кусаются, но он не колеблется, заправляя полный бак. Пистолет щёлкает, топливо бежит в бак, пока он соблазнительно рассматривает мерцающий неон магазина при станции. Желудок призывно отзывается урчанием. Внутри прохладно от кондиционера, пол блестит от недавней мойки. Юнги берёт пару бутылок воды, пакет чипсов, крекеры и готовый сэндвич с индейкой и сыром в целлофане. Он разрывает упаковку зубами. Сэндвич жуется медленно, хлеб немного подсохший, но соль из ветчины и тёплый сыр делают своё дело. Радио шипит, а потом пробивается голос ведущего, что-то о дорожных пробках и предстоящем концерте в соседнем округе. Стекло автомобиля опущено ровно настолько, чтобы в салон врывался плотный, нагретый асфальтом воздух. Юнги чиркает зажигалкой, поднося огонь к сигарете, дешевый табак обжигает горло, разбавляя безвкусную пресность дешёвого хлеба. Музыка на радио снова пробивается сквозь шипение, и он подхватывает ритм, барабаня пальцами по приборной панели. Трасса тянется впереди. Асфальт мерцает от дневного жара, но солнце уже клонится к горизонту, окрашивая край неба в оранжевое зарево. Ветер из приоткрытого окна шевелит волосы и приносит запах пыли, нагретого металла и редких придорожных цветов. Дорога уводит его прочь, и каждый километр отдаляет от той тягучей тишины, что держала его в ловушке последние дни. Юнги тянется к папке на пассажирском сиденье. Обложка уже почти высохла, но края всё ещё неприятно шершавые. Он раскрывает её, сдвигая в сторону распечатки статей, фотографии, рукописные заметки на полях. На дне сложенный вчетверо лист, потемневший по сгибам. Он сбавляет скорость, поглядывая на карту. Линии шоссе, отметки карандашом, обведённый круг там, где должен быть Солт-Крик. До места меньше пары часов. Он вжимает педаль сильнее, едет неровно, колёса периодически ловят кочки, но не сбавляют скорость. В отличие от оживлённого центра, чем ближе его ведёт к городу, тем меньше машин встречается на пути. Полумрак начинает цепляться за капот, дыша холодом и сыростью. Юнги закрывает окно, сам не зная зачем, постоянно посматривая в зеркало заднего вида. Он бросает взгляд на карту — впереди развязка, за которой начнётся съезд. Мелодичный голос певицы на радио хрипнет. Частота сбивается, и звук распадается на неразборчивые обрывки и шум, похожий на дыхание. Он крутит ручку настройки, но волна уходит окончательно, оставляя только режущий уши треск. Юнги выключает радио, продолжая дорогу в тишине. Свет фонарей редеет, их жёлтые круги проваливаются в чёрную пустоту обочин. Кроны смыкаются коридором, оставляя дороге узкий просвет. Асфальт под колёсами уже не ровный, корни деревьев выдавили его, подняли целыми пластами. Трава вымахала выше капота, упрямо заглатывая обочину. За ней уже не видно ни поля, ни горизонта. Юнги сбрасывает скорость почти до холостого хода, когда покосившийся указатель появляется из темноты. Тусклые буквы на деревянной доске складываются в слова. «Солт-Крик. Основано в 1853» На самом верху ржавым гвоздём прибита маска. Лицо её стёрто до гладкого металла, остались лишь две щели для глаз. В темноте они выглядят пустыми, и даже мимолётного взгляда хватает, чтобы ладони взмокли, крепче сжавшись на руле. Чем глубже он въезжает в город, тем сильнее нарастает вязкое чувство чужеродности. В груди поднимается тихое, но упорное беспокойство. Свет фар выхватывает из темноты кованные заборы, почерневшие от времени, облупленные вывески старых лавок. Обычный малонаселённый городок. Ближе к окраинам таких можно встретить больше десятка. Старенькие дома, кое-где деревянные, с просевшей крышей. Узкие аллеи, освещаемые одиноким мигающим фонарём, и парочка продовольственных магазинов. Юнги и сам был выходцем подобного. К удивлению, на улице ни души. Лишь изредка мелькают силуэты за заборами жилых домов, но едва различимые, чтобы убедиться в том, что это действительно был человек. Он щурится, пригибаясь, чтобы осмотреться. Ночью ориентироваться в новой местности тяжко, но и ночевать в машине на незнакомой территории не самое безопасное