Агнец

Солнце бьёт прямо в закрытые веки, даже сквозь кожу чувствуется этот настойчивый, почти агрессивный свет. Юнги дёргается, пытаясь укрыться от него ладонью, и в тот же миг позвоночник простреливает острая боль. Спина затекла до состояния деревянной доски, а между лопатками простреливает острым спазмом, затрудняющим дыхание. По праву это была самая худшая ночь в жизни, хуже разве что если бы он вообще не проснулся. Как казалось вчера, на это есть все шансы. Юнги долго пытался не спать, для этого даже залез с ногами на стул, пытаясь перебрать имеющиеся файлы и заметки. Так и уснул. Лампа под пожелтевшим абажуром всё ещё горит, впустую растрачивая электричество среди бела дня. На столе открытая папка, несколько листов сбились в неровную стопку, ручка засохла, оставив на бумаге фиолетовое пятно. Он моргает, пытаясь собрать в голове обрывки сна. Его и раньше изредка мучали кошмары, но впервые он совсем не может вспомнить, что снилось при этом. Вообще он мало что помнит из того, что случилось после стука в дверь. Рука непроизвольно тянется к лампе на столе, проверяя, на месте ли она. Тяжёлая, керамическая, с резным основанием. Хорошее оружие. Он ставит её обратно, чувствуя себя немного глупо. Когда-то он писал статью о пропажах людей в номерах туристических отелей, которая в последствии очень полюбилась сообществу конспирологов, позорно окрестившей его детище прикрытием похищений НЛО в правительстве. В целом, вчера, наверное, ему и правда было проще принять, что инопланетяне собираются похитить его для своих экспериментов. Хотя кому он чёрт возьми нужен. Юнги трёт лицо ладонями, с силой надавливая на глаза, пока перед внутренней стороной век не вспыхивают оранжевые пятна. Он не может объяснить до конца, что произошло ночью, но старается пока не забивать этим голову. В ней и так каши больше, чем мозгов. Прогоняя остатки дурноты, он заставляет себя встать. Ноги дрожат, мышцы затекли до состояния ваты и бестолково волочатся по ковролину, шуршащими шагами. Юнги ковыляет в ванную, скребёт по раковине, пока кран не издаёт протяжный, жалобный стон и из него выплёвывается ржавая, желтоватая вода. Трубы меняли, кажется, ещё в прошлом веке, если вообще меняли. Мерзковато, но выбор не велик. Он умывается, морщась от брезгливости, и наскоро проводит влажными пальцами по волосам, приглаживая их. Надевает чистую футболку, чуть менее мятую, чем прочие. Папку с заметками прячет в рюкзак, между блокнотом и запасной батареей к диктофону. Такие вещи лучше держать ближе к себе, для сохранности. На его ноутбуке пароль, а код от него отгадает только тот, кто смотрел «Пункт назначения» вышедший два года назад, дата рождения главного героя, 18 сентября. Весит этот монстр кажется целую тонну, поэтому его вместе с остальными вещами решает оставить здесь, для надежности завернув в полотенце. Желудок урчит, напоминая, что вчерашний сэндвич был единственной едой за последние сутки. Юнги выходит из номера, прикрывая дверь на несколько поворотов и параноидальное дёргает ручку пару раз, проверяя для надёжности. Коридор второго этажа залит бледным светом единственного окна в конце, пыль под ним танцует в солнечных лучах, медленно оседая на старый ковролин. Тишина стоит неестественная, будто весь мотель вымер. Вчера на парковке было несколько машин, но сейчас звуков жизнедеятельности не слышно даже отдалённо. Странно, но он списывает это на ранний час. Лестница ведёт вниз, в холл мотеля, где на стойке ресепшен всё та же женщина в той же серой шали, кажется, уже идущая ко всем подобным мотелям в комплекте с ремонтом. Этим, возможно, объясняется их внешняя идентичность. Пальцы её медленно водят по строчкам какой-то книжонки с незамысловатым названием, губы беззвучно шевелятся, дублируя чтение. Юнги проходит мимо, почти доходя до двери, но останавливается. Вчера он был слишком уставшим и злым, чтобы быть вежливым. Сегодня другое дело. Ему нужно закрепляться в этом городе, а не шарахаться от местных как от прокажённых. — Доброе утро, — произносит он, пристраиваясь локтем на деревянную стойку. — Доброе, — отвечает женщина нейтрально. Книга закрывается, но палец остаётся между страниц на всякий случай, чтобы не потерять место. — Не знаете, — продолжает Юнги, стараясь, чтобы голос звучал как можно более равнодушно, — что за шум был ночью? Кто-то двери дёргал. Я думал, может, кто-то из постояльцев загулял. Она склоняет голову набок, и в этом жесте сквозит что-то птичье. Женщина молчит пару мгновений, разглядывая его, и Юнги чувствует, как под этим взглядом начинает закипать раздражение. — Шум? — переспрашивает она. — Не слышала. У нас этой ночью других постояльцев не было. Только вы. Может, окно не закрыли на этаже. Это было не окно. Это было что угодно, только не оно. Кто-то стоял за дверью и дёргал ручку с такой силой, что замок ходил ходуном. Юнги и возразил бы, но она смотрит на него с этим спокойным, выжидательным выражением, и спор кажется бесполезным. — Понятно, — кивает он, сглатывая возражения. — Наверное, показалось. Устал с дороги. Женщина коротко кивает, возвращая взгляд к книге, и её палец снова начинает водить по строчкам. Юнги понимает, что аудиенция закончена. — И ещё, — добавляет он, чуть наклоняясь к стойке. — Где здесь можно поесть? Я вчера поздно приехал, ещё не ориентируюсь. Она даже не поднимает головы. Только рука