Бываю больно груб

День, начинающийся странностями, ими, как правило, и заканчивается. Казалось бы, всё — дюже просто: не было ничего сложного в пустом номере на третьем этаже гостиницы со скрипучими кроватями, сквозящими оконными рамами и с грёбаной винтовкой, которая только что произвела решительный выстрел прямо в лоб мужчине, бродившему в комнате здания напротив, только этажом ниже. Купленный, считай, труп, выполненная работа — конец, не правда ли? Все те мудрёные просчёты остались позади, и Ким Тэхён вздохнул впервые за долгие полторы недели полной грудью, понурив устало плечи после того, как купил дополнительный билет на рейс в ад, имея при себе таких сотню. Плёвое дело, однако за опущенным плечом вдруг послышалось привычное щёлкание снятого предохранителя. Неужели к нему покрасться — раз плюнуть? Те байки, глотничающие об остром слухе, повышенной чуткости и внимательности к мельчайшим шорохам — это какой-то... бред? Выходит, что бред, если уж тебя держат на прицеле, в одной молитве от могилы. На улице мелко моросил дождь, плача по проклятому заранее, а может, по кому-то ещё. И всё же, наверное, не шибко известно для обычных гражданских, что Кима окрестили в мире боли, наёмников и их нанимателей особенным прозвищем «Белло» за его пронзительные, несущие в себе море глаза, показавшиеся при обороте головы на человека, сумевшего застать врасплох. Удивительно, но спокойный Тэхён обернулся не полностью, а как-то невзрачно, без уважения, чисто движением подбородка. Иного оружия под рукой бы не нашлось, ведь за спрятанным ножом пришлось бы наклониться, и, увы, угораздило бы поймать пулю раньше запланированного манёвра. Самое забавное, что он сейчас смотрелся на вид, как человек в законе: клетчатая красная рубашка, расстёгнутая на две верхние пуговицы, рабочие джинсы, короткие взъерошенные волосы, небольшая небритость на суровом лице. Казалось бы, всё ужасно просто... — Кто ты, блять, такой? — оттопырилась нижняя губа чарующего, чем-то дикого Белло, оскалившего белые острые зубы на незнакомца, будто в пренебрежении, и насупившего брови. Тот, кого звали не пойми как, стоял, чуть склонив голову набок, и глядел на него своими бездонно-карими, до абсурда печальными глазами, где не было ни злорадства, ни торжества, ни банального любопытства — лишь тягучая апатия. Чёрные волосы, срезанные почти под ноль на висках и затылке, блестели от мелкого дождя, такая же влажная щетина покрывала волевой подбородок. Секундами выяснялось, что незнакомец вообще предпочитал тишину любым разговорам, потому что слова как грязь: бестолковые, разве что марались о них, да и лишний шум никогда не доводил до добра. Вместо ответа он лишь слегка шевельнул стволом, указывая им в сторону двери. Ещё тёплая после работы винтовка Белло — чёрт бы её побрал — сиротливо лежала на подоконнике, но дотянуться до неё не дал бы и шанс. Тэхён скосил сердито-разочарованный взгляд на собственное оружие, потом на незнакомца, потом снова на оружие, и в уголках рта залегло что-то похожее на циничную усмешку. Вот ведь подстава, а? — Ты или говорить научись, или вали уже, раз решил на прицел взять, — хмурившийся на вошедшего проверял, поди, нервы незваного гостя на прочность, являя ему скверность характера, то есть отсутствие терпения в некоторых ситуациях. Например, перед лицом смерти. — Стреляй, если пришёл за этим. Вот только сдаётся мне, если б ты хотел дыру во мне сделать, давно б уже сделал. Тишина в ответ не грела и не терзала, ведь её заполняли ветер, сквозивший в щелях оконной рамы, и гудки города. Безымянный наёмник сделал шаг вперёд, сокращая расстояние, и в его печальных глазах не поменялось ровным счётом ничего, когда он, не прерывая молчание, одними зрачками вильнул на лежащую на подоконнике винтовку, потом острее впился ими в Тэхёна и кивнул головой в сторону коридора — дескать, оставь игрушку, не шуми, пошли по-хорошему. Жест, жест и очередной жест, заменяющий любое подобие переговоров. Так, стало быть, разговаривали