Пока море помнит

Что мертво, умереть не может Первое письмо пришло в день, когда море было почти черным. Не серым, каким оно бывало перед дождем, не зеленым, каким поднималось у скал во время прилива, а именно черным: тяжелым, глухим, бездонным, будто под водой кто-то медленно ворочал огромные камни. Волны били в берег не с яростью, а с упрямством. Раз за разом. Без крика. Без спешки. Как будто море заранее знало: все, что стоит на земле, однажды все равно будет смыто. Мальчику было пять. Может быть, еще четыре… она сама иногда путалась в счёте, потому что на островах годы не всегда держались за числа. Их считали по зимам, штормам, улову, болезням, по тому, когда ребенок впервые перестал бояться воды, когда научился держать нож, когда начал узнавать по ветру, будет ли дождь. Но если бы кто-нибудь из столицы спросил, она сказала бы: пять. Достаточно большой, чтобы помнить. Достаточно маленький, чтобы еще можно было надеяться: не все, что случится, останется в нем навсегда. Он играл у воды. Босой, тонкий, в старой шерстяной куртке, с коленями, испачканными водорослями и сажей. Ветер трепал его волосы: светлые, почти серебряные, слишком мягкие для островного ребёнка. В пасмурные дни они впитывали серость неба и казались тусклее, но стоило солнцу прорезать облака и в них вспыхивало то, что нельзя было спрятать от людей, знающих драконью кровь. Она ненавидела этот свет. И любила его так сильно, что иногда боялась собственных рук. - Рейгар! - крикнул старик с причала, еще не зная, что это имя скоро станет запрещенным в ее доме. Мальчик не обернулся. Он пытался бросить плоский камень так, чтобы тот прыгнул по воде. Камень ушел сразу, жалко, без единого скачка. Мальчик нахмурился, как будто море лично его оскорбило. - Не так, - сказала она, выходя на порог. Он повернулся к ней. - Оно не хочет - Камень не спрашивает море, чего оно хочет. Просто бросай ниже. Он попробовал снова. На этот раз камень скользнул по поверхности один раз, потом еще, и исчез в черной воде. Мальчик радостно вскрикнул. - Видела? - Видела - Два раза! - Три, если считать, как он утонул, - он нахмурился. - Это не считается - У нас считается все, что забирает море Он засмеялся, не понимая до конца, но радуясь ее голосу. Ему нравилось, когда она говорила как старые женщины с островов: коротко, жестко, будто каждое слово сперва нужно было вытащить и промыть от соли. Ему нравилось быть ее сыном. Не сыном писем. Не сыном крови, которую чужие люди однажды могли счесть важнее материнского тела. Ее сыном. Сыном этого ветра, этих мокрых камней, этой низкой двери, в которую взрослому мужчине приходилось входить, склоняя голову. Он еще не знал, что бывают дома, где двери выше людей. Старик принес письмо к полудню. Не вошёл. Остановился у порога, как останавливаются те, кто приносит дурную весть и хочет оставить ее в чужих руках как можно быстрее. Восковая печать была красной. Дракон на ней расплылся от сырости, но все равно смотрел достаточно нагло, чтобы она сразу поняла, откуда письмо. Мальчик потянулся посмотреть. Она перехватила его руку. - Иди к Харрасу, помоги ему с сетями - Я еще совсем маленький, – заявил он, топнув ножкой - Для безделья нет - А письмо? - Не твое, - он хотел возразить, но увидел лицо матери и не стал. Только бросил взгляд на красную печать… любопытный, настороженный, ещё совсем детский, и выбежал во двор Она дождалась, пока шаги стихнут и только потом сломала печать Почерк был чужой, ровный, придворный. Не рука Бейлона. Конечно же, не его. Такие мужчины не пишут сами женщинам, которых однажды оставили на краю моря с ребенком и опасностью в волосах этого ребенка. Но письмо было от его имени… Принц Бейлон Таргариен выражал желание. Принц Бейлон Таргариен признавал кровь. Принц Бейлон Таргариен считал необходимым, чтобы мальчик, рожденный от него вне брака, получил воспитание, достойное своего происхождения. При дворе. Под надзором. Среди своей крови Своей Она прочитала это слово дважды Потом рассмеялась Смех вышел сухим, коротким, как треск старой доски. За окном море ударило в скалы. Она положила письмо на стол, взяла нож для рыбы и прижала им пергамент, чтобы ветер из щели не унес его в очаг Среди своей крови… ему не было дело до «своей крови» все эти годы, а теперь он решил вспомнить! Она посмотрела на свои руки: обветренные, сильные, с маленькими порезами у ногтей. Эти руки держали мальчика, когда он впервые закричал. Эти руки стирали кровь с ее бедер. Эти руки прижимали его к груди, когда у него был жар, и он бредил, зовя не отца, которого никогда не знал, а море, потому что всю жизнь слышал его за стеной Вечером дом стал тише, чем обычно Не потому что море успокоилось, море никогда не успокаивалось по-настоящему, только меняло способ говорить с берегом. Но внутри, у очага, тишина была другой: настороженной, тесной, будто письмо с красной печатью все еще лежало на столе, даже если его не касались. Дракон на воске, расплывшийся от сырости, смотрел в комнату маленьким уродливым глазом. Она не убрала письмо сразу… сама не знала почему Может быть, хотела еще раз убедиться, что слова в нем настоящие. Что