Сквозь пепел забвения

      Lizzy McAlpine — ceilings

      Ручка двери скрипуче опустилась, открывая вход. Вдалеке послышался раскат грома, сопровождаемый сильным ливнем.       — Сюда! — крикнула девушка, резко распахнув тяжёлую дверь. На адреналине она вбежала в просторное помещение, тяжело дыша.       Ветер со свистом ворвался внутрь, развевая её длинные мокрые волосы.       Она оказалась в старом отцовском сарае, где когда-то проводила много времени в одиночестве. Сено было набито битком до самой крыши, возвышаясь над ней. В нос ударил запах мокрой, ветхой древесины, вперемешку с ностальгией по детским играм.       Она обернулась, услышав за спиной поспешные шаги. Под тусклым светом уличного фонаря она заметила юношу, шедшего быстрым шагом. Он не мог перестать улыбаться.       — Фух, хорошо, что ты вспомнила об этом месте, — проговорил он на одном дыхании, захлопывая дверь. — Ливень начался так внезапно… Надеюсь, остальные успели добраться домой.       Он наклонился, переводя дух после долгого бега по лужам.       — Нам повезло, что отец забыл закрыть сарай. Так бы и сидели под деревом, — произнесла она на выдохе, выжимая мокрые волосы.       Парень мельком взглянул на неё.       — Ты… ты сильно промокла, — он оглядел её с ног до головы и, смущённо усмехнувшись, отвернулся.       Она повернулась, зацепившись за него взглядом. Одежда парня промокла насквозь, а короткие волосы торчали во все стороны, придавая ему хаотичный вид.       Девушка не сдержалась и прыснула со смеху, представив его в куда более нелепом виде.       Он резко развернулся, услышав её звонкий смех. Она согнулась пополам, пытаясь успокоиться, но смех лишь сильнее заполнял пространство.       Через какое-то время она собралась и выпрямилась, убирая с глаз слёзы от внезапного веселья — и наткнулась на совсем близко стоявшего парня.       Он смотрел на неё странным, немигающим взглядом.       — Боже, ты весь дрожишь, — она взглянула на его трясущиеся руки, которые он тут же попытался спрятать. Но девушка схватила его первой, с беспокойством глядя на него. — Прости, так глупо с моей стороны. Ты ведь можешь серьёзно простыть, — искренне проговорила она, смотря на парня жалостливыми глазами.       — Я уже болен, — внезапно более низким голосом произнёс он, сбив её с толку.       Она была уверена, что ослышалась.       — Б-болен? — её лицо вмиг побледнело.       Глаза парня под тусклым светом фонаря за окном, казалось, постепенно менялись, пока он неторопливо не отошёл от неё, пребывая в молчании.       «Почему ты молчишь?»       Она непонимающе смотрела ему в промокшую спину, пока в ней не заиграла решимость, с которой она всегда была готова прийти на помощь.        Девушка сделала шаг к нему.       — О чём ты?       Он выпрямился, медленно поворачиваясь к ней. В её глазах читался страх неизвестности, когда она встретилась с его потемневшим взглядом. Но он не мог напугать её сильнее, чем само это признание.       Не выдержав напряжения, она оказалась в нескольких сантиметров от него, оглядывая с ног до головы.       — Что с тобой? Что-то серьёзное? Как я могу помочь? — неугомонно пыталась выяснить она, всматриваясь в его лицо.       Но в нём не было ни печали, ни злости. Парень был непривычно спокоен, глядя на неё совершенно по-другому — мягче, чем прежде. Этот взгляд разительно отличался от того, к которому она привыкла.       — Боюсь, что да. Это серьёзно, — спустя какое-то время наконец заговорил он.       Сверкнула молния. Капли дождя громко капали с крыши, заполняя паузу между ними.       Её глаза продолжали тревожно пробегать по нему, а дрожащие руки сжимали его руку мёртвой хваткой — словно он мог в любой момент развернуться и уйти, не оставив ответов.       — Но… как давно? — спросила она, чувствуя под рукой его учащённый пульс.       Парень чуть отвернулся, закашлявшись.       — Наверное, чуть больше года… а может, и всю жизнь, — со странной улыбкой произнёс он, ещё больше её испугав.       Она беспомощно развела руки.       — Но почему ты не сказал мне? — её голос сорвался на отчаянный шёпот.       Его глаза сверкнули в темноте, прежде чем вспышка молнии вновь на несколько секунд озарила помещение.       — Потому что лекарства от этой болезни не существует, — с горечью произнёс он, вглядываясь в её лицо.       Снаружи ветер со свирепой силой завыл, ударяя в стены сарая. Её глаза широко раскрылись; в голове беспорядочно прокручивались его слова.       — Чем ты болен? Прошу, скажи мне, — её голос становился всё настойчивее. Она должна узнать правду. Обязана добиться от него ответа во что бы то ни стало.       Он смотрел на неё с необычной теплотой, а губы, поджимались от неуверенности. Девушка шагнула ближе, вглядываясь в его глаза, боясь упустить миг, когда он решится рассказать всё.       — Всё… не так плохо, как ты себе уже надумала, — его голос дрогнул.       Он отвернулся и начал расхаживать по помещению, тяжело дыша, нервно сжимая пальцами мокрую ткань рубашки.       — Пожалуйста, расскажи мне, — почти шёпотом умоляла она, чувствуя, как сердце сжимается от тревоги.       Парень остановился и глубоко выдохнул. Не раздумывая больше, он подошёл почти вплотную; его дыхание было неровным.       — Тобой… — на выдохе произнёс он, не отводя взгляда.       Губы девушки дрогнули.       — Ч-что? — еле выдавила она.       — Я болен тобой. И это не излечить ни одним лекарством в мире, — тихо произнёс он, стоя совсем близко.       Она растерянно смотрела на него, её губы приоткрылись от шока, пытаясь связать всё сказанное с этим внезапным признанием. Его глаза пылали невиданным прежде огнём, который она не забудет никогда.       Она сглотнула, облизнув пересохшие губы, чувствуя его тёпло всем телом.       — Но почему… почему я? — спросила она, не поднимая взгляда. — Этого не может быть… — в неверии она всё же рискнула посмотреть ему в глаза.       Они опасно сверкнули, и он взял её за руки.       — За все эти годы ты так и не перестала скромничать. А я всё так же — еле совладаю с собой, когда ты так делаешь, — нервно усмехнулся он. — Наверное, это одна из сотни причин, — продолжил он хрипловатым голосом. — Я никогда не чувствовал ничего подобного… ни к кому. Только к тебе.       Через секунду она осознала, что не только он сейчас особенно уязвим. Щёки залил румянец: промокшее длинное платье неловко облегало фигуру.       Они стояли молча, глядя друг на друга. Тишину между ними нарушали гул грома, сотрясавший стены, и бешено стучащие сердца обоих под аккомпанемент капель дождя, падающих с крыши сарая.       Он осторожно коснулся её горячей щеки, и она невольно задержала дыхание.       Она не сразу поняла, как всё произошло — лишь ощутила, как он плавно наклонился к ней, и их губы встретились в неловком, но искреннем поцелуе.       Её губы предательски задрожали. Она до конца не верила в происходящее — словно всё это был сон.       Промокшее до нитки платье вдруг спало с одной бретели, обнажив плечо, но парень лёгким движением поправил её.       Она ощущала неуверенные прикосновения его рук, которые не опускались ниже лопаток, но с каждым вздохом становились крепче — словно он боялся отпустить её.       Он покрывал её лицо осторожными поцелуями, пока её хрупкие руки едва касались его — будто всё ещё неуверенные, что это действительно происходит. Ощущая тепло его мокрой кожи под пальцами она понимала, что пробуждает в нём нечто, о чём он уже не решился бы рассказать. Она слишком хорошо его знала.       Сознание уплывало от неё всё дальше. Девичья голова опустилась на мягкий ворох сена, который под опьянённым сознанием казался почти кроватью. Он прижался к ней сильнее, стремясь вновь найти путь к её распухшим губам.       Она давно уже не думала — только чувствовала. Под закрытыми веками оставались лишь его неровные движения, будто он боялся потерять это мгновение, стремясь захватить её в свой плен. Она бы ни за что не призналась, что мечтала об этом. Но он снова оказался быстрее.       Она пыталась разбудить себя — но не для того, чтобы прекратить это, а чтобы запомнить. Запомнить каждую секунду, наполненную той страстью, с которой он целовал её, пока она загоралась изнутри от счастья.       Но в одно мгновение всё вокруг неё стихло. Не было ни шелеста сена, ни даже отдалённого звука дождя. Касания прекратились, а вместе с ними призрачно растворились губы, оставлявшие горячие поцелуи.       