с детьми или с теми, кого считают уже почти трупом, но которому пока ещё нужна способность передвигаться на своих двоих. От этого молчаливого общения, почему-то схожего с отеческим, вдруг пробрал не то чтобы страх, нет, пробрало какое-то неприятное чувство, что вот так запросто, без единого слова, спеленали по рукам и ногам. В ушах не стучало глупое волнение, как било бы по барабанным перепонкам хилого новичка, влезшего во взрослую перебранку, потому что едва ли умелого киллера язык извернулся бы назвать трусом. Он вовсе не боялся предписанной ему участи. Выражение небритой рожи попавшегося говорило лишь о том, что он был зол как чёрт на сложившиеся минусами в плюс обстоятельства — хуже уже не сделал бы, как не усрись: дёрнешься — застрелят, не дёргнешься — всё равно каюк. Носки ботинок, видавших виды, нехотя устремились в направлении выхода, открыто выражая смирение их хозяина к будущему. Гостиница не была прежде настолько одинокой, какой предстала, когда двое мужчин покинули номер и направились дальше по тесноватому коридору: первым шёл, разумеется, пленник, словно специально еле волоча ступни по полу, однако, не получив никаких подгоняющих толчков в спину, успокоился и зашагал более ладно. Оставил браваду, демонстрирующую, как он умел проигрывать: с достоинством, мать твою, с чувством собственного превосходства даже под прицелом. Кроткий незнакомец плёлся сзади высокой тенью, и оружие он держал уже не так напряжённо, опустив дуло ниже — в тесноте коридора им не развернуться, да и шуметь лишний раз в почти пустой гостинице ни к чему — и блуждал карими зенками по обоям с противным зелёным рисунком, по продавленным креслам в холле, по пыльным люстрам, то и дело возвращаясь к затылку пленника, к тому месту, где короткие взъерошенные волосы переходили в загорелую шею идущего впереди, проследил, как напряжены плечи под клетчатой рубашкой, как играли желваки на небритой скуле при сжатии челюсти. Пленник злился, это было видно невооружённым глазом. Убей — и вся недолга, но не велено. Сказали: «В глуши удерживай, пока не свяжутся» — вот он и удерживал, а что с этим Белло делать, как разговаривать — не объяснили. На лестнице, ведущей к чёрному выходу, Тэхён вдруг остановился, и второй едва не ткнулся стволом ему в лопатки. Сопровождающий застыл в полступени от него, уперевшись взглядом в широкую спину, замершую так неожиданно, что, будь он чуть нервнее, выстрелил бы рефлекторно, прямо в клетчатую рубашку, и расхлёбывай потом. Фаланга пальца курок не придавила, потому что выдержка у грустного была железная, точнее, прибитая к полу постоянной усталостью от этой дурацкой работы, от этих дурацких заказов, от этого дурацкого дня, который начался хрен пойми с чего и продолжал катиться по наклонной, и ошибки в виде непреднамеренных литров крови не прощались. Тем не менее любой финт, любая попытка заговорить зубы или рыпнуться пресечётся мгновенно, без лишних слов и предупреждений. Незнакомец всего-навсего покренил бошку чуть набок, как пёс, который не понимает, чего от него хотят, но готов подождать, пока объяснят доходчивее. Прошёлся пустым взором по заложнику, нечаянно засмотревшись: задержался на мочке уха, на скуле, дёргающейся, небось, от внутреннего жара недовольства. Красивый, сука. Даже со спины, даже злой, даже с этой небритой рожей — красивый. Прозвище «Белло» не обманывало, и от этого почему-то стало куда более тоскливее, потому что возиться с красивыми сложнее: они думают, что им всё с рук сойдёт за «морду лица». Докучливый дождь барабанил по козырьку крыльца монотонно, создавая негромкий ритм, под кой хорошо думать о вечном или вообще ни о чём не думать. Пауза надоела, и посему незнакомец практически незаметно качнул стволом, скорее обозначая направление, чем взаправду подгоняя. Шёл бы, чего встал? Стоять под лестницей, где воняет сигаретным перегаром, ковровой пылью и немного мочой, желания не было никакого. Уместно было бы затолкать голубоглазого красавчика в