отрывается от книги и указывает в сторону заляпанного временем окна, за которым видна улица. — Через дорогу. — Спасибо, — кивает Юнги и, не дожидаясь ответа, направляется к выходу. Дверь мотеля открывается с тем же протяжным скрипом, что и вчера, и солнечный свет обрушивается на него с новой силой. Он щурится, прикрывая глаза ладонью от яркого, почти ослепляющего света, и останавливается, чтобы перевести дух. Жара уже чувствуется, хотя часы показывают только начало девятого. Воздух тяжёлый, влажный и тягучий, такой, что даже вдыхается с трудом. Асфальт под ногами уже прогрелся, источая слабый, едва уловимый запах битума, смешанный с пылью и сухой травой. Вчера он впервые въезжал в город уже в сумерках. Свет фар смог различить из темноты лишь отдельные фрагменты. Тогда всё казалось смутным, угловатым, подёрнутым дымкой ночной усталости. Но сейчас, при дневном свете, Солт-Крик предстаёт перед ним во всей своей неприкрытой, провинциальной красе. Это классический образцово-показательный американский городишко, сошедший с обложки туристического буклета около сорокалетней давности, когда здесь всё ещё были деньги и надежды на лучшее будущее. Узкая улочка тянется в обе стороны, прямая и немного унылая, как большинство улиц в маленьких городках, которые время обошло стороной. Дома здесь низкие, в основном одно- или двухэтажные, выстроенные из красного кирпича, выцветшего на солнце до бледно-терракотового оттенка. Дома вдоль улицы стоят плотно друг к другу, но между ними остаются узкие проходы, заросшие высокой, почти по пояс, травой. Лужайки перед крыльцами подстрижены — но как-то неумело, кое-где торчат жёлтые проплешины, а кое-где трава, наоборот, взметнулась вверх неровными клоками, будто газонокосилка застревала на полпути и хозяин махнул на неё рукой. И всё-таки улица производит впечатление чистой. Нет ни мусора на тротуарах, ни разбитых бутылок у обочин, нет надписей на стенах, коими исписано половина столичных заборов. Даже листья, упавшие с редких деревьев, аккуратно сметены в небольшие кучки у канализационных решёток Через дорогу — ряд небольших зданий. Заколоченная досками парикмахерская с вывеской, на которой угадываются очертания женского профиля и название «Шармэль», где «р» и «л» почти стёрлись, превращая название во что-то бессмысленное. На некоторых столбах ещё сохранились металлические кронштейны для вывесок, но сами вывески давно сняты, остались только ржавые следы от болтов. А рядом с ней, на углу, приземистое строение с огромным стеклянным окном, на котором белой краской выведено название: «Три сестры». Буквы набранные красным шрифтом с засечками, местами краска облупилась, и из-под неё проглядывает старый, синий слой — видимо, заведение называлось раньше как-то иначе. Под надписью, чуть ниже, висит ещё одна табличка, поменьше: «Закрыто по средам», но она такая старая, что Юнги не может понять, действительно ли сегодня среда или просто никто не удосужился её убрать. Справа от входа, на стене, прикреплена вывеска — меню на открытом воздухе, написанное белым мелом на чёрной доске. Мел местами стёрся, но названия всё ещё можно разобрать: «Завтрак: яичница с беконом — $6.50». «Гамбургер с сыром — $4.75». «Картофель фри — $2.00». «Кофе — $1.50, безлимитный». Ниже, мельче: «Домашний яблочный пирог — $3.50». Юнги задерживает взгляд на последней строчке и чувствует, как желудок снова урчит. Яблочный пирог. Давно он не ел яблочного пирога. Ему даже не приходится смотреть по сторонам, чтобы перебежать дорогу. Ни души. Машин по окрестности нет, даже припаркованных. Паранойя. Просто паранойя. Надеясь, что никто не даст за это выговор Юнги в несколько шагов перепрыгивает по другую сторону улицы, тут же хватаясь за нагретую латунную ручку и заходит внутрь. Колокольчик над дверью издаёт звонкий отзвук, оповещая о прибытии нового посетителя. Внутри прохладно. Кондиционер работает на полную мощность, и воздух здесь кажется почти ледяным по сравнению с уличной жарой. Запах свежего хлеба, жареного лука и крепкого кофе ударяет в нос, смешиваясь с ароматом дешёвого ванильного освежителя, который пытается перебить запах масла, но справляется весьма паршиво. Юнги останавливается на мгновение, привыкая к полумраку после яркого света, и оглядывается. Закусочная выглядит именно так, как он себе и представлял: старые красные пластиковые сидения с трещинами, столики с клеёнчатыми скатертями в клетку, барная стойка с высокими табуретами, на которых видны потёртости от множества бёдер. На стене висит старая вывеска «Мы оставляем за собой право отказать в обслуживании кому угодно», и табличка с ценами на сигареты, датированная 1998 годом. За стойкой суетится худощавый парнишка. На вид ему, наверное, лет восемнадцать, хотя по его болезненному виду с трудом можно дать и около шестнадцати. Острые ключицы проступают сквозь тонкую ткань рубашки, лицо бледное, почти прозрачное, под глазами залегли тени, выдающие либо бессонницу, либо нездоровье. Тёмные, слегка вьющиеся волосы спадают на глаза, и он то и дело отбрасывает их назад нервным, почти судорожным движением. Пальцы у него тонкие, длинные, слегка дрожат, когда он поправляет фартук и поднимает голову, встречая взгляд нового посетителя. Юнги замечает ещё человек пять, сидящих по разным углам зала. Их взгляды уже устремлены на него. Не агрессивно, нет — скорее с