S-Classное блядство

      Серебряная краска пахнет миндалём и химическим растворителем. Феликс сидит на полу ванной в два часа ночи, скрестив ноги, и втирает состав в кончики волос. Зеркало заляпано. На кафеле — три пустых тюбика и открытая банка тоника, который он, судя по всему, опрокинет локтем минут через пять.       Телефон на краю раковины орёт Rina Sawayama. Феликс подпевает, попадая в ноты, и разглядывает себя в отражении — волосы теперь цвета расплавленного серебра, и это, блять, прекрасно. — Ты похож на единорога, которого трахнула молния.       Феликс даже не оборачивается. Голос Хёнджина вплывает в ванную вместе со сквозняком из прихожей. Хлопает входная дверь. Шаги. Шуршание пакета. — Я тебя не звал. — А мне приглашения и не требуется. Разница.       Хёнджин заваливается в дверной проём ванной. Чёрное пальто нараспашку, шарф съехал набок. В одной руке бутылка шампанского, в другой две банки энергетика. Ставит бутылку на стиральную машину и оглядывает поле боя. — Ты убил кого-то этими тюбиками? — Свою прошлую версию.       Феликс наконец оборачивается. У него серебряные разводы на лбу и переносице. Выглядит как воин какого-то вымершего племени, если бы это племя одевалось в модных бутиках. — Красиво, — говорит Хёнджин без тени насмешки. — Серьёзно. Как будто тебя окунули в звёздную пыль. — Ты пьян? — Я трезв, к сожалению. Но у меня шампанское. — К сожалению? — Трезвым сложнее оправдывать наши решения.       Феликс смеётся резко, коротко. Вытирает руки о полотенце, которое давно пора выбросить. Идёт на кухню, по пути стягивая с себя футболку в серебряных пятнах. Хёнджин за ним. Квартира большая — сорок шагов от ванной до кухни, ещё тридцать до гостиной. Везде вещи. Везде какой-то художественный беспорядок, который Феликс называет «организованным хаосом», а уборщица — «увольнением».       Хёнджин достаёт два бокала. Он принёс их с собой. Достаёт из внутреннего кармана, завёрнутые в бумажную салфетку. — Ты носишь с собой бокалы для шампанского? — Я ношу с собой стандарты.       Пробка вылетает с глухим хлопком. Пена переливается через край, на паркет падает несколько капель. Феликс не вытирает. Смотрит на лужицу, потом на Хёнджина. — Это паркет девятнадцатого века. — Уже двадцатого. С учётом того, что мы с ним сделали за последний год. — Справедливо.       Они садятся на диван. Вернее, Феликс садится, а Хёнджин падает — ноги на подлокотник, голова на подушку в стразах. Подушку Феликс купил в Париже. Она жутко неудобная, но «эстетика требует жертв». — Итак, — говорит Хёнджин в потолок. — План. — План, — эхом отзывается Феликс. — Наш план. — У нас нет плана. У нас есть идея и отсутствие инстинкта самосохранения. — Это и есть план.       Феликс допивает бокал залпом. Шампанское тёплое. Хёнджин явно купил его не сегодня, таскал с собой полдня. Но пузырьки ещё есть. Мелкие, колючие. — Давай проговорим ещё раз, — говорит Феликс. — Потому что мне нужно услышать это вслух, чтобы убедиться, что мы не идиоты. — Мы идиоты. — Я серьёзно. — Я тоже. — Хёнджин приподнимается на локте. Волосы упали на лицо, он убирает их резким движением. — Слушай. Мэр даёт контракт на юбилей. Триста пятьдесят миллионов вон. Это крупнейший ивент года. Все хотят этот контракт. Все. — Все — это кто? — Три агентства. «Шин-Групп», «Пак Энтертейнмент» и мы. — Мы не агентство. Мы два придурка с камерой. — Мы дуэт. Художники-перформансисты. Создатели концептуальных событий. — Два придурка с камерой и визитками. — И с визитками, — соглашается Хёнджин. — Визитки золотые. — Тиснение. — Тиснение, блять, двойное.       Они смотрят друг на друга. Феликс улыбается медленно, уголками губ. У него серебряная краска уже на ушах и на мочке левого уха — маленькая капля, похожая на серьгу. — Конкуренты предлагают скуку, — говорит Хёнджин. — Банкет, цветы, живая музыка. Классика. Безопасность. То, что мэр уже видел сто раз на ста юбилеях ста мэров. — А мы предлагаем... — Мы предлагаем незабываемое. Мы проберёмся в его особняк, устроим там эстетичный погром, снимем это на видео и преподнесём как концепт перформанса для его юбилея.       Феликс молчит. Крутит в пальцах пустой бокал. — Мы проберёмся в особняк мэра. Ночью. Устроим погром. Снимем на видео. И он даст нам контракт. — Он будет в восторге. — Он вызовет полицию. — Он вызовет полицию, но будет в восторге. — Хён. — Что? — Мы разобьём что-нибудь дорогое. — Мы разобьём что-нибудь специально. Это часть перформанса. — Это часть уголовного дела.       Хёнджин садится. Теперь они лицом к лицу. Колени почти соприкасаются. Между ними подушка в стразах и два пустых бокала. — Феликс. Ты хочешь этот контракт? — Хочу. — Ты хочешь, чтобы мы сделали что-то, о чём будут говорить? — Всегда. — Ты готов к тому, что нас, возможно, арестуют?       