решение. Сердце начинает биться чаще, и руки инстинктивно прячут папку обратно. Осторожность его единственный союзник. Сумерки глотают детали. Вдалеке, на перекрёстке, в дрожащем ореоле тусклой лампы, Юнги замечает табличку с надписью: «Мотель Риверсайд». Буквы подсвечены красным неоном, мигающим на последних двух. Бюджет у него позволяет зарыться здесь на неделю, может, две, если экономить. Он сбавляет скорость, поворачивает к парковке перед мотелем. Асфальт здесь ровнее, свежая разметка. На стоянке несколько машин: пикап с прицепом, пара старых седанов. Улица тянется в обе стороны, тёмный коридор, стиснутый с двух сторон силуэтами старых домов. Где-то за их крышами небо чуть светлеет, подсвеченное невидимой луной, но здесь, внизу, тьма стоит вязкой патокой. Юнги глушит мотор, пару секунд сидит в тишине, глядя на вход. Здание невысокое, в два этажа, длинный прямой корпус с дверями, выходящими прямо на улицу. Деревянные перила второго этажа облезли, краска сошла пятнами. Для него всё ещё загадка, на чём живут такие заведения, явно не пользующиеся ни спросом, ни уж тем более популярностью. Может, когда-нибудь напишет об этом статейку. Дверь скрипит громче колокольчика над ней. Внутри резко пахнет чем-то травянистым, старым ковролином и дешёвым цитрусовым дезинфектором. На стенах висят пожелтевшие постеры с изображением гор, поверх которых тонкой плёнкой осел жир. За стойкой рецепции витрина с ключами на крючках и стопка рекламных буклетов, изображающих пляжи, выцветшие и больше напоминающие болото. Юнги сжимает лямку рюкзака, мысленно надеясь, что ночью его не унесут тараканы. Пожилая женщина с цепким взглядом поправляет свою серую шаль, осматривая путника с ног до головы. Взгляд её колючий, высматривающий. За свою карьеру повидав таких с сотню, Юнги уже не обращает внимания. Он останавливается напротив резной деревянной стойки, доставая из кармана куртки кошелёк. — Комнату хотите? — спрашивает старушка скрипучим голосом. — Да, — он кивает, складывая на стойку купюры. — На неделю. Может, на две. Она берёт деньги, медленно пересчитывает и только потом тянется к витрине с ключами. Металлический брелок с номером 222 звякает, когда она кладёт его на стойку. — Двести двадцать вторая. Второй этаж, в конце коридора, — указывает женщина, поправляя очки. — Откуда будете? Юнги задерживает взгляд на её лице. В памяти всплывает знакомое предупреждение: хороший журналист никогда не говорит, что он журналист. Не стоит наводить шороху, пока он ничего не выяснил, особенно в маленьких городках, где новости расходятся быстрее ветра. — Проездом, — отвечает он. — Решил остановиться на несколько дней, отдохнуть. Юнги слишком устал для разговоров, да и особым любителем поболтать ради приличия никогда не был. Он быстро заполняет форму на заселение, собираясь поблагодарить и уйти, но женщина вдруг останавливает взглядом. — Знаете, — начинает она, — все, кто приезжают в наш чудесный городок, уезжают с трудом. По спине бежит дрожь. Он хмурится, не понимая, шутка ли это или странная попытка завести разговор. — Почему? — спрашивает Юнги, ощущая, как внутри просыпается профессиональный интерес. Женщина медленно, почти лениво улыбается. Улыбка эта странная: в ней нет тепла, но и враждебности тоже. — Всем просто хочется остаться здесь навсегда, — отвечает она. Юнги ловит себя на том, что смотрит на неё чуть дольше, чем нужно. В груди нарастает лёгкое беспокойство, смешанное с любопытством. В памяти невольно всплывают фотографии жертв, которые он добыл во время своего расследования. Вот уж точно город счастья. Он сжимает пальцы на брелоке, ощущая холод металла. — Понятно… — произносит он, отводя взгляд. Женщина возвращается к своему журналу, давая понять, что разговор окончен. Он берёт ключи, вежливо кивает на прощание и направляется к лестнице. Ковролин под ногами чуть пружинит, в воздухе висит всё тот же запах трав и старого дерева. Коридор второго этажа узкий, с низким потолком, почти касающимся макушки. Двери тянутся по обе стороны, одинаковые, с потёртыми