тем острым, цепким любопытством, которое бывает в маленьких городках, когда появляется чужак. Старик в углу с газетой, из-за которой видны только седые брови и кончик носа, отрывается от чтения и смотрит на Юнги поверх очков с таким выражением, будто тот сейчас накинется угрозами и ружьём. Женщина за соседним столиком, пожилая, с аккуратно уложенными седыми волосами и брошкой в виде розы на воротнике, прекращает помешивать чай и застывает с ложкой в руке. Мужчина у окна в рабочей куртке, с лицом, обветренным до состояния старой кожи, не отводит взгляда, пока Юнги идёт к свободному месту. Они не враждебны, просто насторожены, но от этого как-то особенно неуютно. Он отводит взгляд, делая вид, что разглядывает меню на стене, хотя уже знает, что закажет. Парнишка за стойкой вздрагивает, будто его застали врасплох, и торопливо направляется к нему, чуть не споткнувшись о край стула. — Д-доброе утро, — выдавливает он спешно, готовя ручку, чтобы записать заказ. — Что будете заказывать? — Кофе. И яблочный пирог, — отвечает Юнги, вынимая несколько купюр из кошелька, плюс пару долларов чаевых. Тот кивает, записывая заказ на маленьком блокноте с оторванным уголком. Его пальцы дрожат, и Юнги замечает это, но решает не придавать значения. Мало ли, может, нервный. Или перепил вчера. — Сейчас всё принесу, — бормочет парень, пряча блокнот в карман фартука. — Садитесь, пожалуйста, где удобно. Он почти убегает за барную стойку, и Юнги слышит звон чашек и шипение кофемашины. Он оглядывается, выбирая место, и останавливается на столике в самом углу, откуда открывается чудесный вид на весь зал. Отличная позиция можно видеть всех, кто входит и выходит, наблюдать за поведением и темами разговоров. Журналистская привычка, въевшаяся на уровне ДНК. Он садится на скрипучий стул, ставит рюкзак рядом с ногой, касаясь его коленом, и позволяет себе расслабиться ровно настолько, чтобы не выглядеть напряжённым. Юнги отворачивает взгляд в в окно. Улица пуста. Солнце заливает асфальт, и воздух над ним дрожит, создавая мираж, в котором дома кажутся зыбкими и ненастоящими. Слишком тихо, только шипение кофемашины и редкий звон посуды с кухни изредка доносятся до зала. Тихо потому, что никто из посетителей не разговаривает друг с другом. Это неестественно. Такие закусочные как правило центральный сборник сплетен и городских новостей, которыми после идут делиться по секрету со всеми знакомыми и друзьями. Старик с газетой так и сидит в своём углу, не шевелясь, только глаза бегают по строчкам, хотя Юнги готов поклясться, что за последние пять минут тот не перевернул ни одной страницы. И остальные посетители продолжая свою незамысловатую деятельность, очевидно, пытаются не выдать своего интереса. В этом маленьком зале, полном людей, он — единственный чужак. И они все это знают. Он переводит взгляд на барную стойку, разглядывая ряд стеклянных банок с печеньем и засохшими крендельками. Запах кофе становится насыщеннее, и через минуту перед ним появляется тарелка с пирогом тёплым, с золотистой, чуть хрустящей корочкой, из-под которой сочится янтарный сироп. Рядом дымящаяся кружка чёрного кофе. — Приятного аппетита, — шепчет парень, глотая окончания слов, и спешно отходит, шурша кроссовками по начищенной плитке. Пирог оказывается идеальным — именно таким, какие пекут только в маленьких придорожных закусочных, где рецепт передаётся через поколения и никто не пытается его улучшить. Тесто рассыпчатое, маслянистое, начинка тает на языке с кисловатой ноткой зелёных яблок и корицей. Кофе крепкий, чуть горьковатый, с лёгким привкусом карамели на послевкусии. Он жмурится на мгновение, позволяя себе насладиться. Юнги жуёт медленно, растягивая удовольствие, и думает о том, чем заняться сегодня. У него есть адреса, выписки из архивов, несколько имён, но всё это требует проверки на месте. Ему нужно найти хоть кого-то, кто знает этих людей, кто говорил с ними перед тем, как они уехали или поддерживал контакт после. Вчера он планировал начать с городской библиотеки, если она вообще существует, или с местной газеты. В любом случае, нужно двигаться, собирать информацию, пока есть возможность оставаться здесь. Он подцепляет вилкой последний кусок пирога, когда взгляд случайно падает на стену за барной стойкой. Там чуть выше уровня головы висит керамическая табличка или небольшая картина — что-то вроде барельефа, достаточно старинного, чтобы местами материал откололся и пожелтел. Изображение не сразу прочитывается, но, приглядевшись, Юнги различает нечто напоминающее маску. Нет, это не просто маска. Это лицо, абсолютно пустое, лишённое всякой индивидуальности. Ни черт, ни выражения только гладкая поверхность, на которой выделяются две прорези для глаз. Они пустые, тёмные, и бездушные. Что это? Логотип? Символ? Просто декорация, которую кто-то повесил много лет назад и забыл снять? Он всматривается в рисунок, пытаясь уловить детали, понять, что именно его так настораживает. Металл, кажется, или гипс. Лицо без возраста, без пола, без любого признака идентичности, кроме этих двух пустых прорезей, которые смотрят на него с тихим, неподвижным вниманием. Юнги думает о том, чтобы сфотографировать это на крайний случай, но его мысли обрываются в тот момент, когда по залу разносится громкий, задушенный кашель. Надрывный, хриплый, почти испуганный, он эхом проносится