Феликс откидывается на спинку дивана. Смотрит на потолок, там лепнина, которую он восстановил сам, по старым фотографиям. Каждая деталь — точная копия. Он потратил три месяца. Лепнина девятнадцатого века. Двадцать первого. Какая, к чёрту, разница. — Давай, — говорит он. — Давай? — Давай сделаем это. Но учти: если нас посадят, я скажу, что ты меня загипнотизировал. — Чем? — Своим ебучим шампанским и смазливым лицом. — Лицом не гипнотизируют. — Твоим гипнотизируют. Только посмотри на себя. От одного вида кончить можно.       Хёнджин лыбится. Встаёт с дивана, идёт к сумке, которую бросил у входа. Достаёт две пары солнечных очков. Чёрные, глянцевые. Протягивает одну пару Феликсу. — Это зачем? — Для атмосферы. — На улице ночь. — Ночью тоже нужно выглядеть безупречно.       Феликс берёт очки. Надевает. Смотрит на Хёнджина через тёмные линзы. Тот уже в своих, и вместе они похожи на дуэт беглых киллеров из фильма, где бюджет на костюмы превысил бюджет на сценарий. — У тебя серебро на шее, — говорит Хёнджин. — Где? — Вот здесь. — Он касается пальцем. Прямо над ключицей. Кожа тёплая, краска холодная. Палец задерживается на секунду дольше, чем нужно для того, чтобы показать.       Феликс не двигается. — Теперь у тебя серебро на пальце, — говорит он.

***

      Улица встречает их мокрым асфальтом и запахом приближающегося дождя. Феликс кутается в пальто, чёрное, длинное, vintage Saint Laurent, найдено в Сеуле и перешито под него. Хёнджин рядом — тоже чёрное пальто, но современное, минималистичное. Выглядят так, будто едут на похороны диктатора. — Такси должно быть здесь через две минуты, — говорит Хёнджин, глядя в телефон.       Феликс поднимает воротник. Холодно. Мартовский ветер с Хангана пробирает до костей. Он смотрит на свои руки — серебряные разводы всё ещё на пальцах, краска въелась в кутикулу. — Ты нервничаешь? — спрашивает Хёнджин. — Я никогда не нервничаю. Я испытываю творческое возбуждение. — Ага. Поэтому у тебя руки дрожат. — От холода. — От возбуждения. — От холода, блять. Заткнись.       Машина подъезжает беззвучно. Чёрный седан. Водитель в кепке. Хёнджин садится вперёд, Феликс назад. На заднем сиденье мокрое пятно от чьего-то зонта. Феликс кладёт на него сумку с камерой. — Адрес? — спрашивает водитель. — Район Пхёнчхан-дон, — говорит Хёнджин. — Ближе к особнякам. Точный адрес скажу на месте.       Водитель кивает. Машина трогается. За окнами проплывает ночной Сеул — вывески, неоновый свет, пустые улицы. Красиво, как всегда. Город, который не спит, потому что ему некогда. — Помнишь наше первое дело? — говорит Феликс с заднего сиденья. — Это было не дело. Это была вечеринка. — Мы превратили вечеринку в перформанс. — Мы разлили краску в бассейне, и гости плавали в фиолетовой воде. — Это был метафорический комментарий о загрязнении океана. — Это был пиздец, за который нас чуть не засудили. — Но нас не засудили. — Потому что хозяйка вечеринки была под ЛСД и решила, что это часть программы.       Феликс смеётся. Водитель косится в зеркало заднего вида. Хёнджин делает лицо «я не знаю этого человека». Не помогает — оба выглядят как проблема. — С тех пор мы стали лучше, — говорит Феликс. — Мы стали дороже. — Это одно и то же. — Нет. Лучше — значит, мы меньше ломаем. Дороже — значит, мы ломаем более дорогие вещи. — Сегодня будем ломать дорогое. — Очень дорогое.       Машина сворачивает в тихий район. Здесь другие дома — большие, спрятанные за заборами. Фонари горят тускло, специально, чтобы не нарушать приватность. Охрана на каждом углу. — Здесь, — говорит Хёнджин водителю. — Остановите у того поворота.       Машина тормозит. Расплачиваются наличными. Хёнджин всегда платит наличными, потому что «нечего светить карту у дома мэра». Выходят. Дверцы закрываются с глухим звуком.       Особняк мэра виден через забор. Трёхэтажный, в стиле «европейский модерн, но корейский бюджет». Колонны, барельефы, сад камней. Охрана: двое у ворот и, судя по камерам, ещё минимум трое внутри периметра. — Камеры, — говорит Феликс, глядя на столб у ворот. — Четыре штуки только на фасаде. — Я знаю. — Отключены? — Две из четырёх. Третья — муляж. Четвёртая работает, но я знаю слепую зону. — Откуда ты знаешь? — У меня есть план особняка. И контакты охранной фирмы.       Феликс смотрит на него долгим взглядом. — Ты заплатил охранной фирме? — Я заплатил человеку, который работает в охранной фирме. Это другое. — Насколько другое? — Достаточно другое, чтобы он отключил камеры с двух до трёх ночи и оставил открытым окно на втором этаже. — Окно? — В ванной для гостей. Выходит на заднюю сторону. Там нет колючей проволоки.       Феликс выдыхает облачко пара. Смотрит на забор. Метра три в высоту, каменный, с коваными элементами. Перелезть можно, но сложно. — Ты предлагаешь мне лезть через забор. — Я предлагаю тебе лезть через забор в солнечных очках и с камерой за плечами. — В два часа ночи. — В два часа ночи, — подтверждает Хёнджин. — Это будет отличный кадр. Ты на заборе, луна за спиной, пальто развевается. — Луны нет. Облачно. — Тогда представь луну. Ты же художник. — Художник, бляьь, — бормочет Феликс.       Но уже идёт к забору.

