Драко Малфой и Дом Блэков (3 часть)

Примечания к главе Всем привет! Чтобы ответить на вопросы из первой части: во-первых, я на самом деле не болельщица «Арсенала», но я очень люблю футбол. Кое-что об «Арсенале» я знаю оттуда, но также провожу исследования, особенно касательно тех времён. Я выбрала «Арсенал» в качестве команды Грейнджеров, потому что это логично, учитывая, что они из Хэмпстеда, а также потому что старый стадион «Арсенала» находится в Ислингтоне. И мне забавно заставлять Драко носить красное ^^ Вот статья о матче, на который Грейнджеры ходили с Драко. «Арсенал» действительно разгромили в день открытия в том году, лол. «Арсенал» 0–3 «Ковентри». Кроме того, хотя Драко знает официальную историю Сириуса, обстоятельства его смерти и горе Гарри, он не знает многого другого. Чего Драко НЕ знает: был ли Сириус на самом деле Пожирателем смерти или шпионом, что-либо об инциденте с Петтигрю и магглами, кроме официальной версии, что-либо об анимагии, что Питер Петтигрю жив или что он Хвост/Кароста, историю Сириуса с Северусом или Ремусом и т.д. В общем, наслаждайтесь! <3 — Гриммо? Звучит как «мрачный и старый», да? Хорошее название для переулка. Ты по адресу, парень. Заглянул проведать родню после матча, а? — воодушевлённо говорил продавец. Он нарисовал им подробную карту к улице, где, по его словам, жила его «бывшая пассия». Драко это несколько встревожило, пока Гермиона не прошептала, что это маггловское выражение для бывшей возлюбленной. Когда Драко уточнил, что ищет дом 12 на Гриммо-плейс, и маггл нахмурился, сказав, что нумерация там, как известно, запутанная и между 11 и 13 домами на этой улице пропуск, Драко почти убедился, что нашёл нужное место. — Прямо здесь, в Ислингтоне! — воскликнул Драко. Гермиона заметила, что название станции метро буквально было «Хайбери и Ислингтон», но Драко в тот момент был слишком занят бегством из смертоносной трубы, чтобы заметить. — Мы недалеко от Кингс-Кросс, — сказала Гермиона. — И двигаемся в том направлении. Драко, если это действительно твои родственники, я сомневаюсь, что они будут в восторге от твоего появления в маггловской одежде, с подругой-магглорождённой... Погоди. Погоди. Только не говори мне, что это как-то связано с... Драко не давал ей никакой информации, пока они не добрались до самой улицы, которая оказалась довольно запущенной: мусор на крыльцах, облупившаяся краска, тусклые фонари и в целом неприглядный вид запятнанных домов с разбитыми окнами — это должно было насторожить Гермиону, что никакие родственники Драко не должны жить здесь, по крайней мере, никакие уважаемые. — Драко, — прошипела она, — когда ты сказал «родственники», это, надеюсь, не имеет никакого отношения к твоему дяде, сбежавшему убийце... Драко огляделся и не увидел на улице магглов, что не удивило его в таком зловещем районе ночью. В окнах за шторами горел свет, возможно, включая ту самую старую любовь продавца, поэтому он поспешил дальше, чтобы не привлекать внимания — их ярко-красные футболки и его светлые волосы и так бросались в глаза. Сердце забилось быстрее, когда он прошёл мимо дома 11 по Гриммо-плейс и увидел рядом дом 13. — Ничего не напоминает, Гермиона? — Ту поговорку, что слизеринцам никогда нельзя доверять, — прошипела она. — Надеюсь, ты не собираешься дать мне повод в это поверить? Франкенштейн, у меня очень плохое предчувствие... — Смотри, — сказал Драко, закатывая глаза. — Здесь больше никого нет, только эта собака. — Он указал на большую чёрную собаку довольно зловещего вида, которая брела по улице в их сторону. — Я ищу дом 12 по Гриммо-плейс в маггловском мире, но между двумя номерами, которые видят магглы, его нет. Как платформы 9 и 10. Похоже, нанесён на карту нельзя. Ты сказала, недалеко от Кингс-Кросс? — Драко достал палочку и прошептал: — «Revelio» — безрезультатно. Он был не совсем готов попробовать то же, что они делали с платформой на Кингс-Кросс, и просто побежать на стену. — Чей это дом? — прошептала Гермиона, дрожа от порыва ночного ветра, который хлестал её густые волосы по лицу. Собака остановилась напротив них — огромное безмолвное существо. Может быть, она думала, что сможет получить какое-то угощение, хотя просила она довольно робко. Вместо этого она просто уселась там и наблюдала за ними, словно часовой. — «Revelio», — попробовал Драко, затем «Aparecium» — снова безрезультатно. Но у него был запасной план, доступный немногим, если вообще кому-то, учитывая, что он, предположительно, был последним живым наследником рода Блэк. Он аккуратно произнёс: «Diffindo», и его левая ладонь рассеклась ровно настолько, чтобы кровь Драко пролилась на мостовую между домами 11 и 13. — «Sanguinerene» , — произнёс