под высоким потолком и заставляет несколько голов обернуться. Юнги поднимает голову от тарелки и смотрит в сторону стойки. Парень за стойкой стоит, согнувшись пополам, опершись руками о стойку. Его плечи ходят ходуном, спина напряжена до предела, а кашель вырывается из груди с такой силой, будто он прямо сейчас выплюнет собственные легкие. Лицо его побагровело, на висках выступил пот, он судорожно втягивает воздух между приступами, но каждый новый вдох вызывает новый приступ кашля. — Извините, извините… — слышится его хриплый голос, почти шёпот, перекрываемый кашлем. Он делает несколько шагов назад, отодвигаясь от стойки, и, не поднимая глаз, быстрым, почти бегущим шагом направляется в сторону туалета. Дверь за ним закрывается с глухим стуком, и кашель становится приглушённым, доносящимся через стену. За стойку выходит хмурая женщина в белом фартуке, видимо, владелица закусочной. Она вытирает руки о полотенце и оглядывает зал, перехватывая вопросительный взгляд Юнги, но ничего не отвечает. — Тэхёну сейчас плохо, — вздыхает пожилая дама, забирая у неё коробку пончиков. Голос её звучит мягко, но без излишней жалости. — Лучше не становится. Женщина в переднике качает головой, тяжело вздыхая в раздражении. В её движении чувствуется усталость и какая-то обречённость. — Да что с ним сделаешь, — отвечает она, забирая несколько купюр и передавая сдачу. — Если матери будет угодно, он справится. Пожилая женщина кивает, словно услышала что-то вполне разумное и утешительное, и тут же меняет тему, поворачиваясь к окну. — Петуньи у миссис Грей в этом году вымахали, — говорит она, указывая подбородком на улицу. — В прошлом году совсем чахлые были. Фиолетовые, аж из-за забора видно. — Мы видели, — подхватывает женщина за стойкой, и её лицо оживляется, будто разговор о цветах действительно важнее. — Говорили соседка рецепт дала — яичная скорлупа и старая заварка. — А мы муку кукурузную сыплем всегда, — задумчиво произносит пожилая дама. Их голоса сливаются в привычный, бытовой гул. Обсуждают дренаж, черенки, какие сорта лучше приживаются на здешней почве. Юнги отводит взгляд от окна, возвращаясь к пирогу. Последний кусок отправляется в рот, и тёплая, чуть липкая сладость тает на языке, оставляя привкус корицы. Он допивает кофе, ставит кружку на стол, вытирая рот бумажной салфеткой. Ему нужно в туалет. Руки липкие от сиропа и сахара не критично, но неприятно. Он направляется в конец зала, где за белой деревянной дверью с потёртой латунной ручкой всё ещё слышны приглушённые звуки кашля. Юнги замирает на секунду, не решаясь войти, прислушиваясь. Кашель стихает, переходя во влажный, сиплый выдох. Он осторожно приоткрывает дверь, и в ту же секунду она резко распахивается изнутри, едва не ударив его по плечу. В проёме стоит тот самый Тэхён. Он тяжело дышит, и его глаза широко распахнуты, в них застыл какой-то почти панический ужас. В руках он судорожно прижимает что-то к груди, пряча под футболку, и это нечто Юнги успевает заметить лишь краем глаза, краешек пластикового корпуса и светлый мундштук. Ингалятор. Самый обычный, аптечный ингалятор для астматиков. Тэхён замирает на мгновение, глядя на Юнги так, будто тот застал его за чем-то постыдным. Его дыхание становится поверхностным, учащённым, и он делает шаг назад, вжимаясь спиной в стену коридора. — Извините… — выдыхает Тэхён, отводя взгляд. Голос его дрожит, будто он боится, что его уличат. — Я… мы просто… простите. Он проскальзывает мимо, просачиваясь в узкое пространство между стеной и дверью, и исчезает в зале так быстро, будто его здесь и не было. Кроссовки тихо шуршат по полу, и через секунду он уже исчезает за дверью, ведущей в зал, а следом звон колокольчика над входом сообщает, что тот и вовсе выбежал из здания. Ну и чудной. Юнги смотрит ему вслед, нахмурившись. На секунду в голове проносится мысль догнать его, задать вопрос, попытаться выяснить, что происходит. Но он отгоняет её почти сразу. Он здесь чужой. Ему не стоит привлекать к себе внимание, совать нос в личные дела местных, особенно такие, которые явно не предназначены для посторонних глаз. По крайней мере, пока он не знает, с кем имеет дело и не имеет плана. Любая мелочь может вызвать подозрение. Он заходит в туалет. Тесный, кафельный, с запахом хлорки и старой сырости. Раковина маленькая, фаянсовая, с потёртой поверхностью и краном, который при повороте издаёт знакомый, жалобный стон. Юнги открывает воду, подставляя ладони под прохладную струю, и несколько секунд просто смотрит на то, как она стекает в слив. Вода наконец становится чистой. Он намыливает руки жидким мылом из старого, засаленного дозатора, чувствуя резкий запах лимона который почти перебивает запах хлорки. Трёт тщательно, между пальцами, под ногтями пока не остаётся ни следа липкого сиропа. Юнги не задерживается здесь больше. Кивает в сторону барной стойки, скорее для приличия, чем из вежливости, и толкает стеклянную дверь. Колокольчик над головой издаёт звонкий металлический звук, возвещая о его уходе. Жара обрушивается на него тут же с новой силой, как только он выходит на улицу. Солнце встало выше и теперь жарит по-настоящему. Асфальт под ногами кажется мягким, почти липким, и воздух дрожит над ним, создавая иллюзию водяной глади. Ни души. Та же пустая улица те же редкие дома закрытые окна, за которыми, возможно, чьи-то лица