Пока море помнит

Море в Ланниспорте было слишком спокойным. Рейгар стоял у самой кромки воды, там, где мокрые камни скользили под подошвами, и смотрел, как волны лениво накатывают на берег. Они приходили без злобы, без голода, без той тяжелой, черной решимости, с какой море било в скалы Железных островов. Здесь вода не бросалась на землю, не пыталась выломать из неё что-то свое, не скребла камень, как зверь, запертый в глубине. Она касалась берега почти вежливо, вспенивалась у сапог и отступала, будто извинялась за прикосновение. Именно поэтому он ей не доверял. Сапоги давно промокли, но Рейгар не двигался. Ветер шел с гавани, пах солью, мокрым деревом, рыбой, золотом Ланниспорта и чужой, богатой жизнью, которая умела шуметь, не признаваясь в тревоге. Он трогал распущенные белые волосы, тянул их назад, путал тонкие косы у висков. В такие минуты, когда волосы попадали в лицо, в них все еще чудилось прикосновение чужих пальцев… не женских, не ласковых, а грубых, детских, собственных: маленький мальчик когда-то тянул прядь к глазам и не понимал, почему мать так пугается света в ней. Рейгар давно пытался прогнать эти воспоминания. Но они все равно возвращались, но не целыми картинами, а солью на языке, запахом горелой шерсти, черной водой, в которой краска сходила с волос, и именем, которое никто здесь не произносил… да, даже и не знал, что оно у него есть Эйрон Волна ударила о камень у его ног и распалась белой пеной. - Принц Рейгар, - голос слуги прозвучал осторожно, почти виновато. В Ланниспорте слуги умели приносить новости так, будто уже заранее просили прощения за их содержание. Рейгар не обернулся. - Говори - Из Королевской Гавани пришли вести, - слуга замолчал слишком рано - Продолжай, - Рейгар опустил взгляд на воду - Король Визерис направляется в Ланниспорт. С ним десница, лорд Отто Хайтауэр Ветер будто стал холоднее. Нет, не ветер. Только память. Иногда имя человека входило в воздух раньше самого человека… оно меняло вкус дыхания, давило на горло, поднимало со дна то, что давно должно было бы утонуть. Отто Хайтауэр… ровный голос. Сухая рука. Порядок, за которым можно было спрятать кровь. Визерис Таргариен... мягкие глаза. Слова, сказанные слишком поздно. Подарки, которые не пахли домом. Чужое имя, возвращенное ему как милость. Рейгар моргнул один раз: - Когда? - Через два дня, - теперь он обернулся. Слуга стоял чуть поодаль, не решаясь подойти ближе. Молодой, испуганный, слишком честный для дома, где даже стены знали цену молчанию. Рейгар посмотрел на него, потом выше, на город, поднимавшийся за его спиной. Ланниспорт уже знал. Конечно, знал. Такие вести не приходили тихо. Они проходили через гавань, через кухонные двери, через конюшни, через золотые залы и узкие коридоры быстрее любого гонца. Короли не умели приближаться незаметно, даже когда хотели казаться родными. - В доме уже начали приготовления, - сказал слуга, - Лорд Тиланд велел открыть восточные покои. Лорд Джейсон распорядился о большом зале. Рейгар посмотрел на мокрые камни у своих ног. Большой зал. Восточные покои. Хорошее вино. Чистые простыни. Факелы. Золотая посуда. Слова, которые будут произнесены слишком ровно. Взгляды, которые задержатся на нем и на Элейн на долю мгновения дольше дозволенного. - Передай, что я прошу… без особой пышности, - слуга поднял глаза - Милорд? - Теплый зал. Хорошее вино. Чистые комнаты. Но без лишнего золота и криков, - он сделал паузу. Вода снова коснулась сапог и отступила, - короли любят думать, что их встречают как родных, а не как угрозу. Слуга склонил голову. - Да, мой принц! Когда он ушел, Рейгар еще некоторое время стоял у воды. Он знал, зачем едет Визерис. Знал еще до объявления. Знал, может быть, с того самого дня, когда покинул Красный замок и оставил там слишком многое: дракона, имя, которое ему вернули, старые руки, пытавшиеся удержать его мягче, чем цепи, и короля, уверенного, что отпущенный человек всегда возвращается туда, где его однажды назвали своим. Визерис дал ему свободу. Или же то, что считал свободой. Позволил исчезнуть из Красного замка, увидеть дороги, лордов, порты, чужие столы и чужие порядки. Позволил не быть рядом, потому что был