Драко. Полезное заклинание, которому его научил Северус. И тут появилась дверь. Номер 12 на ней сиял ровным серебряным светом, чёткий, как уличный фонарь, и дом, которому она принадлежала, медленно проявился вместе с ней. Гермиона прижала ладонь ко рту, нервно оглядываясь, но их никто не видел, кроме собаки, пока дома 11 и 13 разъезжались в стороны, и ничто не указывало на то, что магглы внутри что-то заметили или потревожились. Фасад дома был тёмным и грязным, как и весь остальной район, ступени — из того же древнего потёртого камня, и, если уж на то пошло, признаков недавнего ремонта на старом здании было даже меньше. Но, с другой стороны, чистокровные не любили изменять древность, даже ту, что была спрятана прямо между маггловскими постройками. И дом, должно быть, простоял незанятым годами. Гермиона вцепилась в рукав Драко, когда он поднялся по ступеням к двери с номером 12, и покосилась на него, увидев его самодовольную улыбку, когда он заметил, что серебряный дверной молоток был в форме змеи. Он поднял змеиные часы, которые мать подарила ему на Рождество на первом курсе. Его почти обеспокоило семейное сходство между молотком и изгибом и выражением его собственной более красивой зелёной зачарованной змеи, которая прошипела время, прежде чем развернуться и встать вызывающе перед другой змеёй. Драко погладил свою змею другой рукой, затем осторожно взял свою порезанную левую ладонь и вытер кровь о лицо змеи-молотка. Беглый взгляд на Гермиону показал, насколько плохо она воспринимает происходящее — глаза бегали так, словно готовы были выскочить из орбит, — но он продолжал. Только когда он достал свою палочку-коготь и постучал ею по окровавленной змее, дверь распахнулась. Драко без колебаний втащил протестующую Гермиону внутрь, даже когда она взвизгнула от отвращения, почувствовав его окровавленную ладонь на своей. Он лишь мельком оглянулся перед тем, как войти, и собака исчезла. — Кому принадлежит этот дом? — снова прошипела Гермиона, когда они переступили порог. — Сириусу Блэку, — рассмеялся Драко, когда дверь за ними захлопнулась, и Гермиона издала писклявый звук. — Его здесь нет, — сразу же успокоил он её. — Откуда ты можешь быть уверен? — прошипела она, ничуть не успокоенная после его краткого объяснения о структуре семьи и наследовании. — Хороший вопрос, — бодро сказал Драко. — Нам лучше тщательно всё осмотреть, чтобы убедиться. Гермиона выглядела так, будто готова была начать изучать Непростительные заклинания на нём. Но он увидел тот момент на её лице, когда она решила, что он сделает это с ней или без неё, а с ней у него гораздо меньше шансов погибнуть. Драко не думал, что они погибнут в любом случае, хотя с Сириусом Блэком трудно было знать наверняка. На третьем курсе, во всей этой суматохе вокруг узника Азкабана, отец усадил Драко и рассказал ему по крайней мере официальную версию: Сириус Блэк был Хранителем тайны Поттеров, но тайно Пожирателем смерти и шпионом Волан-де-Морта, и сдал Поттеров им, предав своих друзей и обрекая их на смерть. Драко был очень доволен тем, что знал всё это, когда Поттер не знал. Но затем, в то адское лето после пятого курса, когда тётя Белла держала его в качестве пленника, она с таким удовольствием хвасталась убийством Сириуса Блэка в Отделе тайн и тем, как Гарри Поттер расстроился и был убит горем из-за потери своего крёстного. Итак, Драко знал, что Блэк был врагом Беллатрисы и изгоем в этой семье, но никто никогда не давал Драко больше информации, чем это, а в то лето у него было больше забот, чем о мёртвом человеке. А именно — о людях, которых он должен был убить или умереть, пытаясь это сделать. Если бы только он сам копался в голове тёти Беллы, а не наоборот. Он прокручивал это в голове, пока они с Гермионой продвигались дальше вглубь Гриммо, обдумывая те ограниченные выводы, которые смог сделать, основываясь на том факте, что когда Блэк пал, он сражался против Пожирателей смерти, и что Поттеру было небезразличен Блэк. Он предположил, что Блэк не пытался убить Поттера после побега из Азкабана, возможно, просто хотел проникнуть в Хогвартс, чтобы поговорить с ним, и что в конце концов Блэку удалось присоединиться к Ордену Феникса и наладить отношения со своим отчуждённым крёстным сыном. Ему хотелось бы обсудить всё это с Гермионой, которая была более логична, чем он, но он не мог объяснить, откуда он всё это знает. Трудно было представить, что Блэка снова приняли бы в Орден, если бы он действительно был тем, кто предал Джеймса и Лили Поттер. Либо он был невиновен, либо ему, по крайней мере, удалось убедить сторону Света в обратном. Его искупление в их глазах, должно быть, наступило слишком поздно, когда один из членов Ордена, Питер