Бейлон, почти такой же далекий для ее жизни, как умерший, все же протянул руку через море, не к ней, не к памяти о той ночи, не к женщине, оставленной с ребенком и чужими глазами этого ребенка, а к мальчику. К крови. К тому, что мужчины умели признавать, когда им становилось нужно Мальчик сидел у очага на корточках и пытался починить свою маленькую деревянную лодку Он вырезал ее сам из обломка выброшенной на берег доски, и оттого лодка была кривая, с одним боком выше другого и слишком тяжелым носом. Она плохо держалась на воде, но мальчик любил ее упрямо, как любят вещи, сделанные собственными руками. Теперь он пытался привязать к ней новый парус из старого куска ткани, хмурился, высовывал язык от сосредоточенности и время от времени поглядывал на письмо - Это от него? - спросил мальчик наконец. Она стояла у стола спиной к очагу. - От кого? - От человека из столицы, которого ты так боишься Слова прозвучали осторожно. Он не сказал «отца». Он никогда не называл Бейлона отцом, потому что отец не может быть почерком на чужом пергаменте, чужой печатью, чужим желанием, пришедшим слишком поздно - Да, - ответила она Он посмотрел на лодку в руках - Он хочет приехать? Она молчала чуть дольше, чем следовало - Он хочет, чтобы ты уехал Мальчик поднял голову В огне вспыхнула смолистая щепка, и на миг его глаза стали почти лиловыми. Не серыми, не синими, не островными. Драконьими. Она отвернулась первой, будто от света, который нельзя долго выдерживать. - Куда? - В столицу - Зачем? - Потому что там люди любят думать, что все, до чего они могут дотянуться, принадлежит им Он нахмурился, не до конца поняв, но почувствовав, что ответ не про дорогу - Я не хочу - Я знаю - Ты меня не отдашь? Вопрос был простой. Так просто спрашивают только дети, еще верящие, что мать может ответить за весь мир. Она подошла к нему, присела рядом и взяла его лицо в ладони. Кожа у него была тёплая от очага, щека чуть испачкана сажей. Волосы, светлые, мягкие, падали на лоб. Слишком заметные. Слишком чужие для этих стен - Нет, - сказала она, - Не отдам. Он поверил… конечно, поверил И именно это стало первым ударом этого вечера Потом все случилось быстро. Слишком быстро для того, чтобы назвать это знамением, и слишком обыденно для того, чтобы назвать случайностью Мальчик потянулся за лодкой, которую сам же придвинул близко к огню. Маленький парус из сухой ткани задел уголек, вспыхнул мгновенно: жадно, ярко, как все, что давно ждало воздуха. Он вскрикнул не от боли, а от неожиданности. Огонь перебежал на рукав его старой шерстяной куртки, лизнул ткань, поднялся тонким живым языком. Она бросилась к нему. Стул опрокинулся. Письмо под ножом вздрогнуло от сквозняка. Море ударило в скалы за стеной так громко, будто само что-то увидело. - Рейгар! - имя сорвалось само. Позже она возненавидит себя за это. Она схватила его за руку, прижала горящий рукав к полу, сбивая пламя ладонями. Жар обжег ее пальцы сразу, резко, до слез, но она не почувствовала боли как следует. В такие мгновения тело матери становится глупым и великим: оно не думает о себе, не помнит, что своя кожа тоже может стать раной Огонь погас. В доме запахло паленой шерстью. Мальчик стоял неподвижно и не плакал Это было первое, что она запомнила: не пламя, не дым, не собственную обожженную ладонь, а то, что он не плакал. Не кричал. Не хватался за руку. Только смотрел на обугленный рукав с таким выражением, будто огонь не причинил ему боли, а задал вопрос, на который он не знал ответа Она сорвала с него куртку Наверное… слишком резко Он поморщился уже от ее движения, а не от ожога - Больно? - настойчиво спросила она Голос вышел чужим, более истеричным Он моргнул - Нет - Не лги! - Было совсем не больно! - она схватила его руку и поднесла ближе к свету очага Кожа была в саже. Горячая, грязная, испачканная черными хлопьями сгоревшей шерсти. Она провела большим пальцем по запястью, стирая копоть. Под ней должна была быть краснота. Волдыри. Сорванная кожа. Все то, что огонь оставляет после себя на человеческом теле, когда проходит по нему, пусть даже на миг Но под сажей была только кожа: целая, теплая, живая. Ни волдыря. Ни раны. Ни злой красноты. Только небольшое темное пятно копоти у локтя, которое смазалось под ее пальцем и исчезло Она замерла, мальчик начал пугаться только тогда Не огня… нет, ее лица - Я что-то сделал не так? - спросил он тихо. Она не сразу смогла ответить В очаге трещали угли. На полу лежала почерневшая куртка. Маленькая деревянная лодка обуглилась с одного края, парус сгорел почти полностью, и теперь она казалась не игрушкой, а останком после крошечного кораблекрушения. На столе все еще лежало письмо Бейлона, прижатое ножом. Красная печать блестела в свете огня, мягкая от тепла, будто дракон на ней снова оживал и издевался Она смотрела на руку сына и впервые испугалась не того, что у него серебряные волосы. Не того, что у него глаза, какие редко рождались у островных женщин. И не того, что в письме его называли кровью Таргариенов Она испугалась, что письмо право… что в нём действительно есть то, что столица однажды назовет своим и отберет - Мама? - мальчик