машину, выехать за город, подальше от шумных людей, от лишённых смысла вопросов, от этого проклятого дня, и скупо сидеть где-нибудь в дебрях, слушать радио или стучащий дождь, и ждать звонка, который, может быть, никогда не случится. Затылок киллера назойливо маячил перед рожей, когда тот чуть повернул голову, словно полагая брякнуть языком или проверить, здесь ли конвоир, или, что маловероятно, отстал хотя бы на полметра. Чересчур здесь. Ближе, наверное, в их случае некуда, ежели не под кожу. Свежий воздух застудил скулы угрюмого Кима, чьи нижние части полочек рубашки чудом не ринулись к рёбрам, открыв привлекательные части тела. Гложащую досаду на мгновение убавило то, как незнакомец ткнул пистолетом в поясницу — первый физический контакт за всё время. Произведено было без лишней силы, однако с вполне понятным посылом, как и то, что запястья его были перехвачены и зафиксированы, очевидно, стяжками. Перед киллером распахнули заднюю дверь, через которую пришлось пробраться в салон низкой машины, и местечко было столько неудобным, сколько была и сама настигшая ситуация. Мучаясь с выбором позы, затруднительной из-за положения рук, Белло стиснул зубы, матеря всё на свете и поднимая правое плечо выше левого, притираясь к спинке сидения. Пока занятие нашло пленника, незнакомец бесшумно сел за руль, расположив себя и пассажира таким образом, чтобы видеть в зеркало заднего вида каждый вздох красавчика, пистолет, впрочем, не убирая, а кладя на соседнее пассажирское сиденье под рабочую руку. Если стрелять придётся, то исполнит должное, не сомневаетесь. Не было эдакого условия, отменяющего главную меру наказания. Двигатель завёлся не сразу, затарахтел натужно, и водитель бросил пробный взор в зеркало для пущей убедительности, что расселись как следует: Белло развалился сзади с раздвинутыми широко коленями так, чтобы и тот, и тот ботинок находились на коврике. Грудная его клетка умеренно вздымалась, без жадности выхватывая кислород, отчего мерещилось, якобы нихрена необычного не творилось. В действительности, подобные приключения в их сфере были достаточно распространены: всякий был неугоден то тому, то другому. Прикрыв веки тем, что опустил зрачки вниз, киллер подался тазом вперёд, усаживаясь удобнее. Образовав нужное расстояние от поясницы до спинки, где мог бы устроить связанные ладони, утихомирился. Тёмное авто успело забуксовать, отчего в салоне насущнее запахло маслом, и создало устойчивое впечатление, что озадачено это корыто тем, чтобы развалиться посреди дороги и бросить их вдвоём торчать посреди бескрайних полей, коими здешние деревушки славятся наравне с туманами. Хренов похититель вёл аккуратно и плавно, и всё-таки колдобины делали своё дело: подвеска жалобно скрипела, Тэхёна подкидывало на заднем сидении с удивительной частотой, отчего связанные руки неприятно врезались в поясницу. Благо, прыгать на ухабах не было основной миссией суток, а то со стопроцентной вероятностью киллер бы высказался обо всём нелестном, что думал, однако незнакомцу было бы, если честно, плевать. От него требуется — довезти, усадить, дождаться звонка, а всё остальное — от лукавого. Дорога петляла между холмов, где паслись равнодушные коровы, и чем дальше они уезжали от города, тем гуще становился туман, тем сильнее пахло сырой землёй и прелыми листьями. Где-то на полпути машина свернула с асфальта на грунтовку, потом ещё раз, и ещё, пока впереди не завиднелся покосившийся деревенский дом с тёмными окнами и ржавым петухом на флюгере, который даже не скрипел от ветра — заклинило, видать, насмерть. Молчаливый спутник сперва потянулся к незабытому пистолету на сиденье, взял его памятливо в руку, затем вертнулся через плечо, толкнул дверцу, выбрался наружу и захлопнул. Обойдя машину, он открыл заднюю дверь со стороны Белло. Выходить пришлось боком, потому что двери у старенького автомобиля распахивались плохо, а с заведёнными за спину руками и подавно. Тэхён выпутался из салона и хмуро замер, оглядываясь по