***

      Забор оказывается проще, чем выглядит. Каменные выступы идут через равные промежутки, явно для эстетики, но сейчас работают как ступеньки. Феликс лезет первым, камера бьёт по спине. Хёнджин снизу смотрит, комментирует. — Левую ногу выше. — Я знаю. — Нет, не знаешь. Ты сейчас соскользнёшь. — Я не соскользну. Я занимался скалолазанием. — Когда? — В детстве. Два месяца. Потом бросил. — Отлично. У тебя два месяца скалолазания и камера за спиной. Не соскользни.       Феликс перемахивает через верх. Садится на забор, свешивает ноги на ту сторону. Смотрит вниз — там аккуратный газон и сад камней. Камни выглядят как надгробия. — Готово, — шепчет он. — Давай сюда.       Хёнджин лезет быстрее и тише. Пальто он снял, перекинул через плечо. Движения ловкие, точные. Через минуту он уже рядом, сидит верхом на заборе, поправляет рукава. — Отсюда видно окно, — говорит он. — Вон там, на втором этаже. Свет не горит. — Отлично. Ванная для гостей? — Да. Через неё — в коридор. По коридору — в главный холл. Там антикварная ваза. Династия Чосон. Подарок от китайского посла. — Сколько? — Что «сколько»? — Сколько стоит. — Двести миллионов вон. Может, больше.       Феликс кивает медленно. Двести миллионов. Примерно столько они надеются получить за контракт. — Слезаем, — говорит Феликс.       Спрыгивают в сад почти одновременно. Приземление мягкое — газон хорошо поливают. Ботинки немного промокают. Хёнджин отряхивает пальто, надевает обратно. — Ты помнишь план? — спрашивает он. — Проникаем, находим вазу, ставим камеру, устраиваем дымовую завесу, танцуем вокруг вазы, создаём кадры для концепта. — А потом? — Потом уходим. Красиво. — Красиво и тихо. — Красиво и тихо, — повторяет Феликс. — Как всегда. — Как всегда, блять.       Окно на втором этаже действительно открыто. Узкая створка, но им хватает. Хёнджин подсаживает Феликса, тот цепляется за подоконник, подтягивается. Камера бьёт по спине. Ремень врезается в плечо. Но он залезает.       Ванная комната. Мрамор. Позолота на кранах. Полотенца сложены в форме лебедей. Феликс замирает на секунду — лебеди. Блять. Серьёзно? У мэра лебеди из полотенец? — Что там? — шипит Хёнджин снизу. — Ты не поверишь. — Что? — Лебеди. — Какие, нахуй, лебеди? — Из полотенец. Два.       Пауза. Хёнджин снизу смеётся тихо, коротко, почти беззвучно. — Залезай давай, — говорит Феликс. — Полюбуешься.       Хёнджин залезает быстрее — он выше, ему не нужно подтягиваться. Через минуту они оба стоят в ванной. Два лебедя из полотенец. Три вида мыла. Орхидея в горшке. — У него орхидея в ванной, — говорит Хёнджин. — У него лебеди из полотенец, Хёнджин. Орхидея — это нормально. — Это ненормально. Это ванная комната. Здесь люди моются. Зачем здесь орхидея? — Для атмосферы. — Это растение. Ему нужен свет. В ванной нет окон. — Есть маленькое. То, через которое мы залезли. — Этого недостаточно. Эта орхидея умрёт через месяц. — Мы здесь не для того, чтобы спасать орхидеи. — Я просто говорю.       Феликс открывает дверь ванной. Коридор. Длинный, с ковровой дорожкой. Картины на стенах, пейзажи, явно подлинники. Мягкий свет ночных ламп. Тишина такая, в которой слышно собственное дыхание. — Главный холл внизу, — шепчет Хёнджин. — По лестнице направо. — А сигнализация? — Отключена. Тот парень из охраны. — И ты ему доверяешь? — Я ему заплатил. — Это не значит, что он не сдаст нас. — Это значит, что он сдаст нас чуть позже.       Спускаются по лестнице. Ступени из мрамора, перила с резьбой. Феликс ведёт рукой по дереву — настоящее красное дерево. Не шпон. Дерево. В Корее такое стоит как крыло самолёта. — Ты чувствуешь? — говорит он. — Что? — Мы в доме, где каждая деталь стоит больше, чем наша квартплата за год. — И мы собираемся это разбить. — Мы собираемся это превратить в искусство. — Звучит как оправдание. — Это и есть оправдание. У искусства всегда есть оправдание.       