наблюдают за ним. Чувство чужого взгляда не отпускает даже сейчас. От него не спрятаться ни в мотеле, ни тем более на открытой улице. Юнги не торопится возвращаться в мотель. Мысль о том, чтобы запереться в душном номере и пялиться в потолок до вечера, вызывает почти физическое отвращение. Вместо этого задерживается на тротуаре, прищурившись от солнца, и позволяет взгляду обсмотреть улицу в обе стороны. Он поправляет лямку рюкзака на плече и поворачивает налево, в сторону, противоположную той, откуда приехал прошлой ночью. Ноги сами несут вперёд, и Юнги позволяет себе идти без цели, просто впитывая атмосферу этого места. Это его работа — наблюдать, запоминать, анализировать. И сейчас он делает то, что умеет лучше всего. Нельзя лезть в незнакомый город с вопросами, не понимая его ритма, его правил и границ. Сохраняя безмятежный вид и некую леность, как бы наслаждаясь местными изысками провинциальной архитектуры, Юнги сворачивает в проулок. Узкий, не больше трёх метров в ширину, он тянется между двумя зданиями, давая временную передышку от солнца. Воздух прохладнее, чем на открытой улице, пахнет сыростью и мокрым камнем. Стены по бокам сложены из того же выцветшего кирпича, что и все дома здесь, но на них почти нет окон — только глухие стены, на которых кое-где сохранились следы старой рекламы, давно стёртой временем. Проулок выводит его на другую улицу, чуть более широкую и более оживлённую. Здесь дома уже не такие плотные, между ними появляются промежутки, заполненные зелёными лужайками и старыми фруктовыми. Здесь тихо. Даже тише, чем на Мэйн-стрит. Стены домов покрыты слоями старой краски, облупившейся и потрескавшейся от времени и непогоды. Кое-где видно, как под верхним слоем проступает другой, более тёмный, старый, когда-то их красили в зелёный или коричневый, а потом перекрашивали в белый, но так и не довели дело до конца. Провода свисают с карнизов, сплетаясь в паутину, на которой осела многолетняя пыль. Кое-где на дверях висят венки из сухих цветов и лент, не траурные, скорее праздничные с засушенными травами и деревянными подвесками. Юнги присматривается к одному из таких, замечая что в центре него прикреплена маленькая керамическая маска. Та же, что он видел в закусочной за барной стойкой и на указателе при въезде в город. Гладкая, пустая, без черт с двумя прорезями для глаз. Он пытается убедить себя, что это просто местный символ, что-то вроде герба или традиционного орнамента. Но внутри волей-неволей заседает холодное, липкое ощущение чужеродности. Да какой сумасшедший подумал, что развешивать нечто такое в жилых местах хорошая идея? Из распахнутого окна доносится радио, кто-то крутит старые песни, какие его мама часто слушала из их старенького проигрывателя, пока крутилась на кухне. Мысль о тех временах вызывает у него затаённое чувство ностальгии. Жизнь у них тогда была не сахар, мать воспитывала Юнги в одиночку, таща на себе и его и свою престарелую мать. Он всегда помогал по мере возможностей, совмещая работу и подготовку к экзаменам и вечерами, подолгу засиживаясь над зубрёжкой, та приносила ему чай и самый вкусный в мире яблочный пирог. Юнги улыбается про себя, отводя мысли на задний план. Как только он завершит статью и встанет на ноги, приложит все силы, чтобы перевезти маму в столицу и дать ей спокойную жизнь, какую она всегда и заслуживала. Он поворачивает за угол и оказывается на улице, где тротуар шире, а вдоль него высажены кусты сирени, уже отцветающей, но всё ещё хранящей бледно-зелёную листву. Здесь появляются люди. Молодая девушка с двумя маленькими детьми, весело носящимися вокруг неё в попытке догнать друг друга. Она улыбается им, поправляет на одном из них кепку, съехавшую на глаза, и поднимает взгляд на Юнги. Её улыбка становится чуть более любопытной, но не враждебной. — Доброе утро, — говорит она, приветственно кивая. Голос у неё мягкий, с лёгким южным акцентом. — Не видели вас раньше. Вы к кому-то приехали? Юнги останавливается, поправляя лямку рюкзака, и улыбается той лёгкой, почти беззаботной улыбкой, которую он отточил за годы работы «Свой парень, не бойтесь». — Доброе утро, — отвечает он. — Да, я здесь проездом. Решил осмотреться, пока есть время. Женщина улыбается, и настороженность в её глазах сменяется тёплым радушием. — Тогда вам обязательно нужно посетить нашу церковь, — произносит она с такой уверенностью, будто речь идёт о главной достопримечательности континента. — Это старейшее здание в городе. Очень красиво внутри, вы не пожалеете. Сразу за этим поворотом, вниз по улице, увидите фонтан. Юнги благодарно кивает, запоминая направление. — Спасибо. Обязательно загляну. Он движется дальше, оставляя позади цветущие кусты и детский смех. Сворачивая за угол, как было сказано, перед ним открывается небольшая площадь круглый сквер с аккуратными мощеными дорожками, утопающий в зелени. В центре его журчит старый фонтан: вода стекает из рук статуи изображающей сидящую на коленях деву. Лицо её скрывают длинные волосы, но даже между ними не виднеется привычных человеческих черт. Абсолютно безлика. Или же мастер был ленив, или так и было задумано с самого начала. Лавки стоят под кронами высоких каштанов, создавая тенистые уголки, где можно укрыться от жаркого солнца. А за фонтаном возвышается церковь. Юнги останавливается, невольно задерживая дыхание. Это действительно