Петтигрю, вызвал его на дуэль из-за смерти Поттеров. Бедному старому дяде Сириусу пришлось бы сражаться с ним, и дуэль пошла плохо. Да, убить Петтигрю и двенадцать магглов одним взрывным проклятием было несколько чрезмерно, но Драко не мог сказать, что это не было тем, что он сам мог бы случайно сделать раньше или позже с этой перегруженной палочкой-когтем. Они были Блэками. Что делало обоих опасными. Внутри Гриммо давно никто не жил, судя по запаху. Драко помнил такой запах в Азкабане — гнилостную сладость разлагающейся плоти и душ, ослабленную постоянным мягким притяжением дементоров, питающихся через стены. Такие тёмные существа, как дементоры, источали запах, добавлявший сладости, холод — ледяной вяжущей истомы, которой никогда не было в Хогвартсе, но которая, казалось, накапливалась веками тёмной магии, просачивающейся в камни Азкабана. В этих камнях стоял запах старой тёмной магии вместе с вонью физического разрушения. — Знаешь, я даже не могу использовать магию из-за Следа, потому что я магглорождённая… — Здесь можешь, защитные чары, скорее всего, не позволят её отследить, — рассеянно сказал Драко. — И это запрещено правилами, — закончила Гермиона, давая понять, что её возражение было не просто страхом быть пойманной. — Тебе тоже не следует использовать магию. Что бы это ни было за кровавая магия… — О, это совершенно безопасно, мой крёстный научил меня этому заклинанию, — небрежно сказал Драко, опуская ту часть, что это было в синей петле, через месяц-два после убийства Дамблдора. — «Lumos», — сказал он, и газовые лампы вдоль стены зажглись одна за другой, явно недостаточно освещая длину затянутого паутиной коридора. Эстетически эта тусклость была благословением, учитывая низкий стандарт как содержания, так и мастерства, которым отличались портреты, украшавшие мрачный входной холл. Гермиона окинула взглядом змею на люстре, затем канделябры и настенные бра — все они были той же характерной змеиной формы. — Что бы ты ни говорил о необходимости серьёзно улучшить условия для домовых эльфов, — прошептал Драко, — но единообразие мотивов можно оценить… — Грязь! Уродство! — раздался смертоносный голос. Гермиона отшатнулась от старой женщины в чёрном чепце, стоявшей за парой изъеденных молью бархатных портьер, которая кричала на неё изо всех сил, словно отец после пары стаканов огневиски, если завести его на тему Артура Уизли. — Грязнокровная шлюха! Как ты смеешь осквернять благороднейший и древнейший род Блэк! — Драко встал между ними и понял, что женщина была всего лишь портретом, написанным более реалистично, чем большинство других в холле. Но её крики не прекратились, даже когда она увидела его. — Предатели крови! Предатели крови и изгои, осквернённые извращения, грязь в крови и гибель магии, предатель крови дома Блэк… Похоже, слухи о его странностях распространились даже на местные портреты. Или, возможно, дело было просто в появлении с магглорождённой. Этого могло быть достаточно для этой мерзкой старой карги. — Заткнись! — закричал Драко в ответ. — Заткнись, тётя Вальбурга! — Он узнал этот голос по некоторым из самых ранних воспоминаний — пронзительный визг, разносившийся по коридорам поместья. Она вечно ссорилась с матерью по таким жизненно важным вопросам, как то, не слишком ли золотистый оттенок у сервировки для дня рождения юного слизеринца. Её крики разбудили другие портреты, которые начали дружный хор «Грязнокровка, предатель крови», что Драко счёл чрезмерным по крайней мере в его случае, пока не вспомнил, что сам носит одежду для маггловской игры. Он повернулся к Вальбурге с палочкой наготове: — Если бы я был предателем крови, разве я мог бы владеть палочкой Беллатрисы Лестрейндж? Это, казалось, заставило её замолчать хотя бы на мгновение. Её жуткие полубезумные старческие глаза скользили по изогнутому дереву перед её холстом, пока остальные портреты продолжали выть. Гермиона спряталась за его плечом, и он понял, что она даже не держит свою палочку в руках. — Может, мне попробовать задёрнуть шторы? — прошептала Гермиона. Он чувствовал, как она дрожит у него за спиной. Похоже, она только сейчас осознала всю глубину ненависти, которую его «сорта» испытывали к её «сорту», в этом гротескном зрелище ярости мёртвой женщины. — Грязнокровка… — снова начала Вальбурга. — Нет, — сказал Драко. — Я глава рода Блэк. Повинуйся или будешь изгнана из этого дома! Sectumsempra! — Холст разорвался на большие куски, которые прилипли к стене, даже когда из них хлынула живая кровь, заливая ветхие полы. Крики превратились в более отчаянный вой агонии. Другие портреты начали оплакивать её; один молодой человек попытался прыгнуть к истерзанному телу умирающей родственницы, но