сторонам: ни души, только ветер шевелит высокую траву да где-то вдалеке брехала собака — место глухое, точно. Для таких, как он, — самое то, чтоб с концами пропасть. Весь окружающий пейзаж напоминал отдых, отложенный на потом в угоду работе и тому, чтобы намыслить себе более реалистичный рай в конце, когда грехов не прибавится и не убавится. Ботинки переступили, разворачивая тело к подошедшему мужчине, чья рука с пистолетом расслабленно висела вдоль бедра, хотя угрозы не отменяла. Запястья были освобождены ненадолго ради того, чтобы сковать теперь спереди. Отступивший незнакомец всегда числился опасностью, особенно теперь, раз они застряли тут. Безмолвник при этом зевнул коротко, прикрыв рот кулаком, и потёр переносицу свободной рукой — закружился, поди, со всей этой головомойкой с похищением и вывозом в редкостное захолустье. Внутри домик оказался даже паршивее, чем снаружи, скорее всего, из-за факта неволи. Деревянное крыльцо вело в узкий холл, являвшийся коридором между какими-то комнатами на первом этаже, и в глубине содержал лестницу для перехода на второй. Немая тень перешагнула порог следом, и сразу стало тесно — в прямом смысле: дистанция между стенами представилась настолько малой, что двум высоким и плечистым мужикам разминуться было нереально, а уж когда один из них со связанными руками, а второй с пистолетом, кой теперь упирался не в спину, а куда-то в район поясницы, потому что иначе было не пристроить, — это совсем проблема. Ким, видимо, тоже это прочувствовал, потому что взметнул соединёнными кистями, пытаясь то ли опереться о стену, то ли создать дистанцию, но только больно стукнулся локтем о доски. Незнакомец вынужден был дышать практически ему в затылок, пусть и отклонился чуть назад, насколько позволяло пространство, упершись лопатками в дверь, что удивило по беспамятству. Оттуда донёсся близкий лай прибежавшей собачонки, ударившей безуспешно, по-видимому, лапами о закрытый вход в домишко. — Мать твою, — шикнул безрадостно киллер губами. Пришлось двигаться почти вплотную, так что клетчатая рубашка пленника терлась об угольный джемпер, и от сего контакта конвоиру стало неуютно. Он вообще не любил прикасаться к людям без необходимости, а тут необходимость, очевидно, была, так что сунул пистолет в кобуру под мышкой — жест рискованный, однако в такой тесноте им всё равно не выстрелить нормально — и взялся за тёплое плечо Белло, разворачивая его боком, чтобы протиснуться дальше, в комнату. Уходя в описания жилища, уместно было добавить, что мебели имелось сполна, интерьер был закреплён прежним бытом: из-за незахлопнутой дверцы, которая была ближе всего к выходу, виднелась стопка сложенных полотенец на кухонной стойке. Прибывшие, однако, ввалились не туда, а в иную комнатушку, расположенную чуть дальше по коридору, где было и оконце с кружевной занавеской, и традиционный книжный шкаф, и кофейный столик, и тройка кресел с табуреткой — иными словами, это помещение порывалось назвать либо будничным, либо предназначенным для чаепитий. Шаги новоявленных гостей неярко контрастировали с местным затишьем. Не расправляя затёкших после дороги плеч, киллер сканировал пространство, не шевеля ничем, помимо зрачка, чтобы не подавать виду, что он высчитывал шансы устроить какой-никакой побег. — Что прикажешь мне делать? — бархатистым голосом поинтересовался он, и на миг почудилось, что прямо сейчас на его лице могла сверкнуть улыбка, вызванная ничем иным, как насмешкой. Встрявший в дверях незнакомец плечом прижался к косяку, и какое-то время просто смотрел, как пленник притворялся смиренным. Профессионал, мать его, даже со стяжками на запястьях не терял хватки — это и бесило, и, если честно, немного забавляло: всё равно деваться некуда, деревня отрешённая, ближайший сосед километрах в трёх, если не дальше. Глаза эти голубые шныряют туда-сюда, отмечают каждую мелочь, да бестолку. Сам конвоир шагнул в комнату, обошёл Тэхёна по дуге, стараясь не касаться — хватит на сегодня