Главный холл открывается перед ними — огромное пространство с высотой потолка метра четыре. Люстра. Конечно, люстра. Хрусталь, многоярусная. Пол — мраморная плитка, чёрно-белый шахматный узор. И в центре, на постаменте, ваза.       Феликс останавливается.       Она прекрасна.       Высотой примерно по пояс. Серебристо-голубая глазурь. Изогнутые линии — драконы, или цветы, или языки пламени. Династия Чосон, если верить Хёнджину. Но Феликсу всё равно, какая династия. Он видит цвет, форму, линию, и внутри что-то отзывается. Это как встретить кого-то красивого на улице. На секунду забываешь, как дышать. — Вау, — выдыхает он. — Вау, — соглашается Хёнджин. — Я думал, она меньше. — Я думал, она дешевле. — Она не дешевле. Она древняя. Подарок китайского посла в девяносто втором. — Откуда ты знаешь? — План особняка, помнишь? Там была опись имущества. Эта ваза застрахована на триста миллионов. — Триста. — Триста ёбанных миллионов.       Они смотрят на вазу. Ваза, разумеется, молчит. Возвышается на постаменте как молчаливый упрёк их финансовому положению. — Мы не можем её разбить, — говорит Феликс. — Нет, можем. — Это триста миллионов. — Это триста миллионов, застрахованные. Мэр получит страховку. — Это уголовное дело. — Мы не будем её разбивать. Мы будем устраивать перформанс вокруг неё. Она — центр композиции. — А если она упадёт? — Не упадёт. — А если?       Хёнджин молчит. Смотрит на Феликса долгим, изучающим взглядом. — Тогда мы скажем, что так и было задумано. — Разбитая ваза? — Метафора хрупкости власти и преходящести материальных ценностей. — Ты придумал это сейчас? — Я придумал это две секунды назад, пока ты паниковал.       Феликс выдыхает. Расстёгивает сумку, достаёт камеру. Sony, профессиональная, с дополнительным объективом. Его гордость, его инструмент, его святыня. Протирает линзу краем пальто. — Ставим здесь, — говорит он. — Штатив. Захватывает вазу и часть холла. — Дым? — Дым. У тебя шашки?       Хёнджин лезет в карман пальто. Достаёт две дымовые шашки. Маленькие, компактные. Театральный реквизит, безопасный дым, не оставляет следов, рассеивается за десять минут. — Синий и розовый, — говорит он. — Выбирай. — Оба. — Смешиваются в фиолетовый. — Знаю. Это будет красивое гендер пати. — Это будет ебучее месиво цвета. — Пусть будет так.       Ставят камеру. Феликс колдует над фокусом, настройками. Хёнджин ходит кругами вокруг вазы, разминает плечи, разогревает мышцы. Как перед танцем. Потому что это и будет танец. Они танцоры, в конце концов. Среди прочего. Танцоры, художники, перформансисты, два идиота с камерой. — Готово, — говорит Феликс. — Запись пошла. — Тогда начинаем.       Хёнджин зажигает дымовые шашки и бросает их в разные углы холла. Шипение. Первые струйки дыма, синяя влево, розовая вправо. Они ползут по мраморному полу, огибают постамент, поднимаются к люстре.       И они начинают танцевать.       Это импровизация. Феликс двигается первым: медленный поворот вокруг вазы, рука тянется к её контуру, но не касается. Ни в коем случае не касается. Хёнджин отвечает — резкое движение, контрастное. Его тело режет пространство под острыми углами, в то время как Феликс обтекает вазу, как вода.       Дым сгущается. Синий и розовый встречаются у потолка, смешиваются, рождают лиловый. Свет люстры преломляется в дыму, и всё пространство становится похоже на подводный дворец. Или на сон. Или на картину, которую ещё не написали.       Феликс смеётся. Не может удержаться. Это слишком красиво. Слишком абсурдно. Они в особняке мэра, в два часа ночи, танцуют в дыму вокруг вазы династии Чосон, и камера записывает это, и завтра они покажут запись мэру, и он либо даст им контракт, либо посадит в тюрьму, и оба варианта кажутся одинаково возможными и одинаково прекрасными. — Красиво, да? — кричит он Хёнджину сквозь музыку в голове. — Охуенно! — кричит Хёнджин в ответ.       И в этот момент всё идёт по пизде.       Феликс до сих пор не уверен, как это произошло. Он делает шаг назад, широкий, танцевальный. Левый локоть уходит в сторону. И встречает стойку штатива.       Камера покачивается.       