Бываю больно груб

В городах едва ли кто-то видел, как наступала заря, заливая небосвод светом, а вот здесь, в глубинке, видел, небось, каждый, ведь просыпались-то для того, чтобы скот покормить, заняться деревенскими делами. Была в такого рода быте своя, не всеми познанная прелесть: например, утренняя тишина... Сигареты кончились ещё вчера, и от этого хотелось курить просто зверски, до ломоты в дёснах, до противного кислого привкуса во рту. Бандит без имени слышал, как Белло ворочался ночью, как тот вставал к унитазу, как колыхал стаканом в тазу, как бормотал что-то себе под нос, то ли ругательства, то ли молитвы — шут разберёшь. Под утро пленник затих, дав долгожданный покой, не вторгаясь в него звуками. Ветхий домик, ставший для двух вынужденных попутчиков временным пристанищем, без труда пропустил сквозь белое кружево занавесок лучи восходящего солнца, чем, впрочем, намекнул, что расслабляться было ещё рано. Вынырнувший из состояния спячки наёмник продрал глаза от того, что шея затекла в трёх местах сразу, спина и ноги — тоже, а во рту было так, будто он всю ночь жевал хозяйственное мыло, потому что ночь, проведённая сидя у стены на жёстком полу, даром не проходит. Он некоторое время моргал, пытаясь сфокусировать зрение на обоях, отходивших на стыке с другим куском, потом плюнул в сторону — на дощатый пол упал мутный сгусток слюны, — и машинально, всё ещё спросонья, потянулся растопыренной пятернёй к подбородку, стирая остатки ночного слюнявчика, коли уж такая лажа вышла. Щетина колола ладонь, глаза слезились от яркого, непривычного для города солнца, что лезло сквозь кружевные занавески. Пистолет валялся рядом на полу, под правой рукой — не выпустил, значит, даже во сне, хватка профессиональная не подвела, а вот мебель... мебель он проигнорировал наотрез. И не то чтобы принципиально, а просто так сложилось: присел у стены покурить, думал, пять минут, а вырубился, видать, сразу, как только веки сомкнул. Хорошо хоть не храпел... наверное. Соображалось туго, однако теория была закреплена: стена, мать её, не перина. Глянув на дверь ванной, которая была прикрыта, как вчера и оставил, мужчина прислушался, повёл ухом, улавливая малейшие шорохи, но ничего, кроме скрипа половиц под собственным весом, когда он начал осторожно подниматься, не услышал. Колени хрустнули из-за того, что конвоир всё-таки выпрямился, опираясь рукой о стену, и потёр лицо обеими ладонями, оттянув нижние веки, проверяя, не снится ли ему весь этот цирк. Не снился. А если сбежал, гад? Если окно высадил и был таков, пока он тут слюни по подбородку размазывал? Неспешной поступью он приблизился к двери в по-странному неприметную комнату, приложил ладонь к дереву, чуть надавил, отчего дверь подалась бесшумно. Петли смазаны, видать, кем-то заботливым. Удивительно в какой-то мере оказалось застать пленника в безмятежном виде, вернее, лежащим спиной на коврике с упирающимися пятками в пол и шевелящим немного коленями под мелодию, удержанную лишь в уме. Абсолютно непоколебимый взор он вонзил в потолок, не отвлекаясь на вошедшего, словно после того, как тот сумел покрасться к нему в первый раз, смысл предотвратить следующий момент «расплоха» исчез. Роковой красавец Белло смотрелся как скучающий ребёнок из-за этого чёртового качания коленными чашечками то друг к другу, то — от. — Мне тебя поприветствовать? — пробормотал без интонации заложник, хотя, вероятно, тон был окрашен насмешливой ноткой от смирения, которое завладело и душой, и телом. Плевать на приличие. Не иначе, сутки взаперти поехавшей крышей аукнулись... или это такая хитрая тактика: прикинуться ветошью, чтоб бдительность притупить? И это после ночи на полу, на коврике возле унитаза? Не сбесился, не орал, не пытался дверь выбить... Лежал да свистел про себя. Ненормальный. Шершавая ладонь на дверной ручке задержалась, пальцы сжались на холодном металле, однако в комнату не шагнул, словно подобное действо — под запретом. Так и врос в пол, хмуро разглядывая развалившуюся фигуру. Довольно яркий свет из коридора полосой ложился на дощатый пол, упирался в небольшой потасканный коврик, выхватывал из полумрака расслабленное тело. Привалившийся плечом к косяку мужик провёл по рылу ладонью, стирая остатки сна вместе с этой дурацкой уликой ночной слабости, пусть и залёгшие тени под апатичными зенками уже невозможно было скрыть ничем. Вместо