Бываю больно груб

Знаете, отчего каждый час волочился долгими-предолгими секундами после встречи с Белло? Оттого что после похищения человека, пусть даже того, кого общество списало со счетов как опасного, а то и вовсе не нужного, ты сам собой переступаешь черту, которую если перейдёшь, назад дороги не сыскать. Всякий человек имел привычку внезапно становиться крайне заметным для тех, кому он должен, или для тех, кто за него молится. В любой момент киллера мог кто-то хватиться, приступить к поискам, шевелить старыми связями, объявить его пропавшим, и тогда — будьте покойны — дело подхватит своими загребущими ручонками чёртова полиция. Первая половина задания — украсть — являла собой сущий пустяк по сравнению со второй, которая, как это до сего не водилось, оставалась неизвестной. Для чего, собственно, Тэхёна держат: чтобы припугнуть его или вовсе пустить в расход? Ежели зайдёт всё слишком далеко, отпустить будет можно — и тогда он же тебя и зарежет, будь уверен, — или ни при каких, даже самых фантастических обстоятельствах, о коих в страшном сне не помыслишь? И, наконец, насколько всё это дерьмо значимо для работодателя — того, кто платит и никогда не марает руки, — и стоит ли оно того, чтобы из-за каких-то пары лишних дней терять сон и приобретать хроническую паранойю, помимо набирающих актуальность проблем со зрением? Следующим утром неназвавшийся наёмник успел обойти дом, заметить несколько кашпо на подоконниках разных комнат, посидеть некоторое время в кресле, умыться и прополоскать рот с водой, где полежало мыло, полить те растения, вот-вот отдавшие концы. Проходя мимо двери в ванную, он не обращал туда никакого внимания: было ни холодно, ни горячо — однако, когда держащий в ладони едва тёплую воду из-под крана конвоир миновал ванную раз так с четвёртый, то Ким, задремавший на коврике в позе эмбриона, медленно очухался, разлепив сначала одно веко, потом и второе. Он оттолкнулся левым предплечьем, на которой покоилась его спящая голова, от пола и поднялся в полусидячее положение, размыто углядев в проёме фигуру похитителя. — Привет, — мягким шёпотом поздоровался Белло с насупленными бровями, создавая контраст между мягкость и угрюмостью. Вынужденное сожительство вызвало не такую уж натянутую нужду в коммуникации. С тех пор, когда снайпер спросил в шутку, стоит ли ему теперь приветствовать наёмника, начал всегда здороваться. Не получив совершенно никакой реакции, вовсе не удивлённый Тэхён, не теряя приободрённого настроения, обождал с минуту и пополз на коленях к бортику ванной, подбирая мерный стаканчик неудобно связанными между собой руками для того, чтобы сперва набрать воды в рот и сплюнуть, а затем утолить проснувшуюся вместе с ним жажду. Сложно сказать, что мужчина, прозябающий в неволи очередные сутки, очнулся в сегодняшний день не отличным от себя вчерашнего. Да и горло першило пуще прежнего: Ким, садясь спиной к стеночке, покашлял в кулак, поднесённый к губам, и смирился с тем, что простыл. А ещё вчера пытался отрицать очевидное, списывая на пыльный воздух и возбудимость нервной системы. Входная дверь практически беззвучно закрылась, уведомила эдаким образом об уходе конвоира по неведомой причине, и противное безмолвие продолжилось до того пакостно, как не случалось до сих пор. Однако человеку с планом скучать не приходилось. Тэхён рывком встал на ноги, что утеряли ту мышечную твёрдость, которая приобреталась с помощью физической активности, и ступил на закрытую крышку унитаза с целью заглянуть мельком в узкое оконце. Вышло не очень: аж на носочках едва ли узрел некий пейзажик, в коем угадывалась уходящая прочь спина головореза и бегущая вслед за ним собака, достающая мужчине до колена, — дворняга с подпалинами на боках и умными глазами. С ней конвоир в рань доходил до колодца, сколоченного из почерневших брёвен, с облезлой крышей, где, к изумлению, сохранился и ворот, и верёвка, привязанная к ведру. Процесс шёл легче, чем ожидалось, ведь он по-любому немного