потянул руку назад, но она удержала. Слишком крепко. Он вздрогнул. Тогда она поняла, что делает ему больно сама, в месте, где огонь не смог и отпустила сразу. Потом снова взяла его ладонь, уже мягче, почти благоговейно, и приложила к своей груди. Под его пальцами билось ее сердце слишком быстро, слишком громко. Он смотрел на нее снизу вверх, маленький, растерянный, все ещене понимающий, почему она так побледнела - Я что-то сделал не так? - повторил мальчик - Нет, - ответила она И тут же поняла: это была не вся правда Он не сделал ничего плохого... он просто родился таким. Это мир ошибся! Она притянула его к себе, крепко, почти грубо. Он уткнулся лицом ей в живот, и наконец обнял в ответ. Его рука, та самая, целая после огня, легла ей на спину. Слишком маленькая ладонь. Горячая. Невозможная. - Никому не говори, - прошептала она - О чём? - О руке. Об огне. О том, что не было больно Он отстранился и посмотрел на нее: - Почему? Она закрыла глаза и представила… потому что они назовут это чудом. Потому что они назовут это кровью. Потому что они назовут это доказательством. Потому что они придут не за мальчиком, который бросает камни в море, чинит кривую лодку, боится темноты в шторм и засыпает, держась за край ее рукава Они придут за обещанным драконом Вслух она сказала только: - Потому что огонь любит забирать то, что ему показывают, - мальчик нахмурился - Но он меня не забрал, - она смотрела на него. Долго. И в этой детской фразе вдруг услышала весь будущий ужас - Поэтому тебя захотят забрать другие Он не понял… не до конца. Но почувствовал, как она дрожит, и притих. Позже, когда он уснул, она вернулась к столу. Письмо все еще лежало под ножом. Воск у края стал мягким от тепла очага. Она взяла пергамент, прочитала снова одну строку: о крови, о праве, о будущем, достойном происхождения, и медленно поднесла письмо к огню. Бумага загорелась не сразу. Сначала почернел угол. Потом пламя пошло выше, съедая ровные придворные буквы, превращая их в дым. Красная печать расплавилась последней. Дракон на воске потерял форму, сморщился, стал просто пятном, а потом упал в пепел. Она смотрела, пока от письма не осталось ничего Потом подошла к спящему сыну: он лежал, поджав ноги, одной рукой прижимая к груди обугленную лодку. Даже во сне пальцы его не отпускали ее. Свет от очага касался его волос, и они сияли слишком ясно, слишком неосторожно, будто сами выдавали себя тем, кто еще не пришел. Она села рядом и долго смотрела, потом провела рукой по его волосам. - Нет, - сказала она тихо Не ему. Не Бейлону. Не морю. Миру! На следующее утро она пошла к старухе, которая знала, какие травы темнят шерсть, а какие волосы, и что нужно добавить в золу, чтобы цвет держался дольше даже под дождем. Вечером она покрасила ему волосы. Он сидел на табурете у очага, хмурый и обиженный. В маленькой миске густела смесь золы, темной травы и рыбьего жира. Запах был резкий, неприятный, но терпимый. На островах многие вещи пахли так, будто их следовало сначала перетерпеть, прежде чем получить пользу - Я не хочу, - захныкал он - Я знаю - Они станут грязными - Они станут темными. - Зачем? Мне они нравятся… Она не ответила сразу. Провела пальцами по его светлым волосам, разделяя пряди. Он сидел неподвижно, но плечи его были напряжены. Маленький еще. Слишком маленький, чтобы понимать письма и вес, написанных слов. Зато достаточно большой, чтобы понимать страх. - Потому что иногда светлое видно слишком далеко, - сказала она - Я не девчонка, чтобы прятаться - Прячутся не только девчонки, умные мужчины тоже прячутся, когда глупые бегут умереть красиво Мальчик глубоко задумался - А я мужчина? - Сегодня ты мальчишка, который не умеет сидеть спокойно, - усмехнулась женщина Он оскорбленно выпрямился Она начала наносить темную смесь на его волосы Под пальцами серебро исчезало. Медленно. Прядь за прядью. Будто она собственными руками гасила маленькое пламя. Мальчик морщился, но терпел, только иногда шмыгал носом. Когда все было закончено, она повернула его лицом к маленькому мутному зеркалу. Он долго смотрел. - Я странный - Ты живой - Я похож на Харраса - Харрас был бы польщён - У него нос больше, - она рассмеялась Мальчик осторожно потрогал темные волосы. - А если дождь? - Будешь носить капюшон - Всегда? - Пока это необходимо, нужно спрятать тебя, - он посмотрел на нее через зеркало - А имя? Имя стояло между ними густой смолой, хотя она старалась не произносить его при нем. Рейгар Драконье имя. Красивое, чужое и слишком королевское для этого дома. Имя, которым столица уже тянулась к нему. - Рейгара нет, - сказала она. Он моргнул - А кто есть? Она положила ладони ему на плечи. Склонилась, чтобы их лица оказались рядом в зеркале… ее: темное, резкое, с морщинами от ветра у глаз; его: детское, бледное, с глазами, которые никакая краска не могла сделать островными до конца - Будешь Эйроном, - сказала она, - Сыном моря - Эйрон, - повторил тихо, будто пробуя имя на языке и улыбнулся После этого годы стали длиннее. Письма продолжали приходить. Сначала от Бейлона, через чужие руки, чужие голоса, чужие печати. Он просил, умолял и угрожал. Потом