Этого достаточно. Феликс бросается ловить её инстинктивно, как ловят падающую вазу, и поскальзывается на лужице конденсата от дыма. Мрамор мокрый, гладкий, как каток. Нога уходит вперёд, тело — назад. Время замедляется. Он видит: своё отражение в начищенном полу. Серебряные волосы. Дым. Камера всё ещё падает.       А потом Хёнджин.       Хёнджин кидается к нему — то ли поймать, то ли удержать. Но его нога тоже скользит. Они врезаются друг в друга, хватаются за воздух, за одежду. Хёнджин хватается за его рукав. Феликс хватается за его плечо. И вместе, сплетённые в один спотыкающийся организм, они падают прямо на постамент.       Ваза покачивается.       Они видят это одновременно: ваза качается, как пьяный гость на свадьбе. Секунду — две — три. Очень долго для того, чтобы понять, что сейчас произойдёт. Очень мало для того, чтобы что-то сделать. — Бля, — говорит Хёнджин. Просто. Устало. Как человек, который смотрит прогноз погоды и видит дождь на выходные.       Ваза падает.       Звук глухого удара, потом треск, потом осколки. Много осколков. Они разлетаются по мраморному полу, скользят в дыму, исчезают в лиловой пелене. Постамент пуст. На его месте только россыпь фарфора, острые края, пыль столетий.       Тишина. Дым всё ещё клубится, но они уже не танцуют. Лежат на полу. Рядом друг с другом. Мокрые. В осколках. — Мы разбили вазу, — говорит Феликс. Очевидное. Идиотское. Но нужно было сказать это вслух, чтобы поверить. — Мы разбили вазу, — подтверждает Хёнджин. — Триста миллионов. — Триста. — Блять. — Это жопа.       И тут Феликс начинает смеяться. Это не нервный смех. Это искренне. Потому что абсурдность произошедшего накрывает его с головой — они забрались в дом к мэру, устроили дымовую вечеринку, танцевали и разбили антикварную вазу ценой в их будущий контракт. Это настолько глупо, настолько в их стиле, что не смеяться невозможно.       Хёнджин смотрит на него секунду. Потом тоже смеётся, сначала тихо, потом громче. Они лежат на мраморном полу особняка, в дыму, среди осколков, и ржут как кони. — Нахуй, — говорит Хёнджин сквозь смех. — Нахуй всё. — Полностью, — соглашается Феликс. — Нахуй. Полностью.       А потом включается сигнализация.       Вой сирены, пронзительный, режущий уши. Где-то над головой. Потом щелчок, и с потолка начинает литься вода. Система пожаротушения. Дым датчики приняли за огонь. — Ты издеваешься, — говорит Феликс. Это не вопрос.       Вода льётся потоками. Холодная. Их пальто намокают мгновенно, тяжёлая ткань, теперь как панцирь. Дым смешивается с водой, превращается в мокрую взвесь. Осколки вазы плывут по мрамору. — Камера! — орёт Феликс и бросается к штативу.       Камера мокрая. Объектив в каплях. Он выключает запись, прижимает камеру к груди, как младенца. Хёнджин уже на ногах — скользит, балансирует, как сёрфер на доске. — Нам нужно уходить. — Вода! — Феликс показывает на потолок. — Там система! — Я вижу систему. Нам нужно уходить. Сейчас. — А ваза? — Что «ваза»? Нам что теперь обосраться? — Я хочу... — Феликс не договаривает. Потому что не знает, чего хочет. Чтобы этого не было? Поздно. Чтобы это было по-другому? Как? Это их стиль: прийти, устроить хаос, разбить самое дорогое. Они буквально сделали то, что планировали. Просто не так. Не специально. — Уходим, — Хёнджин хватает его за мокрый рукав. — Живо.       Они бегут через холл. Вернее, пытаются бежать. Мраморный пол теперь каток, а они как коровы на льду. Вода сверху, вода под ногами. Ботинки скользят. Феликс врезается в стену. Хёнджин спотыкается о постамент. Осколки хрустят под подошвами. — Стой! — Феликс останавливается, оглядывается. — Мы не можем просто уйти. — Почему? — Потому что здесь наши отпечатки. Наши следы. Всё. — Мы в перчатках. — А потом смотрит на руки Феликса. Хёнджин закрывает глаза. Считает до трёх. Открывает. — Ты снял перчатки. — Мне нужно было настраивать фокус. В перчатках неудобно. — Ты снял перчатки в доме мэра. Где мы совершаем незаконное проникновение. И разбили вазу за триста миллионов. И оставил отпечатки. — Ну.. — Гну. — соглашается Хёнджин.       