ответа на пленное бормотание послышался хмык носом. Хотелось добавить: «Вот и поговорили» — чисто от сердца, потому что они взаправду переговаривались хмыками и жестами на слова и сарказм. Ничего большего в ближайшие часы не ожидалось. К удивлению, в меру затосковавший по свободе и тому, что известно, Тэхён не перестал вертеть языком, норовясь получить от незнакомца хоть тягостный вздох, не обусловленный ничем. Сами попытки докричаться до той стороны молчаливого человека, которая откликнулась бы, делали очевидным упорство киллера в любом занятии, даже том, что он выбрал из-за хандры по былым денькам. Внешне оставался несломленным, а вот в морских глазах засело нечто неизреченное, может, оно и отравляло изнутри. Они ведь и не были знакомы, чтобы понимать без слов, что у кого болело и жгло. Дал бы Господь передышку, но нет, он дал этот голос, хрипловатый со сна, чуть насмешливый, человека, которому сам чёрт не брат: — Если я скажу «доброе утро», ты сваришь мне кофе? — задумчиво прошевелил губами пойманный, и не укрыл отсутствие интереса в собственной же просьбе, чем сильнее озадачил. Стало быть, юмор у ненормального проснулся раньше инстинкта самосохранения. Уголки губ Кима дрогнули, еле-еле раздвинувшись, прежде чем на морде расплылась позабавленная этой глупой фразой улыбка из сцепленных между собой острых зубов. — Доброе утро, — испытал удачу, не взирая на барахлящую грудь приятным по звучанию посмеиванием, от которого у собеседника почему-то зачесалась шея, как от прохладного дуновения за шиворот. Нелепые шуточки, наглая физиономия, валяние на дощатом полу и безучастное бесстрашие — в общем, ни хрена не было похоже, что человек в плену вторые сутки без малейшей надежды на скорое освобождение. Заинтересовали ли утренние провокации? Нисколечко. Утерпчивый до поры до времени наёмник зыркнул на зубоскала сверху вниз, малость склонив голову к левому плечу, точно по-звериному принюхиваясь к незнакомому. Считывающим взором скользнул по взъерошенным после ночи коротким волосам, по небритой щеке, по кадыку, дёрнувшемуся, когда киллер сглотнул, по расстёгнутому вороту клетчатой рубашки, под которым угадывалась ключица и начало грудных мышц, признав безопасным. Где-то в черепе заныло на уровне бровей, пока похититель думал о кофе, о том, что в доме могла иметься старая турка, припрятанная в шкафчике на кухне, и банка растворимого дерьма, которую предыдущие хозяева, видать, забыли бы впопыхах, когда съезжали, о том, что надо бы проверить воду: вдруг перекрыли, и тогда пришлось бы тащить вёдрами из колодца во дворе, что означало бы выводить пленника на улицу, рисковать, светиться перед случайными свидетелями, которых тут вроде нет, но мало ли... Заваривать кофе для того, кого, возможно, через пару дней пристрелят — идиотизм чистой воды, сентиментальность, за которую в их деле принято бить по рукам. Прокрутил и другую мысленную плёнку: голубоглазый чёрт умудрился за двенадцать часов молчания не сломаться, не скиснуть, не впасть в истерику. Итогом ничего так и не сказал, всего-навсего уставился на ту часть заложника, кою способно было рассмотреть за согнутыми коленями, на несколько долгих секунд, давая возможность прочитать в этом взгляде всё, что тот захочет, однако в большей мере усталость от того, что красивый гадёныш не даёт покоя. Узкое прямоугольное окно, устроенное ближе к потолку, чем к середине стены, освещало скупую долю помещения, поэтому основная мерклая видимость обеспечивалась благодаря проёму, выходящему в коридор. Томящийся в собственных чертогах разума и замедляющий сием умопомешательство от заточения, Тэхён не обратил и мимолётного взгляда на того, по чьей вине он находился здесь. Лишь теперь слух готов был зацепить его унылое бормотание себе под нос: —... что воля, что неволя... — кряхтел пленный, елозя на лопатках и находя расположение поудобнее, хотя как лежал ковёр под спиной, так и лежал — разницы, собственно, не появилось. Мерный стакан сиротливо стоял на краю ванны после неоднократного использования в ушедших потёмках. — Понимаешь, о чём я? — ранее вертелись на ругательском языке издёвки, брань, подначки и вопросы, выводящие на тропу «кто заказал», ныне проявилось что-либо, понимающее суть их работы, существования, той обречённости, что преследовала ночью. Вопрошение, если бы понабилось, имело продолжение: «Я же не один такой, правда?». Покуда