реже… на какое-то время, и вовсе перестали, и она почти поверила, что море между ними и столицей достаточно широко. Что мужчинам Таргариенам хватает законных сыновей, законных браков, законных наследников и драконов, чтобы забыть одного мальчика у края мира. Но мальчик рос и с каждым годом спрятать его становилось все труднее Эйрон выучился молчать, когда приходили чужаки. Выучился держать достаточно низко капюшон. Выучился не смотреть прямо на тех, кто мог заметить слишком светлые корни у висков или слишком странный цвет глаз для островов. Он умел разделывать рыбу, чинить простую сеть, карабкаться по мокрым камням, не срываясь. Он знал, где вода у берега обманчиво спокойна, где под ней острые скалы, где лучше не стоять во время прилива. Он знал, что огонь ему не враг, но никогда не проверял это при других. Иногда, когда он думал, что мать не видит, он подносил руку к пламени очага… не касался, только держал близко. Она всегда видела. И каждый раз сердце ее опускалось ниже, туда, где живет не страх даже, а знание: кровь все равно говорит, сколько ни закрашивай ее золой. Когда Бейлон умер, вести пришли не письмом, а через людей. Сначала в гавани заговорили, что принца не стало. Потом кто-то сказал, что в столице теперь все изменится. Потом, что сын Бейлона, Визерис, уже не мальчик, и при нем стоит Отто Хайтауэр, человек, который умеет помнить незаконченные дела лучше тех, кому они принадлежали Какое-то время они жили в своем маленьком доме и наслаждались временем тишины и спокойствия. Мальчик уже и забыл, что когда-то у него было иное имя, а процесс покраски волос стал обязательным ритуалом, после каждой ванной. Через два года пришло новое письмо. От Визериса Таргариена. Тон был мягче, чем у старых писем, но от этого хуже. В нем было больше семьи, больше горя, больше красивых слов о крови покойного отца, которую нельзя оставлять без признания. Рядом с мягкостью слышалась другая рука: сухая, точная, хайтауэровская. Она знала это, даже не видя Отто. Некоторые люди пишут не чернилами, но их все равно видно. Теперь мальчику было восемь или девять... достаточно большой, чтобы понимать: старые письма вернулись с новыми именами Переговорщики приплыли осенью. Не Визерис Не Отто Ещё нет Трое мужчин с королевским письмом, и новостью, что король Джейхейрис Таргариен, первый своего имени, мертв и на трон сел его внук: Визерис Таргариен, первый своего имени. Рядом с ними было четырее солдата и вид людей, привыкших, что бумаги открывают двери лучше тарана. Они вошли в ее дом, не сняв мокрых плащей, оставив лужи на полу, и сразу совершили ошибку: огляделись с сожалением. Не с презрением даже, а с этим мягким столичным состраданием, которое унижает сильнее плевка. Она стояла у стола, руки скрещены на груди. Эйрон был во дворе с ножом для чистки рыбы. Волосы темные, капюшон низко, лицо испачкано сажей. Она сама размазала ему сажу по скуле утром, и он смеялся, пока не понял, что она серьезна. - Мы ищем мальчика, - сказал старший из переговорщиков. - Принца Рейгара Таргариена. Сына принца Бейлона - Здесь такого нет - Нам известно, что ребёнок живет с вами, - он открыл письмо, словно пергамент мог ответить вместо нее - Мой сын живет со мной, - спокойно ответила женщина - Ваш сын? - Да - Как его зовут? - Эйрон Переговорщик посмотрел в окно. Эйрон, почувствовав взгляд, поднял голову. Темные волосы падали на лоб, глаза смотрели исподлобья, настороженно. Один из солдат прищурился. - Подойди, мальчик, - сказал он. Женщина шагнула к двери раньше, чем Эйрон успел двинуться - Он занят. - Миледи, - мягко произнес переговорщик, и от этой мягкости у нее свело зубы, - никто не хочет причинить вред ни вам, ни вашему сыну. Кровь дракона должна быть среди драконов - Драконья кровь мертва Тишина. За окном ветер ударил в стену дома, и старая доска жалобно скрипнула. Переговорщик медленно сложил письмо - Простите? - она посмотрела ему прямо в глаза. - Рейгар умер - Когда? - Когда море взяло то, что столица пыталась украсть. Он явно не понял и это ее почти порадовало. - А мальчик? - Эйрон. Мой сын… сын моря Другой мужчина, моложе, с гладким лицом и неприятно чистыми руками, сказал: - Вы не можете спрятать Таргариена под грязью, краской и языческими словами. - А вы не можете сделать мать пустым местом в родословной, - она усмехнулась Ему не понравилось. Старший удержал его легким движением руки. - Мы вернемся! - Море всегда возвращается, - ответила она, - но не все, что возвращается, получает желаемое. В тот день они ушли. Эйрон стоял во дворе с ножом в руке и смотрел, как их плащи исчезают за поворотом. Когда корабль поднял парус и начал отходить от берега, мальчик наконец подбежал к ней. - Они поверили? - она смотрела на море. - Нет - Тогда почему ушли? - Чтобы вернуться с теми, кто не умеет спрашивать, - Эйрон сжал нож, мать увидела и положила ладонь на его руку, - нет - Но я могу… - Нет, - он поднял на нее глаза, злые и испуганные. Она присела перед ним: - Ты еще жив, потому что умеешь молчать, когда нужно. Не становись мертвым из-за желания быть храбрым - Я не хочу быть трусом. - Трус – это тот, кто приходит