Вода всё льётся. Сирена орёт. И сквозь этот шум Феликс слышит ещё один звук — шаги. Много шагов бегут к ним или, точнее, за ними. — Охрана, — говорит он. — Да, блять, охрана. Конечно, охрана. Потому что сигнализация.       Из коридора выбегают трое. В форме. Дубинки. Оружие, судя по кобурам. Охрана особняка мэра — не дешёвая, у них реальная подготовка. Замирают при виде картины: два мокрых парня в пальто стоят посреди затопленного холла. Дым, вода, осколки. Пустой постамент. — Стоять! — кричит первый. Голос командный, но растерянный. Они явно не к такому готовились. В инструкции был пункт «ограбление». Возможно, «террористы». Но не «два мокрых парня в плащах». — Мы стоим, — говорит Хёнджин. Поднимает руки. — Мы абсолютно стоим. — Руки за голову! — Они уже за головой. — Выше! — Выше некуда.       Феликс просто стоит. Камера прижата к груди. Вода капает с волос на лоб. Серебряная краска потекла, и теперь по щекам бегут серебряные дорожки. Наверное, красиво. Если не думать о контексте.       А потом в холл входит мэр.       Он в пижаме. Синий шёлк. Вышивка драконов. Халат наброшен на плечи, волосы встрёпаны. Явно спал. Явно разбужен. Явно не в восторге.       За ним — ещё двое: начальник охраны и полицейский в форме. Полицейский замирает в дверях, смотрит на сцену. Потом на Феликса и Хёнджина. Потом снова на сцену. — Опять вы, — говорит он.       Голос усталый. Очень. — Добрый вечер, офицер Ким, — говорит Хёнджин, не опуская рук. — Какая встреча. — Третий раз за год. — Второй. Третий ещё не случился. — Он случился сейчас. Это третий.       Мэр переводит взгляд с полицейского на мокрых парней. — Вы знакомы? — Это Ли Феликс и Хван Хёнджин, — говорит офицер Ким тоном, которым зачитывают приговор. — Художники. Перформансисты. Идиоты. Выбирайте любое, господин мэр. — Все три, — говорит Хёнджин. — Можно совмещать.       Мэр смотрит на них. Потом на пустой постамент. Потом на осколки, плавающие в воде. У него лицо человека, который проснулся в ночь перед важным совещанием и обнаружил, что его дом превратился в аквапарк. — Это была ваза, — говорит он. Голос ровный. Спокойный. Очень спокойный для ситуации. — Династия Чосон. Подарок китайского посла. — Мы знаем, — говорит Феликс. — Мы извиняемся. — Вы извиняетесь. — Искренне. Это был несчастный случай. — Вы проникли в мой дом. Ночью. Устроили... — он оглядывает холл, — дымовую завесу. Танцевали. Разбили антикварную вазу. И теперь вы извиняетесь. — Мы хорошо воспитаны.       Мэр кивает медленно. Трёт переносицу. Переводит взгляд на офицера Кима. — Ким, вы сказали, это третий раз? — Да, господин мэр. — Что было в первый? — Галерея «Сансу». Они залили пол чёрной краской и ходили по ней, оставляя белые следы муки. Перформанс «Путь». Охрана вызвала полицию. Галерея отказалась от претензий, потому что посетителям понравилось. — А во второй? — Вечеринка в «Хилтоне». Они запустили в бассейн триста золотых рыбок и читали стихи. Гости были в восторге. Администрация — нет. Но дело быстро замяли. Остальные их побуждения более мелкие, мы даже не рассматриваем уже. Претензий у администрации не бывало.       Мэр снова смотрит на вазу. На пустой постамент. — Здесь претензии будут. — Разумеется, — соглашается Хёнджин. — Мы полностью готовы возместить. — Ваза стоит триста миллионов вон. — Мы знаем. У вас страховка. — Страховка не покрывает преднамеренную порчу. — Это не было преднамеренным. Это был несчастный случай во время художественного перформанса. Страховка покрывает несчастные случаи.       Мэр молчит. Смотрит на Хёнджина долгим, изучающим взглядом. Хёнджин выдерживает. Руки всё ещё за головой. — Зачем? — спрашивает мэр. — Зачем вы это сделали? — Мы хотели показать вам концепт. — Концепт чего? — Перформанса для вашего юбилея.       