уверен: однажды Рейгар сам вернется. Вернется именно таким, каким его ждали. Свободным, но не связанным. Сильным, но доступным для королевской руки. Человеком, которого можно поставить рядом с Рейнирой, как щит, как ответ на страх, как красивое доказательство того, что дом драконов все еще способен выбирать судьбу. Визерис не говорил этого вслух, но короли редко считают нужным произносить планы, если уверены, что мир все равно придет к их замыслу сам. Рейгар посмотрел на воду. Девять лет… Пять лет странствий… Четыре года брака… Три мертвых ребенка... И все это время корона смотрела не туда. Элейн узнала о приезде короля не от Рейгара Сначала изменилась служанка. Это было так незначительно, что другая женщина могла бы и не заметить. Девушка вошла чуть быстрее обычного, поставила шкатулку с лентами не на тот край стола, потом тут же поправила ее, но все равно оставила криво. Пальцы у нее дрогнули, когда она раскрывала крышку. Глаза ни разу не поднялись выше рук Элейн. Элейн заметила сразу. Она всегда замечала вещи, которые люди считали мелкими. Дом держался не на громких словах, а на таких вот криво поставленных шкатулках, слишком быстрых шагах, лишних паузах в ответе. В Ланниспорте ее этому учили не как науке, а как дыханию. Если хочешь жить среди золота, говорила Джоханна, учись слышать, где оно звенит фальшиво. Игла остановилась в ткани. - Что случилось? - служанка замерла - Король едет, миледи, - Элейн не сразу ответила Нить натянулась между пальцами, тонкая, бордовая, почти кровавая. На полотне уже проступал дракон - один, не трехглавый. Тонкая шея, линия крыла, изгиб хвоста. Второе крыло оставалось незавершенным, и теперь этот недошитый дракон казался ей чем-то почти неприличным: существом, которому дали форму, но не дали возможности взлететь - С десницей? - уточнила девушка - Да, миледи Конечно. Если бы Визерис ехал просто увидеть Рейгара, он мог бы приехать с улыбкой, с подарками, с неловкими семейными словами, которые произносил очень мягко. Но Отто Хайтауэр не ездил ради семейных слов. Он привозил с собой расчет, даже когда молчал. Особенно когда молчал. Элейн опустила взгляд на ткань. Игла вошла рядом с намеченной линией крыла, но не продолжила стежок. - Отец знает? - Да, миледи. Лорд Тиланд уже внизу, - Элейн кивнула - Оставь меня Служанка поклонилась и вышла так тихо, будто могла этим загладить принесенную весть. Когда дверь закрылась, Элейн наконец позволила себе выдохнуть. Не от страха. От усталого понимания. Вот оно. То, что четыре года стояло за дверью и не входило. Она посмотрела на вышитого дракона. Один дракон. Не королевский. Не для знамени. Не для трона. Дракон, которого она начала шить в одну из тех ночей, когда Рейгар долго не возвращался с берега, а потом вошел в комнату с мокрыми сапогами, холодными руками и таким лицом, будто снова услышал имя, на которое не хотел отзываться. Она тогда ничего не спросила. Только села рядом, и через время он сам положил голову ей на колени. Так бывало. Он редко рассказывал прямо, но иногда позволял телу говорить за себя. Она полюбила не простого человека. И никогда не обманывалась в этом до конца. Но одно дело знать, что у мужа есть тайны. И совсем другое слышать, как к дому подъезжает король, который считает эти тайны своим правом. Тиланд нашел ее в малой комнате у окна. Он вошел не сразу. Постучал, хотя мог бы не стучать, и эта короткая пауза между его рукой и дверью была одним из тех редких проявлений нежности, которые в их доме не называли нежностью. У Ланнистеров ласка часто приходила в форме дозволения: войти только тогда, когда тебя впустят; говорить правду так, чтобы человек успел сесть; стоять рядом, но не трогать рану без нужды. - Можно? - спросил он. Элейн подняла голову и мягко улыбнулась - Вы спрашиваете только тогда, когда разговор будет серьезным. - Значит, я все еще предсказуем, - Тиланд шутливо нахмурился - Только для меня! Тиланд вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Сегодня он был без обычной придворной сухости. Или, вернее, она была при нем, в осанке, в ровном движении рук, в сдержанности лица, но не между ними. Между ними он позволял себе быть чаще отцом, чем