ослаб, не спавши и не евши толком, и когда поднял, обливая штаны, поставил на сруб, в глади увидел отражение унылой до тошного рожи — как не своей. Плеснул в лицо несколько раз, пока не захолодели руки и не свело скулы от ледяной воды, и напился, жадно, захлёбываясь, чувствуя, как холод разливается по пищеводу. И вот теперь безымянный мужчина ушёл с псом в никуда, оставляя всё без присмотра, — морские радужки зафиксировали его равнодушный уход. Стоило высокой фигуре мучителя, сопровождаемого весело виляющей дворнягой, скрыться, Ким позволил себе выдохнуть с примесью недоумении. Обутые в рабочие ботинки ступни заскользили по гладкой поверхности крышки, возвращая затекшее тело на такой родной пол, а стянутые руки, онемели окончательно, и это онемение начинало походить на физическую черту, отделяющую его теперешнее существование от того, что было до. Сраная верёвка, тварь поганая, впивалась в кожу при малейшем движении, отчего пойманный киллер покрутил кистями в потуге ослабить стягивание и проверке, сколько чувствительности сохранилось в пальцах. Пальцы слушались, едва-едва, с вялостью, и при разгибании по первой пробе не поддавались, а со второй резко растопыривались до судорог — было неплохо, главное, что слушались. Усердие в нём не стоило считать знаком силы, скорее упрямством организма, не желавшего сдаваться раньше времени. Ким сделал несколько шагов, размеренных и шаркающих, обводя взглядом с прищуром пространство, кое за сутки успело превратиться из враждебной клетки в нечто в роде бедственной спаленки: ванная комната с запотевшим зеркалом из-за отсутствия частого проветривания. Неподдающаяся дверь смотрела на него немым прямоугольником запрета. Он без спешки подошёл к ней вплотную — бесполезно: знал по вчерашнему вечеру, когда в припадке любопытства толкнул плечом, лишь бы убедиться. В сей раз — заперто. И тем не менее Ким упëрся лбом в стылую древесину, прислушался к звенящей тишине, отступил, скривив губы в подобии усмешки, и побрёл обратно к углу. Похититель... как его там... чёрт бы побрал, хоть бы имя какое всплыло в голове, да нет, не всплывало, ни имени, ни позывного, ничего, кроме въевшихся в память хрен знает с какого перепуга, карих глаз и привычки молчать подолгу, превращающая простой разговор в выматывающее, злое испытание для обоих. В башке не по-детски шумело, точно стая чаек решила погалдеть назло: организм, лишённый привычного режима, бунтовал исподтишка, подтачивая последнюю опору — способность мыслить трезво. Белло, попавший в переплет по собственной глупости или по чьему-то хитроумному умыслу — сейчас уже не разобрать — сжал челюсти, принуждая извилины шевелиться и выдавать дельные вещи, полезные для того, чтобы вконец разобрать вчерашние пересуды черепной коробки. Закрепив мнение, что дверь, какая бы не была установлена, со скованными запястьями нормально не ударишь, без замаха, без того сила удара значительно падала, а про петли и замок — упоминать излишне (разбег в комнатушке не представлялся возможным), снайпер решительно вновь залез на закрытый унитаз и, раздув ноздри при быстром выдохе для собранности, занёс локоть, за которым последовал другой, и при прыжке приложился им о стекло со всей дури. Поскольку действовал с непривычки, только повторение принесло нужный результат. Безгласный незнакомец, ушедший из дому пораньше, без спешки брëл по просёлочной дороге с ухабами, тянувшейся вдоль поля к деревеньке, а увязавшаяся следом дворняга семенила рядом, и он не прогонял её, не гладил, лишь безразлично позволял быть рядом, и этого, по-видимому, хватало. Аптека — единственная на всю округу — притулилась на въезде в деревню, в старом покривившемся здании из посеревших досок, где на вывеске, выцветшей от солнца и прочих природных явлений, едва угадывалось название, стёртое временем до слабой узнаваемости. В кармане его брюк лежал рецепт, вырванный из записной книжки и сложенный вчетверо. Внутри помещения ожидаемо пахло лекарствами, и за прилавком стояла женщина