В холле становится тихо. Ну, относительно — вода всё ещё льётся с потолка, но сирена наконец замолкает. Охрана переглядывается. Офицер Ким трёт лицо рукой. Мэр стоит, скрестив руки на груди. Драконы на пижаме мокнут. — Концепт для моего юбилея, — повторяет он. — Да. Тема: хрупкость богатства и преходящесть материальных ценностей. — Вы разбили мою вазу. — Мы создали метафору. — Метафору разбитой вазы? — Метафору того, что никакая ценность не вечна, и настоящий смысл — в моменте.       Феликс смотрит на Хёнджина с искренним восхищением. Парень стоит под струями воды, в мокром пальто, с руками за головой, и продаёт концепт на триста миллионов. Продаёт мэру, чью вазу они только что разбили. Это даже не наглость. Это искусство. — Расскажите подробнее, — говорит мэр.       И тут происходит то, что Хёнджин позже назовёт «моментом истины», а Феликс — «ебучей магией». Хёнджин медленно опускает руки. Делает шаг вперёд, прямо по осколкам и воде. Его лицо меняется. Плечи расправляются. Голос становится другим; глубже, с аристократической растяжкой. Тот голос, который появляется у него, когда он говорит об искусстве. Когда он забывает притворяться циником и становится тем, кем на самом деле является: человеком, который может увидеть красоту в разбитой вазе. — Инсталляция, которую вы наблюдаете, — говорит он, и каждое слово ложится как нота, — исследует фундаментальную дихотомию между материальным обладанием и эфемерной природой эстетического опыта. Ваза — артефакт, воплощающий столетия традиции, мастерства, культурного наследия. В своём целом состоянии она функционирует как объект статуса, как маркер положения в социальной иерархии. Но в разрушении она обретает новое значение.       Он поднимает с пола мокрый осколок. Держит его на ладони. Вода капает с пальцев. — Осколок более честен, чем целое. Целое скрывает свою хрупкость за иллюзией постоянства. Осколок признаёт свою уязвимость и через неё обретает силу. Это и есть то, что мы предлагаем для вашего юбилея, господин мэр. Не просто празднование. Не банкет. А момент, когда гости увидят красоту в уязвимости. Когда богатство будет не просто демонстрироваться, но переосмысляться.       Мэр слушает. Молчит. Смотрит на осколок в руке Хёнджина.       Феликс понимает: его выход. Он делает шаг вперёд. Его очередь. Его голос выше, но такой же аристократичный. Они оба из хороших семей, в конце концов. Они оба учились говорить красиво раньше, чем научились ругаться матом. Просто предпочитают ругаться. Но сейчас — момент для красоты. — Разрушение, — говорит Феликс, — не является отрицанием созидания. Это другая форма созидания. Мы предлагаем Вашему юбилею не просто праздник. Мы предлагаем трансформацию. Гости придут в Ваш дом не для того, чтобы восхищаться тем, что у Вас есть. Они придут, чтобы увидеть, как то, что у Вас есть, превращается в то, что останется с ними навсегда.       Он проходит по воде. Медленно. Каждый шаг как элемент танца. Разбрасывает чешую с его пальто от рыб, с ботинок. Но сейчас это выглядит так, будто он разбрасывает звёзды.       Они встречаются в центре холла, у пустого постамента. Стоят рядом. Мокрые. Серебряные. Прекрасные. Смотрят на мэра. — Мы не просто организаторы мероприятий, — говорит Хёнджин. — Мы — создатели моментов. Незабываемых. Единственных. Тех, о которых будут говорить через десять лет. — Через двадцать, — поправляет Феликс. — Через пятьдесят. — Через столетие. — Ваш юбилей станет тем событием, которое войдёт в историю Сеула. Не как «юбилей мэра». Как «та самая ночь, когда богатство обрело смысл».       Они кланяются. Одновременно. Синхронно. Глубокий, театральный поклон. Вода стекает с их пальто на мрамор. Чешуя плавает у их ног.       Тишина. Долгая. Мэр смотрит на них. Охранники смотрят. Офицер Ким смотрит. Потом мэр поворачивается к офицеру Киму: — Ким, вы сказали, они делают это постоянно? — Да. — И их не сажают? — Пока нет. У них хорошие адвокаты. — Только и всего? — Ещё страховка и связи.       Мэр вздыхает. Трет переносицу. Потом смотрит на мокрый потолок, на лужи на мраморе, на пустой постамент. На них. — Идите за мной, — говорит он.