расстояние оказалось слишком велико. — Предатель крови, — прошипела Вальбурга. — Предатель крови, сын Нарциссы. — И затем все четыре фрагмента её старой, покрытой алой кровью формы замерли на клочьях холста. Именно на Драко попала подозрительная кровь от портрета, испачкав его пятые по счёту лучшие туфли. Поэтому он считал несколько лицемерным, что Гермиона пилила его всю оставшуюся часть их исследования дома. — Что это было за заклинание? Зачем ты это сделал с портретом? — Ты жалуешься? — нахмурился Драко. — Мне никогда не нравилась эта женщина. — Драко, — прошептала Гермиона, вцепившись ему в плечо так сильно, что остановила его. — Драко, я не шучу, уведи меня отсюда — ах! Она завизжала во всю глотку и попыталась выхватить палочку у него из руки. Он отдёрнул её до того, как она успела коснуться. Если она обожгла руку матери, он не хотел знать, что она сделает с рукой Гермионы. Драко посмотрел туда, где она стояла, и сам издал крик, угрожающе размахивая палочкой, будто головы были живыми. Но, как и с тётей Вальбургой, это оказалась всего лишь иллюзия. Уменьшенные головы на табличках вдоль лестницы принадлежали давно умершим домовым эльфам, у всех был характерный грубый нос, как у одного-двух эльфов в самом поместье. «Скрещивание», — подумал он, — «между Священными Двадцатью Восемью», и задался вопросом, остались ли в доме эльфы. Они не могли не заметить их вторжение по тому шуму, который оно произвело. Как и Сириус Блэк. — Видишь, — сказал Драко, — я думаю, объективно ты должна признать, что моя семья могла бы быть и хуже. — Ты... ты имеешь в виду Малфоев? — прерывисто спросила Гермиона. — Это ведь тоже твоя семья, правда? Род Блэк? Боже мой... это головы их домовых эльфов? О Боже... бедные эльфы... — Моя мать не росла здесь. Конечно, головы умерших эльфов хранились в доме детства матери примерно так же. Но они были в музее, более достойно и величественно, а не развешаны вдоль лестничных стен, как охотничьи трофеи. Может быть, была нехватка места? Неудачно выбранный декоратор? — Это просто ужасно, — выдохнула Гермиона, и на её больших карих глазах выступили слёзы. — Это варварство. Как будто они просто животные, а не мыслящие существа, которые могут говорить и чувствовать. Драко, представь, что это был бы Добби. Представь, что его голова была бы одной из тех, что висят на этой стене. В груди Драко неприятно сжалось. — Чёрт, — пробормотал он, закрывая глаза, и Гермиона тут же ударила его по плечу. — О, да ладно, неужели ругательство — это худшее, что я сделал сегодня вечером? Ладно, я хочу увидеть только одну вещь, и мы уходим отсюда. — Как думаешь, Сириус Блэк может быть здесь? — тревожно спросила она, оглядываясь и держась за ним, пока он обыскивал дом, стараясь не наткнуться на паутину или тролльи ноги. — Смотря как посмотреть, — рассеянно сказал Драко. — Я имею в виду, это первое место, где его будут искать, так что, возможно, нет... если только сюда нельзя войти только членам нашей семьи, я не знаю... но я не думаю, что он доверяет матери... вот. Они подошли к длинному и очень выцветшему старому гобелену, истрёпанному по краям, о котором мать рассказывала, но который он никогда не видел. Тётя Белла любила шутить, что Драко вот-вот выжгут из фамильного гобелена, но именно её палочкой он воспользовался, чтобы найти своё имя в самом низу многовекового переплетения золотых нитей инцеста. — Смотри. Драко Малфой, 1980 — ... надеюсь, не скоро. — Он провёл нитью вверх. — Нарцисса Малфой... Гермиона смотрела на верхнюю часть. — Он восходит к средневековью, — с удивлением сказала она. — «Благороднейший и древнейший род Блэк». «Toujours pur»... Это по-французски... — «Всегда чистые», — сказал Драко, и она фыркнула. — Я знаю, что это значит «кровь», — язвительно сказала она. — Но, честно говоря, что тут чистого в том, чтобы вешать головы своих слуг на стену? — Но посмотри, Гермиона, посмотри, как усердно они работали, чтобы сохранить чистоту, — саркастически сказал Драко, ведя пальцем от Нарциссы Малфой к Цигнусу Блэку III, затем к Вальбурге Блэк. — Вот твоя новая знакомая из-за штор. — Он провёл пальцем вниз до почерневшего пятна, где должен был быть Сириус Блэк рядом с Регулусом Блэком. — Дядю Сириуса выжгли с древа. Сожгли дотла, когда лишили наследства. Вот как происходит очищение. Прижигание. — Из-за тех убийств, которые он совершил? — выдохнула она, заворожённо глядя на магическую историю, так непохожую на скучные прилизанные уроки Биннса в Хогвартсе. Драко фыркнул: — Вряд ли. Двенадцать из убитых им были магглами, Гермиона, это почти знак отличия. Нет, это случилось, когда он сбежал из дома в пятнадцать лет, связался с неправильной компанией и всё такое. Уже