лет пятидесяти с вязаным платком на плечах и, когда дверь скрипнула, подняла глаза поверх очков, недоверчиво оглядывая вошедшего с головы до ног. — Вам чего? — спросила она без особого интереса, однако с той настороженностью, какая появляется у жителей глубинки при виде незнакомца, особенно такого, как этот: высокого, приметного, с по-маниакальному пристальным взглядом, полным бесстрашия и апатии. — С добрым утром вас! — качающейся походкой приближался маленькими шажками, разведя приветственно руки, в одной из коих удерживал рецепт. — Лоразепам есть ли у вас, если не секрет? А то нервы, знаете, шалят — сами понимаете. Женщина взяла рецепт, близоруко сощурилась, поднесла к глазам, покрутила, пожевала губами, явно разбирая корявый почерк, и, наконец, кивнула, не задавая лишних вопросов. Повезло. Можно было бы, конечно, нарваться на дотошную, но в деревне, где все друг друга знают, лишние расспросы — трата времени, а у него его было мало. Он не смотрел на копошащуюся работницу, уставившись в точку где-то за её плечом, на шкаф с разноцветными коробочками, на стеклянные банки с пилюлями: валерианой, пустырником, чем-то ещё, что в большом городе давно вышло из моды, а здесь, видать, пользовалось спросом — потом на её морщинистые руки, на то, как она перебирает бумаги, и мысленно толковал о том, что если ему не отдадут лекарства, он не сможет оставаться спокойным, сдерживаться более с таким-то неуëмным пленным. — Вам это выписал врач? — спросила, и на её лице проступило что-то похожее на сочувствие. — Да, уважаемая... Что поделать, доктор прописал. Наверное, так нужно было, значит. Женщина помедлила, заглядывая в его запёкшиеся, воспалённые глаза, ввалившиеся щёки, а потом, вздохнув, повернулась к шкафу и начала доставать коробки. Она не спрашивала, как он себя чувствует, не давала советов, разве что отсчитала нужное количество блистеров, завернула их в бумагу и положила на прилавок, придержав рукой, пока мужчина доставал из кармана деньги. Он не ведал, сколько они стоят точно, и протянул всё, что было: помятую купюру и горсть мелочи. — Этого достаточно, — сказала женщина, забрав часть, а остальное вернула. — Принимайте по инструкции. Если что приходите. Неохотно и смиренно конвоир кивнул, пряча лекарства в карман, и вышел, не обернувшись. Собака поднялась, и они, не сговариваясь, двинулись обратно по той же дороге, мимо тех же домов. Карие зенки по-прежнему саднили, и солнечный свет, падающий с неба, отзывался в них глухой болью, но незнакомец привык терпеть, считал, что через пару дней пройдёт, если не усугублять. Приставучие мысли же, как назло, цеплялись за Белло, за то, как тот сидел на стуле и глядел с тем странным вниманием, которое не вязалось с положением пленного, за то, как голос его произнëс: «Ты всегда такой молчаливый или это я тебе так не нравлюсь?» Ну и дурак же он, что промолчал, да только что тут скажешь, когда язык словно к нёбу прирос, а всё, что вертелось в башке, было либо грубым, либо бесполезным, либо и тем, и другим вместе взятым, и так же не имело смысла, как этот чёртов день? Мужчина остановился на краю дороги, перекинул пакет с лекарствами из руки в руку и, зачем-то, набравшись сил, кинул обожжëнные добротой зрачки в небо, где облака тащились медленно и лениво, не собираясь давать тень или дождь — ничего, что могло бы изменить нынешние сутки. Пёс, забегая то слева, то справа, косился на его лицо своими умными глазами, пытаясь прочитать что-то в человеческой физиономии, и тогда наëмник заговорил с ним, с собакой, впервые с утра: — Ты тоже думаешь, что я дурак, — и получил в ответ виляние хвостом. По возвращению в обуюченную по возможности лачужку мужчина сразу засëк, якобы что-то не так, и пëс, прежде чем войти, гавкнул коротко и призывно, не на кого-то — просто так, от избытка чувств. Для проверки головорез прошёл по коридору, придерживая пса рукой, чтобы тот не рвался вперёд, затем бросил взор на запертую дверь ванной, сбавил шаг, прислушался. Это стало