***

      Кабинет мэра на втором этаже, дальше по коридору. Дубовые панели, камин, кожаные кресла. Всё как в дораме про политику. Но мэр в мокрой пижаме с драконами портит атмосферу. Он садится за стол, не переодеваясь. Жестом показывает — садитесь.       Феликс и Хёнджин садятся в кресла напротив. Мокрые пальто оставляют следы на коже. Камера всё ещё у Феликса на коленях. Он проверяет: вроде работает. Вроде не пострадала. Маленькая победа. — Я хочу увидеть запись, — говорит мэр.       Феликс переглядывается с Хёнджином. Кивает. Включает камеру, перематывает назад. Экран маленький, но видно: дым, танец, ваза. Падение. Всё записалось. До самого конца.       Мэр смотрит внимательно. Без эмоций. Перематывает назад. Смотрит ещё раз. На третий раз ставит паузу; кадр, где они вдвоём в дыму, и ваза ещё цела, и свет люстры преломляется через лиловую пелену, и композиция кадра как чистая живопись. — Это красиво, — говорит мэр. — По-настоящему. — Спасибо, — говорит Хёнджин. — Но ваза разбита. — Ваза стала частью перформанса. Её разрушение — кульминация. — Её разрушение — убыток в триста миллионов. — Застрахованный убыток. — Вы так уверены, что страховка покроет? — Мы знаем вашу страховую компанию. У нас с ними... опыт.       Мэр поднимает бровь. Хёнджин не уточняет. Феликс знает, что это значит: они уже разбивали застрахованные вещи. Не специально. Просто так выходило. Их перформансы имели свойство заканчиваться разрушением. И страховая компания привыкла. — Контракт на юбилей, — говорит мэр. — Что вы предлагаете конкретно? — Полная концепция, — говорит Хёнджин. — Мы оформим особняк в стилистике сегодняшней ночи, но контролируемо. Дым-машины, а не шашки. Хореография, а не импровизация. Вода декоративная, а не из пожарной системы. — И разбитая ваза? — Реконструкция. Стеклянная копия. Мы разобьём её в финале. — Это символизм? — уточняет мэр. — Символизм. Отказ от старого. Вступление в новое.       Мэр откидывается в кресле. Смотрит на них, на двоих мокрых идиотов в его кабинете. На серебряные разводы на лице Феликса. На спокойное выражение лица Хёнджина. На камеру. — Знаете, — говорит он задумчиво, — все остальные предлагают мне банкеты. Оркестры. Цветочные композиции. Скука. Пять лет подряд я хожу на скучные мероприятия и делаю вид, что мне весело. А вы врываетесь в мой дом, разбиваете вазу и рассказываете мне о хрупкости бытия. — Мы предлагаем альтернативу, — говорит Феликс. — Вы предлагаете безумие. — Безумие и альтернативу.       Мэр внезапно улыбается. Устало, но искренне. — Мне нравится. У меня никогда не было такого юбилея.       Он достаёт из ящика стола папку. Открывает. Контракт. Уже подготовленный — видимо, для кого-то из конкурентов. Но сейчас он лежит на столе перед ними. — Стоимость контракта триста пятьдесят миллионов вон, — говорит мэр. — Ваша работа — организовать юбилей через две недели. Если испортите — неустойка. — Мы не испортим, — говорит Хёнджин. — Я знаю. Вы никогда не портите. Вы только разрушаете. — Это наша специализация.       Мэр протягивает ручку. Хёнджин берёт её. Подносит к бумаге. И тут Феликс кладёт свою ладонь на его руку. Хёнджин замирает. Смотрит на Феликса. Тот смотрит на него.       Пауза. Длинная. Между ними целый диалог, который не нуждается в словах. Мы правда это делаем? Да. Мы правда получили контракт? Да. Мы разбили вазу за триста миллионов и получили контракт на триста пятьдесят. Фартит сегодня. — Подписывай, — говорит Феликс. — Подписываю.       Ручка скрипит по бумаге.

***

      Машина. Чёрный седан. Тот же водитель — Хёнджин вызвал его через приложение, пока они шли к выходу. У ворот их уже не держали. Мэр сам проводил до дверей, в мокрой пижаме, босиком. Сказал: «Буду ждать концепт в среду». Потом добавил: «И почините мою пожарную систему». А напоследок: «И пришлите мне ту запись, она красивая».       Они сидят на заднем сиденье. Пальто сняты, брошены в ноги. Феликс в одной белой рубашке, что теперь стала прозрачной. Хёнджин в водолазке. Оба мокрые, уставшие, счастливые.       Феликс держит камеру на коленях. Перематывает запись. Останавливает на кадре, где ваза ещё цела. Они в дыму. Красиво. Правда красиво. — Мы разбили вазу за триста миллионов, — говорит он. — И получили контракт на триста пятьдесят, — отзывается Хёнджин. — Это бизнес.       Хёнджин поворачивает голову. Смотрит на Феликса долго, спокойно. У него ресницы всё ещё мокрые. На щеке царапина от осколка. Не глубокая. Заживёт. — Нет, — говорит он. — Это искусство.       Феликс улыбается. Откидывает голову на подголовник. Смотрит в потолок машины. Там след от чьей-то сигареты. Машина побитая. Но им плевать. — Знаешь, что самое смешное? — говорит он. — Что? — Ваза была поддельная.       Хёнджин замирает. — В смысле? — В прямом. Я видел такую же на блошином рынке в Инсадоне три года назад. Стоила двести тысяч вон. Династия Чосон, настоящая, стоила бы триста миллионов, но настоящих единицы. Эта была реплика. Хорошая, но реплика. — И ты молчал? — А какой смысл? Мэр верит, что она настоящая. Страховая верит. Все верят. Реальность — это то, во что верят люди.       Хёнджин смотрит на него. Потом смеётся коротко, резко, почти лаем. — То есть мы разбили подделку за двести тысяч? — И получили контракт на триста пятьдесят миллионов. — Это бизнес. — Нет, — Феликс улыбается ещё шире. — Это, блять, искусство. Особого класса.       Машина уезжает в ночной Сеул. Светофоры, вывески, мокрый асфальт. Город, который не спит, потому что ему некогда. Два человека на заднем сиденье, мокрые, уставшие, счастливые. Камера с записью. Контракт в сумке. Впереди ещё две недели безумной подготовки. А пока только ночь, что уступает рассвету.