достаточно плохо было то, что его распределили в Гриффиндор. — Значит, он был изгоем в семье? — выдохнула Гермиона, сузив глаза с аналитической проницательностью. — Но в итоге он всё равно обратился к тёмной магии? И он был гриффиндорцем? Я слышала, что не было ещё ни одного волшебника, который стал бы плохим и не был бы из Слизерина... прости, но так говорят... Драко указал на выжженное пятно на месте его кузена — достаточно красноречивый ответ, затем провёл пальцем вверх до Альфарда Блэка. — Он не единственный. Смотри сюда, между тётей Вальбургой и моим дедушкой Цигнусом. Здесь должен был бы быть двоюродный дедушка Альфард, если бы он не помог дяде Сириусу деньгами, когда тот сбежал. Оставил ему золото. И есть ещё выжженные, видишь. Это было предметом огромной гордости. Гермиона проследила взглядом до Цигнуса, затем вниз до имени Беллатрисы Лестрейндж, связанной с Рудольфусом Лестрейнджем без каких-либо проблем под ними. — Почему её не выжгли, если она была такой тёмной ведьмой? То, в чём она участвовала, с братьями миссис Уизли... — А Гермиона даже не знала о Лонгботтомах. — Гермиона, — сказал Драко, — ты не слушаешь. Выжигают за то, что идёшь против семьи. Преветты считались чистокровными, но оказались на неправильной стороне. — Как и Лонгботтомы, тоже из Священных Двадцати Восьми. — Предатели крови. Против Тёмного Лорда, который очистит мир. «Toujours pur». Охотясь на них, тётя Белла тоже их очищала. Или, по крайней мере, так считают все на этом гобелене, кого ещё не выжгли. — Драко заметил своё имя и поспешно добавил: — Кроме меня, разумеется. Он задумался, было ли выжигание магическим или ручным. Если магическим, то интересно, что он пока не квалифицировался, но, возможно, это было более человечно и мелочно — личное решение удалить отравленный элемент из семейного тела. — Как думаешь, это может случиться и с тобой? — спросила она с дрожью в голосе, взволнованная всем, что ей пришлось увидеть без предупреждения. Она провела пальцами по выжженному месту, где когда-то был Сириус. — Отец, конечно, постоянно этим угрожает, — сказал Драко, и его беспечность заслужила недоверчивый взгляд. — Не волнуйся, он не может, без замены. Мне повезло больше, чем Сириусу. Нет младшего брата в качестве запасного варианта. — Повезло, — эхом отозвалась она, глядя на место между пальцами. — Забавно, что он зашёл так далеко, чтобы сбежать из этого мира, а стал одним из худших его представителей. — Разве нет поговорки? «Кровь не водица»? — задумался Драко, затем вытащил из-под мышки красный пластиковый пакет и достал футбольный мяч. — Эй! Род Блэк! Если есть магическая сущность, управляющая этим гобеленом, можете выжечь и меня тоже. Потому что это маггловский мяч для пинания, и я собираюсь научиться им пользоваться. Гобелен не загорелся, но Драко в итоге оказалось, что он преувеличивал в своих хвастовствах. У этой проклятой штуки была крутая кривая обучения, и Гермиона, возможно, самый неспортивный друг, который у него когда-либо был, оказалась лучше его. Даже если она не могла бить по мячу головой, как игроки, — так, как Иан Райт забил гол несколько дней спустя, это называлось «удар головой», и он помог обыграть местного соперника «Тоттенхэм» в матче, названном северолондонским дерби. Драко ликовал по поводу гола в последнюю минуту так же истерично, как и мистер Грейнджер, с гордостью нося свою футболку Райта. Однако он обнаружил, что созерцание этого подвига не сделало его более способным к ударам головой. Он также не умел контролировать мяч ногами, принимать и вести его перед ударом, как это делали мистер Грейнджер, Гермиона и даже миссис Грейнджер, у которых, казалось, была для этого координация. — Мне приходилось играть на физкультуре в начальной школе, — объяснила Гермиона, покраснев от похвалы. Отвращение семьи Драко к магглам, которое раньше казалось ему самоочевидно разумным, привело к серьёзным лишениям в его жизни. — Я слишком стар, чтобы учиться? — жалобно спросил он. Мистер Грейнджер просто рассмеялся и провёл большую часть следующих недель во дворе дома Грейнджеров, тренируясь с ним, ставя упражнения на жонглирование мячом в воздухе, отбивая его от кирпичной стены и пытаясь поймать его на ногу. Драко постепенно становился более умелым, но его рефлексы ловца, казалось, распространялись в основном на руки, которые совсем не помогали, — та часть тела, которую ему не разрешалось использовать. Поэтому мистер Грейнджер предложил ему попробовать себя в роли вратаря — позиция называлась так же, как в квиддиче, хотя Драко считал себя слишком хрупким для этого. Но, по крайней мере, у него были кое-какие успехи во вратарском деле, пусть и очень скромные. На несколько дней приехал