с солдатами за ребенком и называет это долгом Он запомнил. Она увидела это по его лицу. И испугалась: слишком много ее слов уже в нем превращалось в камень. Ритуал провели на рассвете. Небо было низким, тяжелым, без цвета. Море у скал дышало густо и холодно. Старый жрец Утонувшего Бога стоял босиком в воде, хотя волны доходили ему почти до колен. Седые волосы его слиплись от соли, кожа на лице была грубой, будто ее всю жизнь терли мокрым канатом - Он не железнорожденный, - сказал жрец, отказывая в проведении ритуала - Он родился здесь! - В нём драконья кровь - В нём моя кровь. Он – мой сын! Жрец посмотрел на мальчика. Эйрон стоял рядом с матерью. Темная краска на волосах уже начала сходить от сырости, у корней проступал свет. Он дрожал, но не жаловался: кулаки сжались, а губы посинели от холода. - Море не любит чужих богов, - в который раз сказал жрец - Тогда пусть заберет у него все чужое и оставит железо! - старик долго молчал, потом все же кивнул. Она сама завела сына в воду, и он зашипел от холода. - Дыши, - попросила мать. - Я дышу! - Не как они. А так, будто ты уже утонул! - она наклонилась ближе. Ветер бил ее волосы в лицо, но она не убирала, мальчик смотрел на нее. Вода уже доходила ему до груди. Он не понял. Конечно, не понял. Но кивнул, потому что верил ей больше, чем всему миру. - Что мертво, умереть не может, - произнес жрец положив руки ему на плечи Голос его не был громким, но море услышало. Ей показалось, что волны на миг стали тяжелее. - Но восстает вновь, - ответила она, чувствуя, как слова царапают горло Эйрон вдохнул. Жрец опустил его в воду. На миг мальчик исчез. Только темная поверхность сомкнулась над ним, и по воде расплылось черное облачко золы. Она увидела, как окрашенные волосы отдают ложь морю. Как темное растворяется, как под ним просыпается серебро. Ее сердце остановилось так резко, что она почти шагнула вперед, почти вырвала сына обратно раньше времени. Почти. Жрец держал его под водой слишком долго. Ей показалось, что весь мир стал одним звуком: море шумело в ушах. Потом жрец поднял мальчика. Эйрон захлебнулся воздухом, раскашлялся и вцепился в ее руки так, что ногти впились в кожу. Она прижала его к себе, мокрого, дрожащего, живого, ее. По лицу текла вода и темная краска, оставляя на щеках грязные разводы. На волосах проступал настоящий цвет волос: светлый, почти белый… чужой Она держала его лицо в ладонях. - Теперь ты уже умер для них, - сказала она, держа его лицо в ладонях, - Слышишь? Рейгара нет. Его забрало море. Отныне дракон мертв! - А я? - он дрожал так сильно, что зубы стучали. Она поцеловала его в лоб. Соль была на его коже. - Ты, Эйрон, сын моря, вернулся! Жрец успел отойти к берегу и смотрел на них, на мать и сына. В его глазах было что-то похожее на жалость. Она заметила ее и это испугало сильнее, чем все остальное. Визерис приплыл через месяц… Со своим десницей… Отто Хайтауэром И с слишком большим кораблем, чем требовалось для переговоров. Она увидела парус рано утром. Черный… чужой. На нем трепетал красный трехглавый дракон, и под серым островным небом он казался не символом власти, а раной, которую кто-то небрежно развесил над водой. Люди в поселке затихли. На Железных островах чужие паруса не всегда означали беду, но этот означал нечто хуже беды: закон Эйрон стоял за ее спиной: капюшон надвинут, волосы снова окрашены, но у висков свет уже предательски проступал. После ритуала он стал тише. Не слабее. Тише. Иногда она ловила его взгляд у воды и понимала: часть его все еще там, под поверхностью, в том месте, где принц-бастард утонул, чтобы вернуться чужим для короны - Это они? - спросил он тихо - Да… - Король? - она не ответила Визерис еще был юн. В тот день он сошел на берег высоким, светловолосым, с усталой добротой на лице, человек, который привык, что его намерения важнее последствий. Он смотрел на острова так, будто они печалили его. Будто сама бедность камня была чем-то, за что он заранее прощал живущих здесь людей. Отто стоял рядом… тонкий, прямой, в темной одежде, с глазами, которые ничего не прощали, потому что ничего не принимали близко к сердцу. Если же Визерис казался человеком, способным назвать похищение спасением, то Отто был тем, кто заранее знал, как это записать в правильных словах, чтобы их в дальнейшем ни в чем не обвинили. Она встретила их у дома. Не поклонилась. И завела внутрь. Визерис посмотрел на нее с почти искренним сожалением и начал: - Миледи… - Не называйте меня так. Я никогда не была «леди», - воскликнула женщина, Визерис смутился… … Отто же нет - Мы прибыли за мальчиком, - заявил десница важно - У меня нет мальчика для вас, - Визерис перевел взгляд на Эйрона И тут… все изменилось. Она увидела это. Мгновение узнавания. Не полное, не уверенное, но достаточное. Глаза мальчика. Линия лица. Светлые корни под краской. Кровь Бейлона, которую столица считала своей, потому что умела считать только мужские имена - Как тебя зовут? - спросил Визерис мягко, так, как умел только он Эйрон молчал. Мать ответила за него: - Его зовут Эйрон, - она положила руку ему на плечо. - А прежде? – в глазах Визериса была надежда - Прежде море было выше, - но женщина не хотела давать ему того, за чем он приплыл сюда Отто шагнул ближе, его взгляд был опасен - Отто, прекрати! - Визерис поднял руку, останавливая его, - Мы не хотим причинить вреда Она рассмеялась. Тихо. Без радости. - Все, кто приходит за чужим ребенком, вначале так говорят Визерис слегка поморщился: - Он сын моего отца - Он мой сын! - В нем кровь Бейлона - В нем моя кровь тоже. Но вы ее, конечно, считать не будете, ибо женщины вам не важны! Повисла тишина и тут Отто сказал: - Принц Бейлон признал вашего сына еще при жизни - Принц Бейлон лишь присылал письма! - Этого более, чем достаточно. Принц не обязан самолично плыть на острова, чтобы узаконить бастарда, - в голосе Хайтауэра была нескрываемая издевка - Для вас, может быть. Однако, я рожала не письмо, а живого человека! Визерис вздрогнул. Она увидела, как слова достали его, не очень глубоко, но ощутимо. Он не был бессердечным. В этом и была его опасность. Бессердечных легче ненавидеть. Визерис же мог страдать от того, что делает, и все равно делать. - В столице он получит имя, - подал голос король, - зашиту и образование. Драконью кровь нельзя оставить здесь, среди… - Среди чего? Продолжай, раз начал, - сказала она Он замолчал, она же шагнула ближе: - Соли? Камня? Людей, которые не улыбаются, когда крадут? Он знает море. Знает холод. Знает, как чинить сети, как слушать ветер, как молчать, если чужие пришли с вопросами. Это больше, чем многие ваши принцы знают о жизни, - процедила женщина сквозь зубы. Отто посмотрел на мальчика. - Он не станет железнорожденным только потому, что вы утопили его в языческой воде. Она ощутила, как Эйрон под ее рукой напрягся: - Он уже умер для вас, - сказала она, - драконья кровь мертва! - Не говорите так, - Визерис побледнел - Почему же? Вы приехали за Рейгаром? А Рейгара больше нет! Он посмотрел на мальчика: - Рейгар, - тихо произнес король Мальчик вздрогнул. Не потому что узнал имя. Потому что мать сжала его плечо так сильно, что стало больно: - Не смей, - голос ее стал низким, почти спокойным, - не смейте называть его именем, которое он не носит. Отто подал знак одному из людей позади, а Визерис заметил это: - Нет! Одно короткое слово. Королевское. Но запоздалое уже в самом своем звучании. Отто опустил руку, но взгляд его не изменился. Переговоры продолжались еще долго… так их потом, вероятно, назвали бы в письмах - переговоры. Они говорили о крови, о праве, о будущем, о долге перед домом дракона. Она говорила о сыне. И этого было достаточно, чтобы они снова и снова не понимали друг друга. К вечеру Визерис ушел, не победив. Но и не отказавшись от своей идеи. На пороге он обернулся: - Вы не сможете удерживать его вечно! - Никто не может удерживать детей вечно, - она стояла прямо Пауза. - Но можно не отдавать их добровольно тем, кто уже считает их своими. Визерис ничего не ответил и покинул дом. Через три дня пришли рыцари. Небо было ясным, что всегда казалось ей плохим знаком. Беда на островах часто приходила не в шторм, а в светлый день, когда люди позволяли себе поверить, что море ненадолго отступило. Эйрон с утра ушел к скалам, но вернулся раньше, чем она ждала: молчаливый, бледный, с мокрыми до колен штанами. - Всадники, - сказал он, она же услышала их через мгновение. На островах конский топот звучал чуждо. Здесь ходили пешком, плавали, карабкались по камню, но кони принадлежали материковым людям: дорогам, полям, войнам, которые любили простор. У этого места не было простора. Только узкая тропа, скала, дверь и море сзади. Она схватила Эйрона за плечи, завела в дом и толкнула к столу, : - Быстро под стол! – скомандовала мать - Нет! - Под стол живо! - Я могу помочь! - она ударила его. Не сильно, но достаточно, чтобы он замолчал от потрясения. Никогда раньше она его не била. Никогда. У нее самой сердце разорвалось от этого удара, но времени не было. Она толкнула его к перевернутому старому столу у стены, за которым хранились сети и пустые корзины. - Сиди здесь, молча, - велела она, - что бы ни случилось. Молчи и дыши, как я учила, хорошо? - Мама, - он смотрел на нее широко раскрытыми глазами, полными ужаса - Как будто ты уже утонул! Дверь выбили прежде, чем она успела ответить на его страх. И дальше время будто остановилось. Сначала дерево, расколотое ударом. Потом сапоги на полу… слишком много сапог. Запах мокрой кожи, чужого пота и голос одного из рыцарей, низкий и недовольный: - Где мальчишка? Она встала между ними и столом так, будто ее тело могло стать стеной. - Нет здесь вашего мальчика! - ее ударили. Не сразу сильно. Сначала так, как бьют женщину, чтобы разговор стал короче. Она упала на стол, опрокинула миску, и темная краска для волос растеклась по дереву черным пятном. Эйрон видел все это из-под перевернутого стола. Она знала, что видит. И не смотрела туда. Если она посмотрит, его сразу найдут - Где? - спросили снова. Она сплюнула кровь на пол. - Утонул! - второй удар был сильнее. Потом все смешалось… не в образы, а в звуки: Смех Скрип досок Разорванная ткань Тяжелое дыхание Глухой удар тела о пол Чей-то голос, грубый и веселый, сказал что-то о