принялся молчать, сложно найти подходящую ситуацию для того, чтобы сказать. Пусть и свыклось не подавать голос, да про себя отозвалось: «Не приведи Боже тебя понять» — и после воображаемого парирования незнакомец двинулся в коридор, подальше от убийцы с перепадами настроения. Кухня оказалась умиротворённым уголком, стиснутым стенами, зато владела оконцем, откуда доносились жёлтоватые лучи, осыпая собой столешницу. Потерев негладкими ладонями друг о дружку с сопутствующим шуршанием, наёмник оживился, когда на загвоздку с плитой быстро нашлось решение: он повернул ручку крана для подачи газа, нашёл в ящичке помятый коробок спичек и, чиркнув о неё, зажёг одну из них. Электрического розжига тут, видимо, отродясь не водилось. В тёмных зрачках мужчины отразилось маленькое пламя, как момент окончательного освоения в доме, ведь пользоваться здешний теплом, водой и остальным уютом — значило завести быт. Будь что будет. Дальше пошло-поехало: позвякал немногочисленной посудой, чертыхнулся про себя, когда обжёг палец о конфорку, случайно поставив пальцы едва ли не вплотную при задумчивости. Через десять минут он вернулся, успев сполоснуть заодно с чашкой свежий ожог, полученный по причине скудоумия: как-никак адекватный человек огня бы боялся. Поскольку произошёл разлад с краном, подающим воду сначала в умеренном количестве, а затем в максимальном, похититель, не ведающий подобных мелочей о малознакомой технике, залил джемпер отражённой от блюдца струёй. Погоречившись, сбросил мокрое шмотьё на стул, чтоб сохло. Зайдя в ванную, где по-старому лежал Белло, чужак осторожно нёс в руках белую кружку с золотистым ободком по краю на блюдце, а на груди, скрытой за блёкло-синей рубашкой, вовсе не нарядной, всё равно красовалось остаточное пятно. Пахло несладкое питьё крепко. Вернее полагать, растворимой бурдой, заваренной на воде из-под крана, потому что возиться с туркой ради пленного мрачный мужик не собирался. Он набадяжил всего составляющего на глазок в кружку и, держа за ручку, грел редкостную отраву прямо в ней, оглядываясь и насвистывая весёлую мелодию, пока ждал сигналов, что напиток дня готов. Остерегаясь необусловленного вслух приближения глаза — синие, блядь, просто невозможного, неестественного для этих мест цвета, как кусок неба, случайно занесённый в две пропасти на мордашке, — блеснули из-за преграды для зрения в виде подогнутых колен. Рожа чужака сгримасничала, сжав сухие губы в ниточку и растянув их краешки в якобы любезной улыбочке, словно было незаметно, что такому чудовищу претит само слово «услуга». — Надо же... — подивился сдержанно киллер, следя за тем, как временный сожитель медленно опустился на корточки, чтобы оказаться с пленником почти лицом к лицу, разделёнными только парой десятков сантиметров, и поставить кружку посередине между ними, то бишь на равном расстоянии от своих колен и от колен Белло. — Какой добряк, — фыркнул Тэхён как-то презрительно, не поощряя. Из лёгких незнакомца вырвалось шикающее хмыкание, схожее с телевизионной помехой, и в уме тот снова ответил пленнику ненароком: «Самый что ни на есть» — невербальное общение сбивало с толку, ведь Ким-то не слышал ничего, но догадывался, что похититель забавлялся короткими вспышками. Пусть и отводил зрачки к боковой стене, находя собранность за разглядыванием узоров на обоях. Всё хорошее, наверное, должно было быстро кончаться, чтобы не успеть надоесть. В следующий раз при поднятии взгляда на лежачего наёмник ощутил в увиденной картинке что-то неправильное и доказал истинность собственного чутья тем, что метнул внимание на пол. Длинные пальцы свободно удерживали ручку прелестной кружки, пока сбоку валялись стяжки: расстёгнутые, разорванные или разгрызенные — ей-богу, не удосужился до сего чудного мгновения проверить запястья. Вот дурак! Поплатился вполне резко, так как приготовленную лично отраву без угрызений совести плеснули прямо в рыло, дезориентировав. Прикормил зверя с руки, теперь получай. Разогретая жижа обожгла глаза, не успевшие спрятаться за рефлекторно сомкнувшимися веками, затекла в ноздри, противно потекла по щетине на подбородке, за ворот, смешиваясь с холодным потом, который вдруг выступил у того, кого секунду назад называли «добряком». Конвоир, удививший отсутствием вскрикивания, чисто выдохнул воздух сквозь стиснутые зубы с сиплым шипением, когда кожа и сетчатка