дядя Гермионы Гэри со своим партнёром и их приёмным девятилетним сыном Уиллом. Этот паршивый мальчишка в паре с Гермионой полностью разгромил его и мистера Грейнджера в матчах два на два. Мяч за мячом Гермиона отправляла мимо ожидающих рук Драко — иногда достаточно быстро, но недостаточно сильно, чтобы мяч не ударялся о секцию кирпичной стены, обозначенную как импровизированные ворота. Самодовольный Уилл развалился у своей стены, ожидая ударов от мистера Грейнджера, которые так и не долетали, так как тот всё больше выдыхался и вскоре начинал ныть, что пора идти в дом пить чай. Однако к концу визита Драко заметно прогрессировал благодаря упорству — он проводил день за днём в саду, жонглируя и пиная мяч, пока Гермиона читала ему вслух какую-нибудь книгу или они просто болтали в расслабленном довольстве. Драко в основном избегал темы дяди Сириуса и их визита на Гриммо-плейс, лишь пообещав ей в конце той первой поездки на такси, что больше никогда туда не вернётся. Он собирался соблюдать это обещание примерно так же, как и все свои обещания отцу. Эта ложь позволяла Гермионе безмятежно коротать дни в сонной летней неге. Та неформальность, что царила в Хэмпстеде, делала его почти более комфортным в присутствии Грейнджеров, чем он когда-либо чувствовал себя с собственными родителями. Мистер Грейнджер называл его прирождённым футболистом, хотя тот факт, что он также начал называть Драко «сынок», говорил о том, что он мог быть необъективным судьёй. Он казался искренним, когда обнимал Драко и говорил, что с нетерпением ждёт встречи с ним в Косом переулке и новых визитов. Драко проводил меньше времени с миссис Грейнджер, но она, казалось, тоже была к нему расположена. Накануне его отъезда она отвела его в сторону и принялась благодарить с такой основательностью, что Драко стало невыносимо стыдно. — Я просто хотела, чтобы ты знал, как я благословляю судьбу за то, что ты появился в жизни Гермионы именно тогда, — сказала ему эта бедная ничего не подозревающая женщина, протягивая ему ещё один кусок лимонного пирога с глазурью. Пирог был настолько плотным и насыщенным, что почти помешал ему искать выход из-за сопутствующей сентиментальности. — И что ты остался с ней, поддерживал дружбу даже летом. Гермиона не скажет этого прямо, она слишком гордая, но у неё было много проблем с травлей в начальной школе. Она всегда была очень развитой по сравнению с одноклассниками, и, боюсь, дети могут быть такими жестокими и осуждающими. Драко кивал, чувствуя себя самозванцем сильнее, чем в ту первую неделю в старом теле в поместье. Она улыбнулась и сжала его свободную руку. — Судя по тому, что она нам рассказывала, у неё сначала были трудности с адаптацией в Хогвартсе. Даже с Гарри и Роном в начале первого курса. Ты единственный, кто был её другом с самого начала, даже несмотря на то, что твоя семья так отличается от нашей. Ты очень помог ей выйти из своей скорлупы и стать более уверенной. — Думаю, это больше заслуга Гарри и Рона, они же с ней на одном факультете, — уклончиво ответил Драко. Но миссис Грейнджер не переставала осыпать его похвалами, словно распиная на кресте — того самого мальчика, который годами называл её дочь грязнокровкой и смотрел, как его тётя вырезает это слово у неё на коже. — Я встречала Гарри и Рона, — со смехом сказала миссис Грейнджер. — Они замечательные мальчики, конечно, но ты тоже не должен себя недооценивать. Ты такой прекрасный молодой человек, и ты всегда желанный гость в нашем доме. В этот раз матерям, похоже, Драко нравился, о чём свидетельствовала сокрушительная по силе объятия Молли Уизли в тот момент, когда он переступил порог её дома. Когда-то Драко и представить не мог, что добровольно ступит в эту, по всей видимости, кишащую блохами лачугу Уизли без задания от Тёмного Лорда сравнять её с землёй. Однако он был здесь, уговорённый Гермионой завершить свой визит к ней именно тем визитом, который расстроил бы его отца сильнее всего. Они вошли в Нору в качестве приглашённых гостей. Миссис Уизли обняла его с такой бурной радостью, что его панический разум вспомнил: за её матронской внешностью скрывается будущая убийца тёти Беллы. Но сейчас в её голове, похоже, не было ничего более жестокого, чем рассказы об их семейной поездке в Египет. Он не мог поверить в нелепую конструкцию Норы, когда они прибыли. Это было не просто бедное на вид здание, а настоящее руинное строение. Сомнительная целостность конструкции была делом магии, что всё это не развалилось давным-давно. Заметны были многолетние достройки, чтобы разместить их необъяснимое количество потомства. Драко подумал, не будет ли невежливым гостевым подарком презентовать им книгу о контрацептивных чарах. Но