красивое здание большое, старинное, но ухоженное до такой степени, что кажется почти новым. Стены выкрашены в мягкий кремовый цвет, с белыми колоннами и изящной лепниной по карнизам затейливо вьющейся вокруг окон. Над входом витражное окно с небесно-голубым стеклом, где в солнечных лучах переливаются пурпурные и изумрудные блики. В отличие от привычных христианских и католических соборов, здесь нет креста на шпиле. Вместо него — тонкая, изящная фигура с распростёртыми руками, безликая, как те маски. Она возвышается над зданием, словно принимая в объятия весь город. Здание окружено аккуратным садом. Кусты роз, подстриженные в идеальные шары, тянутся вдоль каменной дорожки, ведущей к массивной дубовой двери. По бокам от входа клумбы, и на них буйствует такая зелень и цвет, что Юнги на мгновение забывает где находится. Петуньи, о которых говорили в закусочной, каскадами свисают из подвесных корзин. Лаванда заполняет воздух густым, пряным ароматом. У стен вьются плетистые розы уже отцветающие, но всё ещё роняющие на землю лепестки нежно-розового и кремового цвета. Юнги подходит ближе, к калитке. Она невысокая, кованая, с изящным узором из переплетённых ветвей, и заперта на массивный засов. На прутьях висит табличка: аккуратно, от руки, выведено тушью на деревянной дощечке: «Закрыто на время подношения». Жалко. Ему неизвестно, о каком именно подношении речь, потому и узнать как долго оно продлится возможности нет. Юнги проводит пальцами по прохладному металлу калитки, разглядывая сад за ней, когда сбоку раздаётся негромкий звон. Он поворачивает голову настороженно, замечая, что по ту сторону ограды в тени старого клёна, стоит юноша. Совсем молодой, с аккуратными, тонкими чертами лица, почти кукольными. Тёмные волосы уложены мягкими волнами, и на фоне зелени сада он кажется частью этого места такой же светлый, спокойный, ненавязчивый. В руках у него зелёная металлическая лейка. Он поливает клумбу с низкими голубыми цветами, но при появлении постороннего поднимает голову. Его глаза большие, светлые, почти прозрачные встречаются со взглядом Юнги, и на лице появляется улыбка. Она мягкая, почти застенчивая, но совершенно открытая, и в ней нет ни тени настороженности или подозрения. Он просто улыбается, как улыбаются старому знакомому. — Привет, — произносит Юнги, подходя ближе к ограде. — Я хотел бы зайти, но вижу, закрыто. Парень ставит лейку на землю и переводит взгляд на табличку с расписанием, прикреплённую рядом с калиткой на отдельном столбике, немногословно кивая. Юнги наклоняется, читает: аккуратные буквы, выведенные той же рукой, сообщают, что сегодня служба для прихожан уже завершена, завтра вечером в семь часов открытое собрание. — Завтра, значит, — кивает Юнги, запоминая время. Он поднимает глаза на парня снова. — А что, сегодня только для своих? Но в ответ снова молчание. Только та же тёплая улыбка, которая кажется Юнги сначала смущённой, а затем почти меланхоличной. Молодой человек пожимает плечами и поднимает руку к губам. Его пальцы касаются собственных губ, прикрывая те в попытке что-то донести. Юнги хмурится, не сразу понимая жест, и тот повторяет его снова. Слегка касается пальцами губ, затем указывает на себя, качает головой и пожимает плечами. И тут его наконец настигает осознание. Значит, он немой. Юнги моргает с некой неловкостью от собственной бестактности. Он хочет извиниться, сказать что-то, чтобы сгладить этот неприятный осадок, но в этот момент с крыльца церкви доносится голос: — Чимин! Ты закончил с цветами? На крыльце церкви стоит пожилая женщина в длинной тёмной юбке и светлой блузе, с седыми волосами, собранными в аккуратный пучок. Она смотрит на юношу с лёгким нетерпением в голосе, и тот, услышав своё имя, быстро кивает. Он ставит лейку на землю, поднимается с колен, отряхивая брюки от земли, и бросает на Юнги последний взгляд быстрый, почти извиняющийся. А затем разворачивается и исчезает из поля зрения так же быстро, как и появился. Юнги смотрит, как фигура Чимина исчезает за массивной дубовой дверью церкви, и ещё несколько секунд стоит неподвижно, глядя на закрывшуюся створку. Где-то в глубине сада щебечут птицы и ветер доносит запах лаванды, смешанный с нагретой пылью. Он медленно выдыхает чувствуя, как напряжение в плечах начинает понемногу отпускать. Дальше он идёт без цели, просто петляя по тихим улочкам, вдыхая запах нагретой листвы и влажной земли из чьих-то политых палисадников. Город кажется безмятежным: куры на газоне, пожилой мужчина в кресле-качалке на крыльце с газетой, кошка, перебегающая дорогу в тени забора. Всё выглядит настолько нормальным, что Юнги почти начинает чувствовать себя глупо со своей паранойей. Почти. Он выходит к небольшому продуктовому магазинчику с покосившейся вывеской «Продукты Стивенса» перехватывая бутылку воды, пачку крекеров и шоколадный батончик. Продавщица, пожилая женщина с усталыми глазами, смотрит на него с тем же сдержанным любопытством, но не задаёт вопросов, только считает товар и молча кивает на прощание. Юнги благодарит, прячет покупки в рюкзак и направляется обратно к мотелю. Солнце уже начинает клониться к горизонту, когда он выходит на знакомую Мэйн-стрит. Дневная жара спадает, но воздух всё ещё тёплый и густой от нагретого асфальта. За стойкой ресепшен пусто. На столике осталась та же книга, раскрытая на середине, с