весьма подозрительным, поэтому он отпëр еë и зыркнул в образовавшуюся щель, где предательски виднелся край разбитого окна, осколки стекла на полу, и всë встало на свои места без слов и без лишних мыслей. Чëртов Ким по-новой устроил побег. Остолбеневший конвоир не двинулся, постоял секунду-другую на пороге, прислушиваясь к звукам и потом с ленцой опустился на корточки, чтобы собрать с пола один зазубренный осколок, остриë которого пачкала кровь. Глядя на него, он думал о том, что сегодняшний день, сносно начавшийся с рецепта, с дороги, с молчаливой женщины в аптеке, снова превращается в дерьмо, из коего не выплыть, и что, наверное, он и не хотел выплывать — хотел, чтобы всё это кончилось, а оно не кончалось. Вот же ж ирония жизни. Мужчина одновременно с разгибанием спины и коленей для поднятия на ноги разжал пальцы, и осколок упал обратно на пол, звякнув о доски. Повернувшись, он зашагал к выходу, чтобы проверить, насколько далеко ушел этот несносный красавчик с голубыми глазами. Если обойти домишко с угла, то открывалась неожиданная картина лежащего на траве Белло, чья одежда была покоцана пробиранием через узкое окно и окроплена алыми каплями из-за свежих, наливающихся царапин. Наверное, приземление знатно покачнуло его уверенность в том, что он способен был после этого бежать. Щекой вмявшись в растущую траву, он прятал половину морды в земле, и только лазурные очи прыгнули на неспешно его обходящего пленителя, расширенными от лëгкого удивления глазами бегающими по безропотному телу. Тэхëн, сам того не подозревая, был похож на сбитую кошку, что норовила перебежать дорогу и убилась о проезжающую машину, а теперь лежит на обочине, едва вздымая грудной клеткой для очередного вздоха. Замедляющиеся ноги незнакомца, казалось, приросли к земле, которая приняла на себя тело Белло, дышащего тяжело, с присвистом, точно это стояло дороже обычного, и не отпускала. Тогда, в аптеке, женщина любезно подала ему лекарства, а он проследил за её изрезанными морщинами руками, и на языке крутилась чересчур пафосная фраза: «Вы не знаете, каково это, когда внутри тебя всё время горит, а ты не можешь потушить», — однако промолчал, как всегда. И теперь молчаливый наëмник появился здесь, взирая на человека, коего должен был охранять или убить — разницы не было, — и внутри него, в том самом месте, где горело, вдруг стало тихо. Спешить было некуда. Пленник никуда не уйдёт, это мужчина уяснил сразу, как увидел его, распластанного на траве, в крови и стекле, с разодранной одеждой и глазами, что, даже сейчас, даже в этом положении, смотрели на него с той самой отвратительной, ничем не сломленной наглостью. Подошедший чужак не торопился сокращать расстояние, не спешил наклоняться, чтобы помочь или добить. Запоминал, замерев в паре шагов, дивное зрелище: похищенного, который, кажется, выучил только одно — не сдаваться, когда то напрочь лишено смысла. Обходясь без бурных и нецензурных комментариев по поводу сей саморазрушительной тяги к свободе, незнакомец вытащил одну ладонь из кармана и указал на Тэхëна, на его разбитое в кровь плечо, на рваную ткань клетчатой рубашки — иначе выражаясь, на все последствия, очевидно не стоявшие того. — Ну и что ты наделал, а? — безразлично спросил с повышением голоса под конец, изломив негодующе и ожидающе брови, переступил с ноги на ногу, отряхнул штанину и, не дожидаясь ответа, двинулся к упавшему, со всякой секундой приближаясь к нему всё ближе, пока их не разделял всего лишь один шаг. Кстати, захватчик славно выглядел, морда, что ли, заново побрита так, чтоб щетина в миллиметр. Он присел на корточки рядом, не касаясь, а рассматривая, и карие глаза медленно скользили по телу: царапины, ссадины, кровь, и где-то под слоем всего этого, — лицо, красивое и безмятежное, пусть и в этаком плачевном состоянии, с этими проклятыми морскими бельтюками. Всё вокруг пошло к чертям. Бесхозная псина крутилась под боком, лизнула вскользь локоть Кима, махнув хвостом и оглянувшись на