по-прежнему не было объяснения, почему на красной крыше этого дома-Франкенштейна было столько же труб, сколько во всём Малфой-мэноре. Не говоря уже о том, что если Драко не сошёл с ума, то, спускаясь по сюрреалистичной тропинке ко входу, он слышал отчётливое кудахтанье кур. Это объясняло мастерство Рона в имитации петушиных криков. Тайная комната была куда менее удивительна в своих декоративных решениях. Хотя Драко вряд ли мог судить о них после лестницы, украшенной головами домовых эльфов в собственном родовом доме на Гриммо-плейс. В Норе их точно не было, хотя бы потому, что Уизли никогда не могли позволить себе домовых эльфов. Приём был более тёплым — миссис Уизли торопливо провела их в тесную деревянную кухню, где визг тёти Вальбурги совершенно мерк на фоне её суеты. Она угостила их удивительно вкусным ореховым печеньем — любимым Гермионы, — и в целом Драко не видел явной необходимости применять к ней Сектумсемпру. Причина радости миссис Уизли была не в истории о том, как Драко занял место Рона в шахматной партии на первом курсе, как он мог бы подумать. И даже не в чувстве вины, которую вся её семья должна была испытывать за Рона, так долго ложно обвинявшего его в том, что он Наследник. Вместо этого это была история о его вмешательстве в гостиной Гриффиндора, когда он вырвал роковой дневник из рук Джинни, что делало его почти приёмным сыном. Джинни вышла на кухню всё ещё в ночной рубашке, сонно протирая глаза и спрашивая, что на завтрак. Её визг, когда она заметила прибывших гостей, был достаточно громким, чтобы привлечь остальных Уизли, которые начали спускаться по лестнице с грохотом. Джинни убежала переодеваться, а мистер Уизли, близнецы, Питер и Рон втиснулись на кухню по очереди. Рон и близнецы приняли объятия от Гермионы, а все, кроме Питера, пожали руки Драко. Завтрак в то утро был таким же шумным и буйным, как любой вечер в Гриффиндорской башне, хотя каким-то образом еды хватало на всех. Истории из Египта, подтверждённые увеличившимся количеством веснушек у всех присутствующих, были разнообразны, неправдоподобны и чрезвычайно занимательны. Миссис Уизли, казалось, была довольна, когда Драко сказал, что она готовит яйца лучше его домовых эльфов, хотя мистер Уизли не знал, принимать ли это за комплимент. У близнецов были самые разные безумные истории, из которых Драко мог уловить лишь половину в этом водовороте незнакомых мест и звуков, но они тоже были довольны, когда Драко честно сказал им, что оба заметно подкачались за лето. — Драко, — сообщил им Питер Уизли с педантичным видом, — в школе известен как гомосексуалист. Драко усмехнулся в ответ без тени раскаяния: — Как и твой брат Чарли, не так ли? Жаль, что его нет дома, я предпочитаю ловцов. Нет ли у тебя его фотографий, которые ты не против отдать, Питер? — Меня зовут Перси, — прошипел Питер. Беззаботное упорство Драко в том, чтобы называть этого зануду именем, которое он прекрасно знал, было его настоящим именем — Питер, окончательно завоевало расположение близнецов. Джинни была завоёвана уже тем, что он спас её от дневника, что она задним числом считала героическим поступком, достойным Поттера. За столом воцарилась тишина, даже возмущённая болтовня Питера утихла, когда Драко вместе с Роном пересказывал историю о том, как его «кузина» Луна Лавгуд была зачарована и уведена в Тайную комнату вместо Джинни. Драко считал себя великодушным, приукрашивая роль Рона в героизме, утверждая, что Рон отвлёк василиска своими петушиными криками, хотя в лучшем случае он лишь слегка сбил его с толку. Наградой ему стало удручающее зрелище «комнаты Рональда», которая была так увешана атрибутикой «Чадлийских пушек», будто Рон был полон решимости стать покровителем неудачников. Драко ткнул Каросту, который не проснулся, прежде чем его привлекло более интересное зрелище — старые выпуски «Мартина Миггса, безумного маггла», принадлежавшие Рону. Разговор о безумных магглах привёл к рассказу об их приключении в Ислингтоне, но Гермиона пнула его по ноге, прежде чем он успел рассказать, куда их привела прогулка после стадиона. Вместо этого она начала с восторгом рассказывать об успехах Драко в изучении футбола, и Драко объявил о своём новом прозвище для неё: Нападающий. — Это как Франкенштейн, которым она тебя называет? Вы оба смертоносные монстры? — с сомнением спросил Рон. Гермиона закатила глаза и объяснила, сколько голов забила Драко, пока он стоял в воротах. Рон получил от неё подзатыльник за свои сомнительные комментарии, но затем снова оживился, услышав энтузиазм Драко по поводу игры в квиддич во время визита. Рон приложил все усилия, чтобы убедить его, что Джинни на удивление хорошо играет в квиддич — синяя петля уже слишком