ему, наверное, хотелось бы признавать. Он посмотрел на ткань в ее руках: - Ты всё ещё не закончила его? - Нет. - Почему? - Элейн провела пальцем по незавершенному крылу - Не знаю. Может, потому что, если закончу, придется признать, что все уже решено. Тиланд сел напротив. Не слишком близко. Он всегда умел выбирать расстояние так, чтобы оно не давило и не казалось бегством. - Не все, но они могут воспринять это как революционные действия… - она подняла взгляд - Король едет за Рейгаром… за мужем для принцессы Рейниры, наследницы Семи Королевств! И ты думаешь, что его будет волновать одинокий дракон на незавершенном плаще?! - Тиланд чуть помолчал и устало вздохнул - Скорее, за королем, которого можно поставить рядом с ней, - дочь сжала ткань, Тиланд заметил это сразу - Он уже женат - Да - На мне - Именно, - голос Тиланда был спокойным, но не холодным, - и ты не должна произносить это так, будто оправдываешься. Элейн замолчала. Он редко говорил мягко. Когда говорил, это было почти невыносимо. Строгий человек, позволивший себе нежность, иногда ранит сильнее того, кто плачет вместе с тобой: рядом с ним невозможно спрятаться за привычную силу. - Я не стыжусь твоего брака, дочь, - она опустила глаза - Я знаю - Нет. Ты надеешься, что знаешь. Это разные вещи, - он взял её руку. Просто взял. Без торжественности, без отцовской позы, без слов о доме и чести. Его ладонь была теплой, сухой, чуть шероховатой от пергамента и перстней, - я был осторожен с Рейгаром. Всегда был. Он ведь принц без своего царства и с глазами человека, который слишком многое держит в себе. А ты была моей дочерью. Единственной! Элейн попыталась улыбнуться: - И выгодной партией? - Не настолько выгодной, как тебе хотелось бы думать. Она тихо рассмеялась. Тиланд тоже улыбнулся, но быстро стал серьезным: - Да, я понимаю цену союза с Таргариеном. Было бы глупо делать вид, что нет. Но ты вышла за него не потому, что я продал тебя дорого. Ты вышла, потому что любила его. А я позволил, потому что увидел, что он любит тебя в ответ. Элейн отвернулась к окну. За стеклом Ланниспорт жил в тревожной подготовке. Внизу сновали слуги, где-то тащили ковры, кто-то распоряжался факелами, лошади в конюшнях тревожно били копытами. Город уже втягивал королевский приезд в свое дыхание - Иногда мне кажется, что он не знает, как, - отозвалась девушка - Не знает, - она посмотрела на отца. Тиланд не смягчил ответа, и за это она была ему благодарна, - но это не значит, что не любит, - продолжил он, - некоторые мужчины любят как умеют. Рейгар любит молчанием, возвращением и тем, что остается, когда проще уйти, - Элейн закрыла глаза: После первых родов Рейгар остался. Не говорил долго, не утешал красивыми словами, не пытался превратить ее боль в песню о стойкости. Просто сидел рядом, когда она не могла перестать дрожать, и держал ее руку так, будто боялся: если отпустит, она исчезнет вслед за ребенком. Первый был таким тихим, что тишина в комнате казалась громче любого крика. Его завернули слишком быстро, слишком осторожно, и все же Элейн успела почувствовать этот страшный вес… не тяжесть большого тела, нет, а ту мертвую неподвижность, от которой руки потом еще долго помнят, что держали не жизнь. Она тогда смотрела на мейстера так, словно тот говорил на чужом языке. Ее собственные руки лежали поверх одеяла, пустые, чуть согнутые, будто тело еще не поняло, что ему больше нечего удерживать. После вторых Рейгар не дал никому говорить с ней о силе крови. Она помнила его голос, тихий и страшный, когда повитуха попыталась произнести что-то о «драконьем знаке». Рейгар не закричал. Не угрожал. Просто посмотрел, и женщина замолчала так резко, будто ей закрыли рот ладонью. Второго Элейн прижала к себе сама. Не спокойно, не матерински-мягко, а отчаянно, всем телом, будто могла согреть то, что никогда не вдохнуло. Рейгар потом долго видел во сне его руки: маленькие, неправильные, без силы, без будущего. Такие руки не должны были ничего помнить, но почему-то именно они остались в нем глубже лица. После третьих он сам унес маленькое завернутое тело, и никто, даже Элейн, не спросила куда. Девочка была последней. После нее Элейн почти не плакала. Лежала