закладкой из старого конверта. Юнги задерживается на мгновение, прислушиваясь, но из глубины здания не доносится ни звука. Ну и ладно. Лишний раз не придётся ни с кем контактировать. Ключ снова входит в замок с сопротивлением, и он наваливается на ручку, толкая плечом дверь. Номер встречает тем же затхлым запахом, оставшимся с утра. Юнги закрывает за собой дверь, поворачивает ключ и на всякий случай задвигает засов. Он чувствует, как усталость наваливается на плечи тяжелым грузом, и прислоняется спиной к двери на мгновение, позволяя себе просто постоять в тишине. Юнги стягивает футболку, заваливаясь на кровать и подтаскивая рюкзак ближе. Копаясь в вещах несколько раз матерится, за то, что развёл там свалку, но всё же так никогда и не разгребёт содержимое внутри. Рука наконец натыкается на диктофон, купленный за первую зарплату, он верно служит ему уже несколько лет. Юнги проводит пальцем по корпусу, проверяет батарею и включает запись. Красный индикатор загорается, показывая готовность записывать появившиеся мысли. — День первый. Солт-Крик. 14-е августа, — он делает паузу, собираясь с мыслями. — Прибыл прошлой ночью. Мотель «Риверсайд». Странное происшествие ночью. На ресепшене утверждают, что постояльцев, кроме меня, не было. Пока не могу предположить, что это было. Он переводит дыхание, откидываясь на подушку, и продолжает, глядя в потолок: — Город производит впечатление… нормального. В закусочной я встретил парня по имени Тэхён. Похоже, он болен… астма или что-то похожее, — рассуждает Юнги, прокручивая события сегодняшнего дня. — Я нашёл церковь. Она большая, старая, но ухоженная. В городе повсюду встречаются маски. Пустые лица без черт, только прорези для глаз. Местные относятся к этому как к чему-то обычному, но мне это кажется странным. Юнги замолкает, прислушиваясь к шипению диктофона, а затем добавляет тише, почти шёпотом: — Мне нужно проверить архивы, если они вообще существуют. И добраться до библиотеки. Чувствую, что здесь что-то не так. Пока не могу сказать, что именно, но… — он сглатывает, не находя слов, — но здесь что-то есть. Палец нажимает на кнопку паузы, отбрасывая диктофон на край кровати, а следом выхватывая из рюкзака папку. Он выкладывает содержимое на одеяло перед собой. Фотографии. Много фотографий. Все они вырезки из разных источников, распечатанные на дешёвой бумаге с неровными краями. Одни из местных газет, другие из архивов полицейских участков, к которым он кое-как получил доступ через старого знакомого, третьи с форумов пропавших людей. Все лица одного возраста. Двадцать, двадцать два, двадцать пять. Молодые, красивые, с живыми глазами, ныне смотрящими на него с бумажных листов мёртвым, застывшим взглядом. Юнги перебирает их пальцами, задерживаясь на каждом. Анита Симонс. Двадцать три года. Её нашли в канале через два дня после того, как она сняла комнату на окраине столицы. Официальное заключение полиции — несчастный случай. Поскользнулась, упала, ударилась головой и захлебнулась. Снимок сделан за несколько недель до смерти. Далее Маркус Уэллс. Двадцать пять лет. Рабочий, приехал в город искать лучшей жизни, устроился на склад. Погиб на стройке, официальное заключение — нарушение техники безопасности. Третья. Элис Блэквуд. Двадцать два года. Нашла работу официанткой, снимала комнату в общежитии. Умерла через три месяца после приезда. Официальная причина сердечная недостаточность. В двадцать два года, без проблем с сердцем в анамнезе… В столице где количество смертей с лихвой покрывает количество рождаемых, полиция редко обращает внимания на медицинские случаи. Джейкоб и Исаак Моррисон. Близнецы. Двадцать два года. На фотографиях они стоят рядом, почти зеркально отражая друг друга. Настолько одинаковые, что даже как-то не по себе становится. В газетной вырезке о них всего одна строка «Два тела обнаружены на трассе номер двенадцать в результате столкновения с грузовой машиной. Личности установлены. Расследование продолжается». Ни имён свидетелей. Ни фотографий с места происшествия. Ничего. — Пятеро, — говорит он вслух, обращаясь скорее к себе, чем к диктофону. — Пятеро молодых людей. Все из одного города. Все уехали в столицу полтора года назад. И все погибли в течение этого времени по различным обстоятельствам. Это не статистическая погрешность, это слишком много для одного маленького городка. Где-то внутри него, в том холодном и аналитическом отделе мозга, который никогда не спит, загорается красная лампочка. Он перебирает фотографии снова ища связь, которую упустил раньше. Совпадение? Теоретически да. Статистика неумолима люди гибнут каждый день, в разных городах, при разных обстоятельствах. Но когда все ниточки сходятся в одной точке, совпадения перестают быть просто совпадениями. Будто что-то в этом городе не хочет, чтобы его покидали. Или кто-то… Хватит, это всё домыслы и нервы. Он журналист, а не писатель ужастиков. Ему нужны факты. Завтра он пойдет в церковь, как советовала та женщина, и постарается поговорить с тем немым парнем, Чимином. Ну, насколько это, конечно, возможно в контексте разговора. Или со священником. В библиотеке, если она есть, нужно поискать старые подшивки газет. Что-то должно быть. Юнги убирает фотографии обратно в папку с аккуратностью, граничащей с педантичностью. Каждое лицо должно вернуться на свое место. Он завязывает тесемки