взорвались болью, а мир перед глазами превратился в коричневую пелену пополам с искрами. Инстинктивно он отшатнулся назад, теряя равновесие, заваливаясь на бок, и в ту секунду что-то резвое и отчаянное пронеслось над ним, задев коленом плечо, лягнув ботинком по голени. Несомненно, Белло рванул к выходу, пользуясь единственным шансом, который ему подбросила судьба и врождённая наглость. Мыча от острой рези, мужчина, понёсший ущерб вместе с кофейной горечью выплюнул слюну, смешанную во рту с кровью, поскольку прикусил язык, когда падал и морщился от жжения. Проморгаться, протереть глаза, вскочить — всё это заняло доли секунды, и тем не менее для пленника, у коего ноги, благо, целые, и адреналин хлещет через край, и доли секунды — вечность. Собравшись, наёмник вслепую, на ощупь, вцепился лапой в косяк, вылетая из ванной в коридор, и успел увидеть, на миг разлепив с болью ресницы, только распахнутую входную дверь и клетчатую спину, мелькнувшую в проёме, залитую утренним солнцем, что слепило теперь уже по-настоящему, добивая обожжённые глаза. Довольнехонький Тэхён бежал, не разбирая дороги, ведь ноги несли сами, перемахивая через кочки, проваливаясь в высокую мокрую траву, хлеставшую по джинсам. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев — везде, и чистый воздух рвал лёгкие, отчего сбежавший даже ощерился на бегу, скаля острыми зубами, чувствуя, как бодрящий ветерок трепал измятую одежду. Что дальше? Неужели пуститься пешком до города, не имея на руках ни документов, ни денег, ни оружия? Да плевать. Главным было бежать, не даться этому молчаливому ублюдку с печальными глазами. Беглец оглянулся мимоходом и пожалел об этом: из дома, спотыкаясь, вывалился похититель и выглядел паршиво, потерпев неудачу расклеить веки из-за спазма, однако в руке у него, в правой, уже был пистолет, и бег его в разы быстрее. Затёкшие после ночи на полу конечности киллера, бесспорно, уступали в скорости. Азарт униженного, обманутого, выставленного круглым идиотом головореза был явен. Наращивая темп и петляя, как заяц, дошлый Белло отлично знал, что ровная спина — лучшая мишень, что опытный стрелок собьёт его одним выстрелом в ногу, а то и в голову, если настроение будет подходящее. Нынешний стрелок, видать, либо целился плохо со слезящихся глаз, либо не намеревался травмировать. Неожиданно грянул выстрел, когда до ближайших кустов оставалось метров пять. Пуля взрыла землю слева, обдав голень комьями грязи, из-за чего беглец споткнулся, едва не рухнув, но умело выровнялся. Хотел было рвануть дальше, как тут его настигло ударом в спину: наёмник влетел в него на полном ходу, сбивая с ног, и они оба покатились по траве, сцепившись в один клубок из клетчатой ткани, тёмной рубашки, злых матов и хриплого дыхания. Не взирая на то, что обычно устранял людей с расстояния, Ким был приспособленным к стороннему насилию, однако грубость и сила, исходящие от второго мужчины, постепенно ломали любое сопротивление. Сложно выявить правдивую причину оплошности. Тэхён брыкался, как дикий, бил локтями, пытался лягаться, мотал головой, норовя заехать затылком по переносице, да расстояние, сведённое к минимуму, и переворот на лопатки мешали, не давали нормально замахнуться, а похититель, хоть и проморгал побег, в драке был собаку съевший. Он перехватил запястья пленника, рванул их вверх, задирая тому руки над головой, и навалился сверху всем весом, прижимая брыкающееся тело к пахнущей душистой травой земле. — Уймись, — рявкнул головорез, первый раз за почти двое суток взял и рявкнул, и голос его больше не был апатичным: звонким, клокочущим яростью пополам с чем-то ещё, чему дать названия никто не смог бы. — Уймись, кому сказал! — приказал профессионал, против коего обернулось всё относительно хорошее, направленное на дерзкого красавчика. Неподдающийся Белло дёрнулся по новой, выгибаясь в стремлении скинуть с себя тяжёлую тушу, и замер, потому что ствол пистолета упёрся ему в висок со знакоменьким щелчком предохранителя. Ещё одно движение, и он его пристрелил бы, плюнув на заказ, на нанимателя. Похититель шумно выдохнул с такой безысходностью, что становилось не по себе. Пленитель оказался безжалостным. И всё-таки киллер не струсил, очутившись вновь на границе между жизнью и смертью, и не гадал больше с ошибкой, что обернулась ему поражением, потому что знал: он сдался раньше положенного.