лицом к стене, не ела, не спрашивала, не позволяла комнате приблизиться. Когда Рейгар сел рядом, она сказала лишь: - Не трогай меня… … и он не тронул Иногда Элейн думала, что именно это осталось между ними надолго: не крик, не обвинение, не ссора, а его неподвижность рядом и ее отказ от прикосновения. У девочки были его глаза. Да, закрытые. Да, мертвые. И все же Элейн видела это так ясно, будто сама кровь успела открыть их изнутри. - Он винит себя, - сказала Элейн, проглатывая застрявший ком в горле - Знаю - Но ведь не должен. - Должен ровно настолько, чтобы помнить, что ты платила за его кровь своим телом. Но не настолько, чтобы превратить твою боль в свою песню, - Элейн тихо выдохнула. Слова попали точно туда, куда она сама давно боялась смотреть. Рейгар умел страдать так глубоко, что рядом с ним чужая боль иногда начинала бояться стать меньше. Он не делал этого нарочно. В этом и была беда. Его вина была настоящей. Его молчание было настоящим. Его рука, державшая ее в первую ночь, тоже была настоящей. И все же иногда Элейн смотрела на него и думала: не забирай это у меня. Даже если ты любишь. Даже если тебе больно. Это было мое тело. Моя кровь. Мои пустые руки после родов. - Вы сегодня почти добры, отец, - сказала она, чтобы не заплакать слишком открыто - Я всегда добр. Просто редко демонстрирую это без необходимости. Она улыбнулась сквозь слезы. Тиланд коснулся ее щеки большим пальцем неловко, коротко, по-отцовски. Этот жест был так непохож на придворную ласку, что сердце у нее сжалось сильнее. - Послушай меня, дочь. Когда король узнает, он будет разочарован. Отто будет считать. Рейнира, если уже надеялась, будет ранена. Но ты не ошибка в чужом плане. Ты жена Рейгара. Четыре года. Три похороненные надежды. Слишком много боли, чтобы кто-то мог назвать это прихотью, - Элейн кивнула. На этот раз твердо. - Я боюсь не Визериса - А чего? Она долго смотрела на незавершённое крыло дракона. - Что Рейгар снова станет тем, кого все от него требуют, - Тиланд промолчал В этом молчании было больше понимания, чем в утешении: -Тогда напомни ему, кем он был, когда выбирал тебя Вечером они ужинали не в большом зале, а в малой комнате Элейн сама попросила не накрывать на всех. Рейгар понял почему. Иногда человеку нужно побыть не частью дома, не предметом слухов, не будущей причиной королевского разочарования. Просто мужем и просто женой. Двумя людьми за столом, которому не нужно было выдерживать чужие взгляды. На столе стояли хлеб, рыба, тушеные яблоки и вино. Обычная еда. Почти домашняя. Никакого золота, кроме тусклого ободка на кубке Элейн… никакой музыки, кроме далекого шума дома, никаких слуг, кроме тех, кто вошел, расставил блюда и исчез достаточно быстро, чтобы не стать свидетелем того, что только формировалось в воздухе. Элейн почти ничего не ела. Рейгар заметил. Он всегда замечал ее голод и его отсутствие. После первых родов это стало у него привычкой, после вторых… почти страхом, после третьих тихой формой молитвы, в которую он, возможно, не верил. - Ты не голодна сегодня? – спросил он осторожно, Элейн подняла глаза. - А ты? - Нет, не совсем... - Значит, мы оба сегодня не в настроении... Рейгар посмотрел на нее. Она улыбнулась, но улыбка не дошла до глаз. Некоторое время они молчали. За стенами дом продолжал готовиться к королю: двигали мебель, проверяли замки, открывали покои, доставали серебро, спорили о вине. Где-то Джейсон наверняка уже громко объяснял, почему королевский приезд требует больше факелов, чем может понадобиться любому разумному дому; где-то Джоханна мягко и неумолимо приводила этот спор к более приемлемому числу. Здесь же тишина была их. Пока. - Он едет из-за Рейниры, - прошептала Элейн. Рейгар не отвел взгляда. - Да - Ты знал? - Всегда знал, что этот день однажды настанет - И все равно ничего не сказал мне раньше! Он опустил глаза к кубку. Вино в нем было темным, почти черным, с красным отливом у края, когда свет свечи касался поверхности… это напомнило ему дракона, которого он оставил… где-то в прошлой жизни - Я не хотел думать об этом раньше времени… да и не знал, как все это… назвать - Знал ты или нет, думал или нет… король со своим десницей уже у