латунными ручками. Он останавливается у двести двадцать второй, где двойка чуть покосилась, удерживаемая только одним заклёпочным штифтом. Ключ входит в замок с сопротивлением, механизм внутри поржавел, опасливо похрустывая. Юнги надавливает, проворачивая с силой, и внутри раздаётся сухой, хриплый щелчок. Ручка поддаётся, но дверь не открывается. Он толкает плечом и лишь тогда петли издают протяжный визг, впуская внутрь. Комнатка узкая, вытянутая, со стенами, обклеенными блёклыми обоями в цветочный узор. У дальней стены стеклянная дверь, ведущая на крошечный балкон. Узкие кованые перила чернеют в полумраке, изгибы металла ржавые, местами погнутые. По центру низкая кровать с прогнутым матрасом, покрытая одеялом в клетку. Маленький письменный стол и одинокая лампа с пожелтевшим абажуром. Рядом высокий шкаф, дверцы которого скрывают комплект постельного белья и застоявшуюся пыль. В целом ничем не отличается от его предыдущего жилища. Юнги запирает дверь на засов, поворачивает ключ в замке. Металл звякает в тишине. Он бросает рюкзак у стола, снимает куртку и устало падает на кровать. Матрас пружинит под весом, выталкивая затхлый запах ткани. Что ж, он теперь здесь. У него нет особого плана, с чего начать, да и в какую сторону копать, он не имеет ни малейшего понятия. Может быть, он поторопился и всё зря? Сбережений почти нет, впереди только холодные ночи и сомнительные завтраки в местных забегаловках. Есть ли у него цель, или он просто бежит, не разбирая дороги, гонимый пустотой и обидой? Холодный воздух из кондиционера оседает на коже липкой свежестью. Юнги трёт ладонью затылок, разминая затёкшую шею, и смотрит на потолок мотеля. Белёная штукатурка пошла трещинами, в одном углу расползлось влажное пятно, напоминающее очертания материка. Чистая окологородская роскошь. Голова начинает гудеть то ли от мыслей, то ли от усталости и сознание проваливается в сон быстрее, чем он успевает моргнуть. Тревога не отпускает, напротив она разрастается стремительнее. Кошмар сменяется кошмаром. Он в кабине, машина несётся в темноту, кто-то сидит на заднем сиденье, дышит в затылок, но Юнги не может обернуться. Его бросает в жар, потом в холод, тошнит, но он не просыпается, застревая между сном и явью, и граница стирается. Пока в комнате не раздаётся стук. Тело ещё не слушается, веки налиты свинцом, и борьба с липкой дремотой кажется неравной. Но когда звук достигает его двери, адреналин впрыскивается в кровь, заставляя проснуться. Он приоткрывает глаза, тяжело осознавая, что на дворе всё ещё ночь и находится он далеко не в своих захламленных апартаментах. Чем больше Юнги приходит в сознание, тем громче в его уши доносится постукивание из коридора. Будто кто-то стучит подряд во все двери, быстро перебегая с одной стороны в другую. Какому имбецилу понадобилось баловаться в такое время? Он поворачивает голову на дверь. Ручка дрожит, дёргается несколько раз, будто кто-то пытается её повернуть. Юнги подрывается, хватая первое, что попадётся под руку. Лампа лежит в ладони увесисто. Если какой-то полоумный решил напасть, то он нападёт первым. Он идёт к двери, стараясь не дышать громко. Половицы тихо стонут под ногами. Пальцы сжимают лампу так, что костяшки белеют. Ручка начинает дёргаться истеричнее, с металлическим щелчком дёргая не очень прочную дверь взад и вперёд, будто в попытке выломать. Ещё миг, и он ожидает, что дверь вылетит с петель, оставив его наедине с тем, что за ней. А затем так же внезапно затихает. Юнги встаёт вплотную, прислушиваясь к тишине. Он замирает на несколько минут, будто выжидая, а затем с осторожностью дёргает за засов, проверяя, что тот был закрыт. Будто это было неочевидно. Мнётся на месте, пытаясь списать всё на усталость и затянувшуюся апатию. Вот и воображение разыгралось. Он приоткрывает дверь и выглядывает в коридор. Пусто. Лампы под потолком тусклые, их свет с трудом рассеивает тьму. Остальные двери всё так же заперты. Юнги выходит на шаг, оглядывается в обе стороны. Никого. Больше за эту ночь уснуть ему так и не удалось.