папки, кладет её на тумбочку рядом с кроватью поверх диктофона. И только теперь замечает как сильно устал. Плечи ноют, глаза щиплет от напряжения, голова гудит от переизбытка впечатлений. Юнги поднимается с кровати. Ноги слегка затекли от долгого сидения, он чувствует, как онемение ползет по бедрам. Нужно смыть с себя этот день, дорожную пыль и лишние ненужные мысли. Он проходит в ванную, узкую и тесную, с пожелтевшей плиткой на стенах и той же старой раковиной со следами ржавчины. Вода из крана льется с натужным шумом, и Юнги расслабляется позволяя горячим струям разбиваться о спину и плечи. Пар заполняет маленькое помещение, оседая на влажном кафеле. Он моет голову дешёвым шампунем, который нашёл в мыльнице на полке. Пахнет искусственными яблоками и ментолом, слишком сладко и приторно, почти тошнотворно. Юнги смывает пену и стоит ещё несколько минут, уперевшись ладонями в прохладную кафельную стену пытаясь прогнать навязчивое чувство тревоги, пока вода не начинает остывать, и он выключает кран. Пар медленно оседает на зеркале, затягивая его молочной пеленой. Юнги нашаривает полотенце грубое, жёсткое, с выцветшей синей полосой по краю и вытирает лицо, затем волосы. Он делает пару шагов к раковине и проводит ладонью по запотевшей поверхности зеркала, стирая влагу. Стекло с противным, влажным скрипом очищается под его пальцами. И в тот же самый миг свет в ванной комнате моргает. Лампочка дёргается в патроне, и на долю секунды комната погружается в темноту. А затем вспыхивает с противным гудением, заливая ванную комнату неестественно-белым почти больничным светом. Он щурится, рефлекторно отворачиваясь от зеркала, но взгляд уже успел зацепиться за отражение. По ту сторону на Юнги взирает нечто безликое и пустое. Его лицо, а точнее та гладкая, пустота, что осталась вместо него. Только две узкие прорези для глаз, из которых смотрят его собственные расширенные зрачки отражающие непомерный ужас. В них абсолютная зияющая чернота и в этой черноте шевелится нечто влажное, скользкое, будто личинки копошатся под кожей, выбираясь наружу через глазницы, касаясь его век, глазных яблок. Юнги чувствует мерзкое, холодное прикосновение к роговице, и его тело выгибается от отвращения и ужаса, но он не может отвести взгляд. Края металлической маски впиваются в лицо, врезаясь до режущей раны под кожу, где пробивают её, входят глубже, к самому черепу, к кости. Кровь сочится из раскрытых ран, медленно стекая по вискам, оставляя липкие следы на бледной коже шеи. Маска плотно прилегает к черепу. И с каждым мгновением Юнги чувствует, как растет это давление, будто голову насильно сжимают в тисках. Кости лица ноют, отдавая глухой пульсирующей болью в зубы, в глазницы. Кажется, еще немного, и он услышит треск. Дышать становится тяжело. Рот и нос плотно закупорены, маска перекрывает всё, оставляя лишь тонкие щели, через которые воздух проходит с хрипом, с присвистом, с влажным бульканьем где-то в груди. Дрожащими пальцами, он тянется к своему лицу, впиваясь ногтями в кожу в попытке содрать с себя эту агонию. Ногти скребут по металлу с пронзительным визгом, пальцы скользят, срываясь с гладкой поверхности. Кровь сочится из-под маски, стекает по его рукам тёплая и липкая, и он чувствует её вкус на губах солёный металлический, тошнотворный. Юнги делает резкий вдох с хрипом, с присвистом, почти закашливаясь. Его тело дергается, выбрасывая руку вперед, к стеклу, чтобы… Свет снова дёргается снова, моргает, и в следующее мгновение лампа загорается привычным желтоватым, спокойным светом. В зеркале его собственное лицо. Бледное, мокрое, с капельками воды на ресницах. В испуганных глазах отражается он сам. Живой, целый, без единой царапины. Юнги никогда не верил в паранормальное. Он журналист. Он верит фактам, датам, заключениям, фотографиям. Но сейчас он впервые не может убедить себя до конца. Сердце всё ещё судорожно колотится в висках, мешая привести дыхание в норму. Он вытирается насухо, натягивает чистое бельё и футболку, механически, словно во сне. Не смотрит больше в зеркало. Зашторивает его старым, вылинявшим полотенцем от греха подальше. — Чёртово место, — шепчет он в темноту. — Чёртово, грёбаное место. Юнги залезает на кровать, подтягивая колени к груди и оставляет настольную лампу гореть у кровати. Он чувствует себя маленьким и глупым, как в детстве, когда боялся монстров под кроватью и заставлял маму сидеть с ним, пока не уснёт. Тогда он верил, что свет защищает его. Что пока горит лампа, чудовища не смогут подобраться близко. Он знал, что это неправда, но верил в это, потому что иначе было слишком страшно. Сейчас он чувствует то же самое. Он натягивает одеяло до самого подбородка, затем рывком поднимает его выше, накрываясь с головой полностью укрываясь от внешнего мира. Ткань пахнет старой пылью и дешёвым стиральным порошком, и этот запах кажется ему успокаивающим. Он лежит неподвижно, прислушиваясь к звукам за стеной. В коридоре тихо. Слышно, как где-то вдалеке лает собака и как ветер шевелит листву за окном. Ему пять лет. Он в своей старой комнате с обоями в цветочек. Мама сидит рядом на краю кровати, гладит по голове и шепчет, что всё будет хорошо. Что монстров не существует. Что он в безопасности. И когда она уйдёт, оставляя включённый ночник, уже будет совсем не страшно. По крайней мере, ему так хочется в это верить.