Она открыла глаза, но вместо целующего парня в тёмном сарае посреди ливня увидела деревянный ветхий стол, заваленный кипой бумаг.       Голова лежала на руках, подпирая с силой острыми локтями стол, словно она пыталась успокоить себя.       Одинокая тусклая лампа едва освещала ординаторскую, где Анна боролась со сном, погружаясь в работу, но в конечном итоге проиграла эту битву.       Она медленно выпрямилась, разминая затёкшие руки. Голова плохо соображала — сон и реальность неприятно смешались перед сухими, усталыми глазами.       Анна чувствовала себя невероятно разбитой — и не столько из-за бессонницы, сколько из-за вновь увиденного сна. Она рефлекторно коснулась губ, но они больше не были припухшими — полностью сухие, как и она сама.       «Что было в прошлом, останется там навсегда», — крутилась мысль в голове, когда она резко встала.       Анне хотелось покинуть это место как можно скорее, движимая неприятным послевкусием от перенесённых воспоминаний, которые она так долго пыталась забыть. Она шла без оглядки все эти годы, стараясь закопать как можно глубже всё, что когда-то приносило радость, но теперь — лишь ноющую боль.       Со временем она выстроила маску, служившей ей опорой — защитой, необходимой, чтобы пройти через кромешную тьму. Но теперь ей казалось, что она сделала огромный круг и вернулась обратно — туда, где когда-то чувствовала то самое, неподдельное девичье счастье.       «Я никогда не чувствовал ничего подобного… ни к кому. Только к тебе».       Она остановилась, поджав губы, когда подбородок предательски дрогнул.       «Всё это неправда. Ничего больше нет, а ты продолжаешь жить иллюзиями!» — гневно ругала она себя, обессиленно сжимая кулаки до боли, ногтями вонзаясь в кожу, но уже не ощущая ничего.       Анна резко вдохнула. Глаза застлала пелена, и по щекам, по подбородку потекли непрекращающиеся слёзы. Она упала на колени, прижав руку ко рту, пытаясь заглушить непрошенные рыдания, которые лишь становились громче.       «Я бы отдала всё, чтобы забыть. Забыть тебя и больше никогда не вспоминать!»       Она забилась калачиком в угол, обнимая дрожащие плечи. За окном раздался первый гром, а вслед за ним начался ливень — но никакого облегчения он ей больше не приносил.

***

      Тёплый солнечный день принёс ему покой, а вместе с ним — чувство наполненности, словно он наконец обрёл то, к чему так долго стремился.        Но его продолжали мучить одни и те же вопросы: что на самом деле значимое он потерял? Где прячется его скелет прошлого?       Эрен проснулся с намерением выяснить, больше не играя в прятки с гнетущим прошлым. Он не собирался прятаться от него, не боясь того, что могла таить в себе эта забытая долина.       Важнее было понять, что именно побудило его пойти тем путём, который он выбрал для себя. Совершил ли он когда-то роковую ошибку и теперь пожимает её плоды? Он не знал и, по правде говоря, не сказал бы, что жалел о содеянном.       Последние четыре года его жизни были насыщены событиями войны. Ничего, кроме службы, его не волновало — и он не жаловался. Йегер оставался спокоен, непреклонно продолжая свой путь, несмотря на все те страшные вещи, которые ему довелось совершить. Он был верен своей стране, выступая за неё и против её врагов, как того требовал режим.       Задумывался ли Эрен о правильности своих поступков, своего выбора? Наверняка. Но точно сказать он не мог — память подводила его, становясь одновременно даром в столь жестоком мире и его собственным проклятием.       Потеряв однажды нить повествования своей жизни, он постепенно свернул с пути — и, свернув не туда, больше никогда не сумел отыскать дорогу назад.       Сомнения всё чаще одолевали его, подкреплённые невыносимой пустотой, которую он, как ни старался, не мог наполнить. Пока однажды выбранная им тропинка не привела его к одной любезной старшей медсестре, что не только поставила его на ноги, но и вселила — пусть и немного — надежду на лучшее. На то, что он ещё не безнадёжен. Что где-то его всё ещё ждёт заветный путь.       «Вы просто запутались», — твердила она.       «Вы не сумасшедший», — убеждала она.       