королевской шлюхе с островов, которая возомнила себя матерью принца. Кто-то другой рассмеялся. Один из них перевернул сундук. Одежда высыпалась на пол. Маленькая деревянная лодка, которую Эйрон вырезал много лет назад и все ещее хранил, укатилась к очагу. Мать больше не пыталась говорить. Только один раз, когда ее повернули лицом к полу, она увидела мальчика Под столом Слишком бледного С рукой, прижатой ко рту И глазами драконьими… вечно чужими на островах… детскими, уже умирающими внутри Она не кричала, только смотрела, в глазах ее была мольба: Только молчи! Он понял и это было последним материнским приказом, который он исполнил полностью. Что было дальше, он запомнил не по порядку… кусками Ее кровь на досках Чужая рука в ее волосах Сапог у ее плеча Смех Ее пальцы, скребущие дерево не от боли даже, а будто пытающиеся добраться до сына сквозь пол, сквозь воздух, сквозь невозможность Потом пришла тишина… та самая, что приходит после слишком большого шума и делает мир только хуже Рыцари ушли не сразу. Один из них задержался у двери, посмотрел обратно, словно хотел убедиться, что все сделано достаточно. Потом плюнул на пол и вышел Дом остался открытым Море шумело за стеной Ветер вошел внутрь первым, будто хотел прогнать запах произошедшего Эйрон не двигался. Не знал, сколько прошло времени. Может быть, совсем мало. Может быть, весь день. Мир сузился до щели между досками, через которую он видел ее руку. Она лежала ладонью вверх. На пальцах была кровь и темная краска, смешанная с солью. Наконец он вылез. Не встал. Поплыл по полу, как человек, который разучился ходить. - Мама…, - слово не прозвучало, только вышло воздухом Она была еще жива Невозможно Но была. Глаза открылись, когда он коснулся ее лица. Один глаз заплыл, губа была разбита, дыхание шло тяжко, с влажным звуком. Она смотрела на него долго, будто возвращалась из очень далекого места и никак не могла понять, почему он все еще здесь - Эйрон, - прошептала она, он заплакал только тогда. Беззвучно. С открытым ртом. Как под водой. Она попыталась поднять руку. Не смогла. Он сам взял ее пальцы и прижал к своей щеке - Ты молчал, - прохрипела она,  мальчик закивал, задыхаясь, - хороший… мальчик, - это было хуже удара. Она закрыла глаза. На мгновение ему показалось, что все. Но потом губы ее снова дрогнули, - помни… Он наклонился ближе: - Что? Она дышала с трудом: - Тех, кто вошел…, - пауза, - и кто… не вошел… - тогда он не понял, но понял позже. Ее взгляд ушел к двери, все еще выбитой, распахнутой, пустой. За этой дверью были люди: соседи, рыбаки, старики. Те, кто слышал и не помог. Те, кто решил, что королевские рыцари - не их дело. Она снова посмотрела на него: - Что мертво…, - голос оборвался. Он ждал вторую половину. Она не сказала. Но он знал. Жрец говорил Море шептало Вся его жизнь до этого утра повторяла: Что мертво, умереть не может. Эйрон сидел рядом с ней, пока свет в дверном проеме не начал меняться Когда Визерис пришел, солнце уже клонилось вниз. Он вошел один. Или впереди остальных, Эйрон не знал. Не слышал шагов. Только вдруг увидел в дверях фигуру, закрывшую свет. Красное и черное. Светлые волосы. Лицо, изменившееся при виде комнаты. Визерис остановился. На мгновение он выглядел не королем и не принцем. Человеком. Испуганным тем, что сделано от его имени. Позади него появился Отто, тот посмотрел на пол, на тело женщины, на мальчика, на разбитую мебель, на кровь, на темную краску, которая высохла на досках почти как вторая кровь. Лицо его не изменилось. И от этого Эйрон впервые в жизни понял, что бывают люди страшнее тех, кто смеется, когда бьет. Те хотя бы показывают зубы. Этот прятал все за порядком. Визерис сделал шаг: - Рейгар, мальчик мой… Эйрон не пошевелился. Имя не дошло до него. Визерис подошел ближе, медленно, будто боялся спугнуть и присел рядом - Рейгар, - повторил он. Эйрон поднял глаза. - Рейгар умер, - сказал он, смотря куда-то за королем. Голос был чужой. Хриплый. Старый. Визерис замер - Что? - Эйрон посмотрел на мать - Его унес Утонувший Бог… В комнате стало тихо. Отто опустился к уху короля и произнес: - Нужно увезти мальчика до темноты. Визерис не ответил. На лице его было что-то похожее на боль. Может быть, настоящую. Может быть, лживую. - Я заберу тебя домой, - сказал Визерис. Эйрон осмотрелся. Посмотрел на выбитую дверь. На мать. На маленькую деревянную лодку у очага - Я всегда был дома, - Визерис закрыл глаза. Отто подал знак людям за дверью. Когда рыцарь подошел, Эйрон вцепился в тело матери так сильно, что его пришлось отрывать. Он не кричал. Не звал. Не бился, как в песнях. Только крепко держался пальцами, ногтями, зубами, всем телом. Его оттащили, и в руке у него остался обрывок ее платья. Темный Мокрый Пахнущий кровью, солью и дымом Он держал его всю дорогу к кораблю. Визерис шел рядом, но ни разу не взял его за руку. Может быть… просто не посмел Столица была слишком теплой. Это стало первым, что он возненавидел. В Королевской Гавани воздух лип к коже. Он пах не солью, а грязью, навозом, жареным мясом, пряностями и слишком большим количеством людей, которые жили так близко друг к другу, что