нас на пороге! - Рейгар едва заметно кивнул. Элейн отложила нож. Металл тихо коснулся дерева. - Она любит тебя? - вопрос прозвучал спокойно. Слишком спокойно. Рейгар смотрел на нее и знал, что мог бы соврать мягче. Мог бы сказать: «нет», и часть этого было бы почти правдой, если под любовью понимать зрелое знание другого человека, а не девичий взгляд, задержанный слишком долго. Мог бы сказать: «я не знаю», и это тоже прозвучало бы достаточно прилично, чтобы не ранить. Но Элейн не спрашивала его о приличии. - Она думает, что любит и знает меня… Элейн взглянула на него: - Это жестоко по отношению к ней - Вероятно, но это правда, - после этих слов Рейгар замолчал Он знал о Рейнире. Знал о ее взглядах, о надеждах, которые она строила из его молчания. Он никогда не давал ей обещаний. Никогда не говорил о браке. Никогда не протягивал ей ничего, что могло бы стать клятвой. Но он и не разрушал ее иллюзию. Потому что тогда она казалась безвредной. Юной. Почти красивой в своей невозможности. Элейн поняла это по его лицу. Она слишком давно была рядом, чтобы не читать даже то, что он не говорил: - Ты дал ей надежду! - Я лишь позволил ей быть юной и право ошибаться… - Это тоже удобно звучит, - он поднял глаза. В её голосе не было злости. Только усталость. Такая усталость приходит не от одного разговора, а от многих лет рядом с человеком, который всегда умеет сказать правду так, что в ней остается достаточно места и для лжи. - Я не выбирал ее, - устало произнес Рейгар, - никогда не выбирал… - Я знаю - Но я выбрал тебя, - Элейн тихо усмехнулась - Ты говоришь это так, будто выбор, сделанный четыре года назад, не может ранить сегодня, - он не нашелся, что ответить И это было честнее любых слов. За окном Ланниспорт шумел все громче. С наступлением вечера город будто вспомнил, что короли любят видеть жизнь там, куда прибывают, и теперь старался звучать богаче, веселее, увереннее. На пристани кричали грузчики. По мостовой стучали колеса. В доме кто-то уронил тяжелый поднос, и спустя мгновение раздался чей-то испуганный смех. Жизнь шла вперед с неприличной легкостью, как всегда перед тем, как в дверь входит прошлое. Элейн вдруг сказала: - Сегодня отец говорил со мной о детях, - она увидела, как Рейгар замер. Не весь. Только пальцы на подлокотнике сжались чуть сильнее. - И что он сказал? - Что я не подвела дом, - Рейгар медленно вдохнул - Ты и не должна была думать, что подвела - Я знаю Пауза. Она смотрела в окно, но видела не город. - Но знание не всегда спасает, - Рейгар вновь ничего не ответил Он знал эту фразу телом. Можно знать, что огонь не должен быть живым существом, и все равно помнить его дыхание. Можно знать, что мать умерла не потому, что ты молчал под столом, и все равно всю жизнь слышать, как она говорит: хороший мальчик. Можно знать, что мертвый ребенок не является приговором женщине, и все равно видеть, как она смотрит на свои руки после родов, будто они не удержали то, ради чего были созданы - Первый был таким маленьким, - сказала Элейн, - что я боялась дышать, когда увидела его, - Рейгар закрыл глаза. Он помнил. Крошечное тело, слишком тихое для ребенка и слишком тяжелое для такой малости. Не весом плоти, а чем-то другим… страшным весом, который появляется там, где нет живого сопротивления. Тишину в комнате. Повитуху, которая не знала, куда смотреть. Элейн, бледную, влажную от пота, с глазами женщины, которой еще не успели сказать, что надежда уже мертва, но тело ее уже знало. Ее руки лежали поверх одеяла пустыми, чуть согнутыми, будто все еще ждали, что им вернут то, что они не удержали. - Второго ты хотел от меня спрятать, - продолжила она. Пальцы Рейгара сжались сильнее. Это было его решение. И ее боль, - Но я все равно увидела, - продолжила она Рейгар помнил и это… не лицо даже, а руки. Маленькие, неправильные, без силы, без будущего. Элейн прижала его к себе не спокойно, не мягко, не так, как держат младенца. Всем телом. Отчаянно. Будто могла согреть то, что никогда не вдохнуло. Рейгар тогда стоял рядом и впервые понял, что иногда нельзя защитить женщину от ужаса, не отняв у нее право проститься. Он хотел закрыть ей глаза, а вместо этого навсегда оставил в ее