И Эрен выбрал эту дорожку, однажды выслушав её, будучи уверенным, что его лечит самая необычная старшая медсестра. За свою жизнь и карьеру он повидал немало врачей, но среди всех встреченных людей не было никого, даже отдалённо похожего на Анну Вайс.       Она была светлая и тёплая как человек, холодная и расчётливая как старшая медсестра — и в этой совокупности представляла собой уникальную личность.       Теперь, открыв после длительного сна бирюзовые глаза, он ощущал, как нечто заставляет его вставать: одна только мысль о том, что он может провести время рядом с этой незаурядной женщиной, придавала сил. И даже долгие паузы не смущали его — напротив, во время них он узнавал о ней больше, чем за любые слова.       Анна чаще была немногословна, но он относился к этому с пониманием: её тяжёлая работа в госпитале не оставляла времени на разговоры. И всё же порой он ловил себя на мысли, что хотел бы видеть её чаще, чем позволено.       Она занимала всё больше пространства внутри его черепной коробки, вновь и вновь прерывая поиски той самой истины, которую он так долго пытался достичь. Всё чаще Анна захватывала его внимание — своим неоднозначным взглядом, выражением лица, будто кричащим о чём-то недосказанном. Постепенно она становилась для Йегера новой загадкой, смещая акцент его мыслей с прошлого на неё.       Он заметил ещё раньше, насколько точны её движения, как хладнокровна она бывает, — но временами эмоции просачивались сквозь эту маску всепоглощающего контроля, лишь подтверждая, насколько непредсказуемой могла быть старшая медсестра.       Их короткие встречи, её мимолётные лёгкие касания — после которых она спешила покинуть его общество, — всё больше наводили на мысль, что Анна действует не просто из врачебного долга.       Что-то другое, более глубокое, побуждало её помогать оставленному судьбой старшему лейтенанту обрести веру. Ведь далеко не каждая медсестра смотрела бы на него с таким отчаянием — словно от этого зависело всё. Стоило ему лишь раз встретиться с ней взглядом, чтобы ощутить давно забытые, глубоко зарытые чувства, о существовании которых он уже и не подозревал.       Но он не просто мог, а неосознанно стремился испытать эти необузданные ощущения вновь — словно в них хранилось нечто сакральное, настолько возвышенное, что стоило лишь пожелать — и он смог бы научиться летать. Прочь от этой мрачной действительности.       Однако Эрен искренне не хотел опускаться в безрассудство, обессиленный от попыток забыть, кем он на самом деле являлся. Он вновь и вновь напоминал себе, что где-то ждёт его единственная — предназначенная самой судьбой.       — Тебе правда нужно уехать? Так скоро? — спросил его тогда звонкий голос Хистории.       Перед ним стояла её хрупкая фигура, глядевшая на него широко распахнутыми небесно-голубыми глазами. Её пышные светлые локоны, как подобает настоящей леди, были аккуратно уложены в низкую причёску, открывая вид на ещё детское, не до конца сформировавшееся лицо.       Именно такой он запомнил её в их последнюю встречу. Воспоминание о том дне быстро растворилось — словно кроме девичьего образа он не удержал в памяти ничего, даже собственных слов прощания.        «Это мой долг», — кажется, именно так он тогда ответил.       Был ли он взволнован, раздосадован своим скорым уходом? Эрен не помнил. Но что-то подсказывало ему, что он тщательно пытался скрыть любые проявления слабости — как требовал выученный им запрет.       Он помнил лишь одно: она всегда была рядом, не покидая его ни на шаг. И всё же именно он принял решение уйти первым, чем обрёк себя на годы условного одиночества — движимый чувством долга, без надежды, что когда-нибудь увидит её вновь.       Видение Хистории жило в нём, окутывая своими белоснежными крыльями всё его существо. Она словно оберегала его от всех армейских невзгод, и он находил в этом покой. Но однажды он понял, что перестал ощущать то, что прежде тянуло к ней. Под гнётом суровой реальности чувства очерствели, придя в один день в негодность.       Теперь, всякий раз, когда её образ приходил, он ощущал лишь разочарование: видение не могло предложить ничего, кроме мимолётной компании в его бесконечных самокопаниях.        «Почему ты так цепляешься за это, Эрен?»       