не могли слышать собственные мысли. Красный замок поднимался над городом как нечто огромное, красное, уверенное, не знавшее прилива. Камень там не был мокрым от моря. Он был горячим от солнца. Эйрона привели в комнаты, где все было мягким. Слишком мягким. Ковры глушили шаги. Простыни пахли цветами. На столе стояли фрукты, которые он не знал как есть. Служанки говорили тихо, будто от этого их руки переставали быть чужими. Его посадили в теплую ванну, и вода вокруг него стала серой, потом темной. Краска сходила с волос. Соль с кожи нет, как и запах материнской крови… Она осталась. Он тер руки до красноты. Служанка попыталась остановить. Он укусил ее. После этого его мыли осторожнее. Когда волосы высохли, они снова стали серебряными. Он стоял перед зеркалом и смотрел на мальчика, которого не узнавал… - Рейгар, - за его спиной послышался голос Визериса - Меня зовут Эйрон, - мальчик не обернулся Пауза. Визерис подошел ближе. В руках у него была маленькая резная фигурка дракона из темного дерева. Очень красивая. Тонкая работа. Крылья раскрыты, пасть приоткрыта, глаза сделаны из крошечных красных камней. - Твое имя - Рейгар, и всегда таковым было, - сказал он мягко, - так хотел наш отец - Мой отец был письмом, - Эйрон смотрел в зеркало и все больше не узнавал самого себя Визерис в отражении вздрогнул. Не сильно. Но мальчик увидел, и запомнил, что слова могут резать даже взрослых Потом были подарки… слишком много. Одежда: черная, красная, серебристая, мягкая, тяжелая, дорого украшенная. Сапоги, которые не пропускали воду, но в которых невозможно было чувствовать камень. Книги. Сладости. Маленький серебряный кубок с рубинами. Учитель, который говорил, что принц должен сидеть прямо. Другой учитель, который сказал, что бастард должен быть благодарен, если его зовут принцем, и был замене через день, видимо, Визерис услышал это. Визерис приходил часто. Садился рядом. Говорил. Рассказывал о Бейлоне, о доме, о драконах, о том, что мальчик теперь под защитой. Иногда пытался улыбаться. Иногда приносил новые вещи, как будто дар мог заполнить место, где недавно была мать. Он даже познакомил мальчика со своей маленькой дочерью и женой, королевой Эйммой Аррен. Эйрон продолжал молчать. И каждый раз, когда Визерис называл его Рейгаром, он чувствовал, как где-то внутри встает вода. Не волна. Глубина. Через несколько недель его отвели к драконам. Драконья яма была темнее всего, что он видел в столице. И впервые с момента приезда он почувствовал запах, который не пытался быть приятным: пепел, сырое мясо, чешуя и дым. Еще был запах серы, говорят именно так пахнет в преисподней местных богов. Драконы - живые существа, которым все равно, кто ты по крови, пока ты стоишь достаточно близко, чтобы сгореть. Молодой дракон лежал в углублении у стены. Он был еще не велик, не тот огромный зверь, от чьего дыхания трескался камень, но уже достаточно большой, чтобы рядом с ним человек вспоминал о собственной мягкости. Тело его было длинным, жилистым, еще не до конца налившимся тяжестью взрослого дракона; крылья казались слишком широкими для него самого и лежали вдоль камня, как свернутые паруса после бури. Чешуя была темно-бурая, местами уходящая в густой винный красный. Когда он шевелился, по ней проходил глухой алый отблеск, как жар под мокрым углем. Глаза были золотисто-янтарные, тяжелые и внимательные. Он поднял голову, когда мальчик подошел. Визерис стоял рядом, почти торжественный: - Его зовут Стормфайер, - заявил он, наполняясь гордостью изнутри, - отныне… он твой! Мальчик смотрел на дракона, а дракон смотрел на мальчика. Они оба молчали. - Это великий дар, Рейгар! Теперь и ты будешь всадником своего собственного дракона, как и все Таргариены! - Эйрон не ответил Стормфайер втянул воздух. Ноздри его дрогнули. Он почувствовал соль, которая не смывалась. Почувствовал дым чужого дома. Кровь. Страх. Море. Мальчика, которому уже дали слишком много имен. И вдруг выдохнул. Не огнем, но теплом Горячий воздух коснулся лица Эйрона, и впервые за много дней он не почувствовал себя замерзшим. Визерис облегченно улыбнулся, почти счастливо. - Видишь? Он признал тебя, - Эйрон медленно поднял руку. Не до конца. Дракон не отступил Пальцы коснулись чешуи Горячей Живой Чужой - У него тоже имя, которое дали другие, - тихо произнес мальчик. Визерис не понял. Или сделал вид. С того дня в столице начали говорить, что Рейгар Таргариен привыкает. Он ест лучше. Он слушает учителей. Он больше не кусает служанок. Он подходит к дракону. Он отвечает, когда его зовут… но никто не замечал, что он отвечает не сразу. Никто не знал, что каждую ночь, прежде чем уснуть, он шептал в темноту другое имя. Эйрон Имя, данное ему матерью Сначала громче Потом тише Потом без звука, одними губами, потому что стены в Красном замке слушали иначе, чем море. Так Рейгар Таргариен вернулся к жизни А мальчик, которого мать отдала воде, остался лежать на полу черного дома у западного берега, рядом с кровью на досках, с выбитой дверью, с маленькой деревянной лодкой у очага и с недосказанной фразой. Что мертво, умереть не может. Но однажды восстает вновь Крепче И злее