тактильных впечатлений, — и ладонью хлопнул по спинке кресла, намекая присесть. Той же шершавой ладонью потянулся к затылку, почесать короткий ёжик волос — по-домашнему, что ли, если не знать правды. Заложник никуда не торопился, коли пребывал на глухой стороне жизни. Начал разминать сначала шею круговыми вращениями, потом лениво приступил водить плечами, словно намеренно замедляя выполнение указания и выясняя границы дозволенного, насколько далеко можно зайти в этом пассивном сопротивлении, пока ствол не упрётся в дых. Упорный молчун приглядывал за пантомимой краем глаза, пока возился с заевшим оконным шпингалетом, поскольку форточку приоткрыть и выветрить слегка не помешало бы. Когда Белло наконец соизволил плюхнуться в кресло: колени расставил опять врозь, будто трон ему под зад подставили, а не продавленное старьё с вытертыми подлокотниками, — наёмник коротко хмыкнул носом. Ни одобрительно, ни насмешливо, вернее предположить, что просто отметил для себя: характер у птички тот ещё. Руки, сдавленные стяжками, Ким положил на подлокотники, бессознательно поставив под сторонний взор свои длинные пальцы, несбитые костяшки, чистую кожу — берёг себя, сука, работал чисто, издалека. Окно наконец поддалось, впуская сырой деревенский воздух с примесью травы и дыма от далёкого костра. — Чего уставился? — безразличный Тэхён усмехнулся, поймав взгляд смурого конвоира. — Сел я. Доволен? Неприветливый собеседник молча перевёл глаза на дверь, снова на него и ничего не ответил. Отошёл и присел на корточки у стены, спиной к окну, чтобы и пленного видеть, и двор просматривать мельком — быть начеку. Пистолет мужчина положил на половицу, чуть сбоку от себя, и достал из кармана мятую пачку сигарет — «Кэмел», вроде, или «Винстон», хрен разберёшь, стёрлось всё — вытянул одну губами, прикурил от выуженной из кармана следом зажигалки, глубоко затянулся, не возвращаясь зрачками к сидящему в кресле. Полупрозрачный дым пополз под дощатый потолок, неспешно смешиваясь с кислородом. Нечто невысказанное всё-таки читалось в морщинках на изнурённом лице чужака без имени. Стало быть, негласное непонимание дальнейшего, ведь знал, что надо было сделать, сторожить, как пёс шелудивый, а зачем — не знал. Целые сутки, двадцать четыре долбанных часа без ответа нанимателя — это чересчур много для исполнителя грязной работы. Из-за отсутствия темпа решения вопроса с пойманным убийцей появился следующий вопрос: что требовалось выполнить для передержки средней паршивости? То есть необязательно было разместить невольника со всеми удобствами, и тем не менее накладку с туалетом, снабжением водой и остальным надлежащим урегулировать было неизбежно. В итоге Белло сменил нагретое кресло на коврик в другой прелестной комнатушке, где по левую руку — унитаз, по правую — ванна, где был таз, наполненный наполовину водой, с плавующим там мерным стаканчиком. Правда, голубоглазый красавчик порывался угадать, кто за ним начал охоту, называл разные фамилии и ни разу не попадал. Помнилось, как он разве что свёл брови к переносице, как при задумчивости, когда его посадили на коврик, не обронившись и фразой. Мужчина, проведя секунды две на полу, вдруг сделался апатичным, пиля холодным взглядом что-то перед собой, нежели на похитителя, следящего за ним из коридора. — Прекрасно, — пробормотал саркастично некогда опасный киллер, — всегда мечтал попробовать спать у толчка, но не было предлога. Неужто рвение получить ответ никогда не делось? Видимо, так. Зато у незнакомца лишних дежурных реплик не умножилось из-за непривычки болтать с теми, кого вскоре придётся порешать. Оставшись никем для пленного, мрачный наёмник ушёл прочь, отойдя где-то на пять-шесть шагов перед тем, как привалился спиной к стене в коридоре, сполз по ней и прикрыл глаза, слушая, как за дверью Белло сначала хмыкнул от причудливости чужака и завозился со стаканом в тазу. День, начинающийся странностями, ими, как правило, и заканчивается, и это, чёрт возьми, была чистая правда.