хозяина, заскулила и прилегла к передним лапам в скуке. — Идти можешь? — повторил он свой недавний вопрос и ждал спиной к солнцу. Мрачная тень его падала на Белло, закрывая лежащего от яркого света, как если бы не желал, чтобы солнце жгло его раны. — Мне не уйти... — с хмыканьем пролепетал Ким, слегка приподняв голову, отчего мерещилось, будто ему немного жаль, но сие видение прервал тихое-претихое посмеивание: — Но я не волнуюсь: рано или поздно либо ты меня убьёшь, либо я — себя сам. Естественным порывом выходило пялиться на голубоглазого идиота, кой умудрился разбить себе всё, что только можно, и при том не потерять способность скалиться. Конвоир, надо сказать, с чуть циничной серьёзностью отдавал некой глупости должное, ведь если кому-то и под силу сбить с толку мудреца, то никому иному, как идиоту. Есть в мире такие вещи, что вращались без разрешения в уме для расшифровки, и вот сейчас головорез вытянул сложенные губы в немо рассуждающей гримасе. — Сам себя, — размеренно вторил он, взвешивая слова. — Значит, ты такой, да? Ну, раз так — твоя воля, я не спорю. — Такой, видимо... да... такой, — шептал снайпер сквозь кряхтение и непроизвольную улыбку. — Короткое, непокорное существование предпочту вечности в рабстве, — шевельнул ступнëй, чем разорвал последнюю надежду на самостоятельный подъëм с недружелюбно принявшей земли. Второй выслушал его, не перебивая, и, покуда пëс ткнулся влажным носом ему в плечо, чуть качнул головой, отгоняя собачью морду, и протянул руку к киллеру, дабы способствовать без малого осторожному перевороту на бок и затем на спину. Он не спрашивал больно вежливого разрешения, не ждал услужливо согласия, потому что в их положении согласие было излишним, поэтому наëмник просто-напросто обхватил ладонью затылок Тэхёна, и, не давая тому опомниться, подсунул вторую руку под колени, отрывая его от начавшей чудиться удобной земи. Крепкое тело конвоира, привыкшее к долгой работе, к неудобным позам, к ночным бдениям и утренним рывкам, знало, как поднимать тяжести, тем более если тяжесть эта была в человеческом обличье. На руках Белло предстал нежданно лёгким, и незнакомец, свыкаясь с необычным фактом этакого веса, увесистого и вместе с тем не настолько тяжëлого, как выглядело из-за роста и мышц, встряхнул чужое тело вверх на сантиметра два, чисто на пробу, и тут же поймал. — Слушай, ты слишком много говоришь, да? — тягуче голосил пленитель, не чувствовавший сожаления и прочего. — Ну зачем тебе это, а? Или ты боишься замолчать? Потому что если молчишь — сразу начинаешь думать, а если думаешь — понимаешь, что всё зря. Всё пустое, всё не наше. Лучше говорить, правда? Так спокойнее, да, Бог знает... Немудрено то, как отчаянно злобило Тэхëна без малейшего сопротивления, хотения рычать неприрученным зверьëм ютится в сильных руках, не переживая не то, что за жизнь, не переживая даже банально свалиться — такого, думается, не допустили бы. Отчего испарилось, как дождь перед выходом солнца из туч, всë напускное и оправданное недоверие? Неужто опасность перестала быть красным сигналам, слившись с белым шумом, постоянным и фоновым? — Чего это ты вдруг заговорил? — со скептицизмом отметил Ким, сузив веки в сомнении, подпитываемом фантазией. Та вопила, мол, раз уж ему позволительно выйти из образа немой тени, то ты пропал. — Ну, видишь, как судьба повернулась, — безынтересно вынес ответное мнение с небрежным пожатием плеч наëмник, переступая порог дома с заминкой, поскольку память подкинула воспоминание о том, насколько узким являлся коридор. — Сегодня, видно, Бог разрешил, вот я и разошёлся, — процедил через зубы из-за того, что красноречию преграда в виде стен, расставленных недалеко друг от друга, едва ли способствовала. Целуя крест, висящий на шее и прятавшийся от свидетелей за изуродованной одеждой, светловолосый убийца никогда бы не счëл несущего его наëмника сильно набожным, однако выходило довольно противоречивым то, как часто с уст второго слетали упоминания Отца Небесного.