памяти свои руки, которые решали за нее. - Третья… Дейла… - прошептала она. Голос ее не дрогнул. От этого было хуже. Рейгар увидел перед глазами слишком тонкую кожу, неестественно натянутую на кости. Неправильность маленького тела. Слишком маленькие пальцы. Тень чего-то чужого в форме головы и закрытые глаза. - У нее были твои глаза, - тихо проговорила девушка - Они были закрыты… - Да, но я мать и я все равно увидела… Рейгар поднялся не сразу. Иногда боль нельзя трогать слишком быстро. Она должна услышать, что ты подошел, прежде чем почувствовать руку. Он обошел стол и остановился рядом с ней. Не коснулся. Элейн сидела у окна, и свет свечей ложился на ее лицо сбоку, оставляя одну половину в тепле, другую в тени. В такие минуты она казалась ему не золотой, как ее дом, а чем-то гораздо более сложным: металлом, прошедшим через огонь и не ставшим мягче, только глубже изменившим цвет. - Я не жалею, что это были твои дети, - тихо произнесла она, - я жалею, что они не успели стать нашими. Рейгар опустился рядом. Не перед ней. Не выше. Рядом. Так, как когда-то сел на пол в комнате, где она держала крошечные башмачки, найденные среди вещей. Так, как сидел после ночей, где слова были слишком малы, чтобы прикрыть то, что случилось с телом и кровью. - Прости меня, - попросил он, Элейн повернулась к нему - За что? Он мог бы сказать: за кровь. За имя. За то, что его род превращает рождение в пророчество, а смерть младенца в знак. За то, что где-то в глубине он сам боялся своих детей ещё до того, как они появлялись на свет, потому что слишком хорошо знал: огонь иногда не берет кожу, но берет все остальное. Мог бы сказать: за то, что я принес в твой дом драконью тень и назвал это любовью. Но сказал только: - За цену, - Элейн долго смотрела на него. Потом взяла его руку. Ее пальцы были теплыми. Живыми. Не прощающими, нет, прощение здесь было не тем словом. Скорее удерживающими его от того места внутри, где чужую боль он всегда пытался превратить в собственный долг: - Не делай из моей боли свой долг крови… - Не могу иначе - Тогда учись - Твой отец сказал бы то же самое, - он почти улыбнулся - Значит, у вас обоих все-таки есть надежда Он посмотрел на неё, и в его взгляде на короткое мгновение мелькнуло что-то слишком открытое. Не радость. Не облегчение. Скорее благодарность за то, что она все еще способна говорить с ним не как с принцем, не как с угрозой, не как с человеком, которого скоро придет забирать король, а как с мужем, которому можно приказать учиться Элейна снова посмотрела в окно: - Через два дня он войдёт в этот дом, - сказала она - Да, - горько выдохнул Рейгар - И все, что мы прятали, перестанет быть нашим, - Рейгар не стал утешать ее ложью - Не все, - она вопросительно посмотрела на мужа Он накрыл ее руку своей. На этот раз сам. - То, что мы не отдадим, останется с нами, - она долго смотрела на их сжатые руки - А ты умеешь не отдавать? - вопрос был тихим И в нем было больше, чем Визерис, Рейнира, Отто и грядущий приезд. В нем было море, которое однажды взяло мальчика и вернуло другого. В нем была мать, которая не отдала добровольно и все равно потеряла. В нем были три мертвых ребенка, которых никто не смог удержать. В нем была сама Элейн, пытающаяся понять, можно ли быть женой человека, которого мир снова и снова требует себе. Рейгар не ответил сразу. Потом также тихо ответил: - Я учусь, - она тихо усмехнулась - Значит, надежда все-таки есть не только у нас с отцом За окном шумел дом. Через два дня должен был приехать король. А с ним и десница. Слухи. Расчеты. Еще не названная, боль Рейниры Желание Визериса исправить прошлое чужим будущим. Отто Хайтауэр, который будет считать, сколько стоит уже заключенный брак и как дорого обойдётся его признание. А в этой комнате, на короткое время, они были просто двумя людьми, которые потеряли слишком много, чтобы притворяться, будто не боятся потерять еще больше. Рейгар сидел рядом с Элейн у окна. Ее рука лежала в его. И где-то глубоко под этим тихим теплом, под запахом тушеных яблок, воска, морского ветра и ланнистерского дома, Рейгар снова услышал другое море. Черное. Холодное. То, которое однажды забрало имя. И не забрало боль.