Когда-то она дарила чувство безопасности, но теперь её появление приносило лишь тяжесть — предвестие безнадёги и осознания, что уже слишком поздно что-то менять в своей жалкой жизни. Он чувствовал, как собственное существование теряет смысл, и готов был сдать себя на утилизацию, разобрать на части, лишь бы больше не ощущать пустоты.       Бирюзовые глаза остановились на том самом одиноком, дряхлом дереве за окном — таком же, каким он себя ощущал. Но где-то глубоко внутри зародилась слабая мысль: может быть, у него всё же есть шанс… благодаря другому человеку.       «Никогда не поздно встать на ноги. Главное, что вы к этому пришли. Я рада, что вы смогли… это осознать».       Облик Анны оживил в нём веру в лучшее. С каждым днём она становилась тем, кто возвращал порядок в его разбитую душу, не позволяя огню надежды угаснуть окончательно.       Анна была словно маяк — светившая мягко, но уверенно, направляя его вперёд, не торопя и не давя. Она помогала ему раскрываться, отпускать старую выработанную привычку закрываться от мира, прячась в своём внутреннем шкафу, где он сам стал собственным скелетом.       Анна аккуратно приоткрывала ветхую дверцу, наконец достучавшись до него без тревоги и насилия. И он шёл под её мягкий зов с трудом, но соглашался — шаг за шагом выходя из мрачной берлоги.       Он особенно помнил тот день, когда впервые увидел на небе солнечные лучи — словно вновь очутился в своих снах.       Но удивила его не погода, а нечто куда более личное. Солнце не могло затмить тот свет, что исходил от Анны — маска не могла скрыть её искреннюю улыбку, наполненную гордостью за него.       Она помогла ему преодолеть очередную слабость — скользкий страх, преследовавший его долгие годы. Она была рядом, мягко подталкивая к важному шагу. Эрен чувствовал, что может доверять ей. И, к собственному ужасу, хотел этого больше всего — ведь на его горизонте больше никого не было.       Он не смог признаться ей в этом, но в тот день впервые за долгое время почувствовал тёплую, живую человеческую атмосферу — без напускной фальши, без защитных масок. Только две потерянные души — на одинокой скамейке посреди леса, где, казалось, больше никого не существовало.       Эрен хранил множество секретов — даже тех, о которых не подозревал сам. Но один из них он бы не открыл никому, даже перед лицом смерти. Он касался истинной подноготной его одиночества.       Долгое время для него не существовало понятия «дружба». Оно давным-давно утратило смысл, превратившись в очередную размытую фигуру на его шахматной доске — ту, что стояла рядом с белоснежным конём по имени Армин.       Он больше не вспоминал, на какой ноте они расстались и почему. Мысль об этом причиняла невыносимую боль — такую, которую не смогло бы унять ни одно лекарство.       Армин был символом дружбы, даже если Йегер отказывался это признать. Он не знал, как мог уход Арлерта повлиять на его жизнь, но догадывался: именно тогда, под слоем густого пепла, его путь пошёл наперекор юношеским мечтам.       «Я смогу достичь большего в будущем», — думал он когда-то.       «Порой хочется, чтобы всё было как раньше: всем вместе встречать закат, сидеть у костра. Но… наверное, я слишком много хочу».       Эти слова звенящим эхом звучали в его голове, каждый раз нанося новый удар — будто прежнего было недостаточно, чтобы добить его окончательно.       Он не помнил, о чём тогда думал. Не знал, о каком будущем мечтал — так отчаянно веря, что оно непременно наступит.       Йегер хмыкнул, задумчиво проведя рукой по стеклу.       «Ты действительно слишком много хотел».       Слова отзывались в нём всё сильнее, словно кто-то пытался достучаться. Он закрыл лицо руками, стараясь укрыться от этого, унять в себе дрожь, но вместо этого из груди безудержно вырывались тихие, нервные смешки.       Это действительно были его слова? Как же бредово они звучали теперь — после всего, что он пережил. Но что он, в сущности, пережил? Помимо войны, было ведь что-то ещё… до чего он всё никак не мог добраться.       Через некоторое время он устало выдохнул и вновь взглянул на дерево за окном.       «Я чувствую, что близок к разгадке».       В этот момент дверь резко распахнулась.       Он мгновенно обернулся, затаив дыхание. Ведь он ждал именно этого мгновения.