хорошо показала это Драко. Он пытался подавить ревность, заставлявшую его ненавидеть эту безобидную девочку, но воспоминания о ней и Поттере озлобляли его точно так же. Особенно учитывая его обещание прожить третий курс в точности так, как в синей петле, — после того, как активный подход в прошлом году обернулся таким провалом. Если прятки по владениям Блэков противоречили этому духу, что ж, Драко был всего лишь человеком. Поэтому Гермионе пришлось играть в квиддич три на три — она визжала, когда её не совсем безнадёжные попытки в роли охотника преследовали совершенно безнадёжные попытки Драко в роли загонщика, а солнце палило на открытом поле, и это было чертовски хорошее чувство — быть живым. Потом они втроём повалились в траву, составив компанию Гермионе, когда она заявила, что слишком устала, чтобы идти обратно к Норе. Они начали болтать о всяких глупостях, а Рон жаловался, что чувствует себя обделённым из-за их убийственных прозвищ. Драко предложил называть Рона Леди-убийцей (думая о Лаванде Браун и Икл-Вонни с усмешкой) или Петухом — в честь его «подвига» с василиском. Но именно Гермиона придумала прозвище для Рона: Пушка — в честь его любимой команды, а также из-за его вспыльчивости. Это привело к тому, что Драко с воодушевлением рассказал о белых сиденьях в форме пушки на маггловском стадионе, и Рон был разочарован, узнав, что они на самом деле не стреляют… В конце концов Драко наложил чары, чтобы они не обгорели на солнце, и ещё одни, чтобы лёгкий ветерок обдувал их. Он осознал, что буквально лежит на месте Поттера, рядом с двумя его друзьями — там, где, как знал Драко, он убил бы за то, чтобы оказаться. Неважно, что Поттер был в «Дырявом котле» вместо этих ужасных магглов. Он всё равно был достаточно одинок, чтобы писать им всем с неловкой частотой, и вряд ли обрадовался бы, увидев себя в таком положении. Но это не мешало Драко наслаждаться моментом — густая летняя зелень травы вокруг создавала ощущение, будто они купаются в далёком взгляде сияющих глаз Поттера. Джинни принесла им свежевыжатый лимонад, который она приготовила вместе с матерью. Они лежали в лучах солнца, Джинни вскоре убежала, оставив их — Нападающего, Пушку и Франкенштейна, оружие и оружейников, которым пока не с кем сражаться. Битва будет. Рон и Гермиона, вероятно, чувствовали это на каком-то уровне. Драко не знал, сколько ещё таких дней осталось. Лучше наслаждаться ими, пока можно. Рона позвали помочь накрыть на стол, и они направились обратно — Рон на несколько шагов впереди. Гермиона объяснила, что не хочет, чтобы Рон и Гарри снова набросились на него, как в прошлом году, из-за намёков на его причастность к тёмным тайнам. — Ты думаешь, они теперь не доверяют мне? — спросил Драко, стараясь не выглядеть обиженным. Гермиона просто вздохнула и натянула свою розовую толстовку, так как ветер за ними становился холоднее. Единственной настоящей оплошностью Драко за день и ночь, проведённые в Норе, была просьба показать их фамильное древо. Им было явно неловко признаваться, что у них его нет. Питер Уизли выглядел особенно мучительно, когда его родителям пришлось признаться в этом перед Малфоем. Но у них было кое-что получше, и Джинни с гордостью повела его смотреть. Стрелки на их кухонных часах были с лицами всех девяти членов семьи. Они указывали не на время, а на места: работа, школа, дом, стоматолог, лес, кровать, портной, сад, квиддич, тюрьма, потерялся и смертельная опасность. Джинни объяснила, что все их стрелки указывали бы на «Отпуск», пока они были в Египте в этом месяце. Сейчас все они указывали на «Дом», кроме миссис Уизли — она была в саду. — Они когда-нибудь указывали на «Смертельную опасность»? — спросил Драко, пытаясь пошутить. Он не знал, что думать о том, что увидел, и о той пустоте, которая образовалась у него в груди, — будто не хватало чего-то, о чём он даже не знал, что у него должно быть. Джинни посерьёзнела: — Мама говорит, что стрелка Рона показывала, например, в конце этого года, когда ты спустился в Тайную комнату. — Миссис Уизли, должно быть, была вне себя от беспокойства. — Я знаю, это не так красиво, как настоящее фамильное древо… — Это лучше, — сказал Драко, вонзая ногти в ладони, чтобы горечь не отразилась на его лице или в голосе. Ради Салазара, даже у Питера была своя стрелка, а этот напыщенный индюк предаст свою семью до того, как война закончится. — Это настоящее. За вами всегда присматривают. — Он посмотрел на Гермиону. — «Toujours pur» ? Наверное, это было бы «toujours aimé» , да? Что бы ты выбрала? Базовый французский Гермионы не позволил ей упустить смысл этой фразы, он видел это по её глазам, но у неё хватило такта притвориться, что она не поняла его.