Бываю больно груб

Снайпер по прозвищу «Белло» оказался той ещё проблемой. На этот бесспорный факт закрывали глаза не один раз, однако теперь не будут, потому что получили доходчивое объяснение, почему в зоопарке нельзя подходить близко к клеткам и, особенно, протягивать животным руку. Единственным, что отделяло киллера от бешенства, являлось отсутствие медицинской справки с подтверждением. Сегодня он был проигравшим, потому что его тактика была с самого начала провальной, поскольку по неизвестной причине не хватило адреналина, заставившего ноги бежать усерднее и шустрее, унося прочь от ветхого дома, полного безотрадной тишины. Следовало бы кинуться на головореза после атаки с кофе, пока он был разоружён и потерян, или повернуть на кухню, найти в ящиках нож, чтобы выйти в бой на равных. Эх, упущение. Действовал не хладнокровно, поддавшись панике — это бесило больше остального. Впервые довелось услышать настоящий голос своего похитителя, не тот, что фантазия навыдумывала подходящим за долгие часы молчания, а тот, которым тот говорил всегда, просто раньше не хотел. Слова вырвали из него без спросу — по крайней мере, так мерещилось — ведь он бы продолжал держать язык за зубами, если бы не безрассудность Тэхёна, бросившегося наутёк, будто не рисковал существованием. Когда шершавая ладонь похитителя небрежным движением дёрнулась, опустив пистолет дулом в землю, то стало ясно: что-то определённо изменилось между ними. Пусть бы это было что-то неуловимое, а несоразмеримая цена преданной благосклонности, как бы смешно ни звучало. Однако к Киму и его несносному характеру взаправду относились со всем терпением, взявшемся неоткуда, — небось, на знакомое не злятся. Тяжело дышавший из-за злости наёмник, сидящий на пленнике верхом и коленями прижимающий его бёдра к земле, смотрел в забрызганное грязью, остроскулое лицо с садиной на щеке, полученной во время небольшой схватки за главенство на траве. Какое бы ни было желание вмазать красавчику по морде: и не убить, а именно вмазать, чтоб искры из глаз и чтоб понял, сука, что с ним шутки плохи — нельзя, потому что, ударив, не остановился бы. Вложил немерено сил, дабы догнать и сохранить живым. Тем не менее, взглянув заново на Белло сверху вниз, взгляд, воспалённый и красный, медленно остывал, затягиваясь той самой привычной печальной поволокой, с которой он вообще взирал на мир, точно внутри у него был встроенный регулятор, где теперь настройки сменились: ярость — выключена, апатия — включена. Переживший много передряг Тэхён почему-то отчётливо запомнил, как всё происходило дальше, сразу после того, как неизвестный, скрывающий о себе абсолютно всё мужчина слез с него и, встав на одно колено, практически вслепую нашарил ладонью чужое плечо, убедившись, что пойманный лежал смирно. Пусть и был, считай, слепцом, а киллер его разумно опасался, не рыпаясь: наставит же оружие на автоматизме и пристрелит, не моргнув — серьёзный человек, не хухры-мухры. Пока выдохнувший с присвистом незнакомец тёр рукавом прижжённые веки, стремясь стереть неприятные последствия, удалось рассмотреть его вблизи под утренним светом: кожа, ожидаемо, загорелая; глаза верные и тоскливые, какие, как правило, встречались у лошадей; редкую проседь в тёмной щетине, появляющуюся ближе к челюсти; странноватое приподнимание одной ноздри при попытке перетерпеть боль, как-то несообразно всей его суровой наружности. Всё, что произошло дальше, по мнению снайпера, походило на дурной сон, который не желал заканчиваться даже после того, как продрал глаза спросонья. Мучитель, чья рубаха противно липла к спине, мокрая от росы и пота, осознал нелепицу и уяснил: неблагодарность была, однако, людская. Впрочем, тут же, следя за тем, как беглец, выравнивая дыхание, скалился на него с земли, он почувствовал не столько злость, сколько какую-то въевшуюся в печёнки безнадёжность. Нелепая надежда, что если проявить человечность, то ответно получишь что-то человеческое. Ну кто бы сомневался? Конечно, этот голубоглазый красавчик с мордой голливудской звезды и повадками уличного пса выкинет такой фортель. Конечно, второй купится на притворное смирение и на тихое бормотание про «волю-неволю», сварит кофе, подставится и получит по полной программе. Прямо как в том анекдоте про ёжика, который забыл, как дышать, и от этого умер. Срам. Здесь роль ёжика исполнял он сам, а роль неудачного обстоятельства — Ким. Растолковывать об этом в уме, правда, не было ни сил, ни желания. Слепленные глаза щипало немилосердно, и похититель, поморщившись, потёр их снова, на сей раз кулаком, по-мужицки, отчего перед глазами заплясали оранжевые круги. Ладно, проехали: жив, и ладно. Он протянул руку — ту самую, шершавую, с выступающими венами на запястье — и ухватил взбалмошного Тэхёна за ворот клетчатой рубашки, рванул вверх, заставляя подняться, а тот и не сопротивлялся: то ли понял бесполезность, то ли просто выдохся после спринта по кочкам. Послушно, на удивление, поднялся, отряхнул джинсы от налипшей травы, внутренней стороной запястья размазал выступившую кровь на скуле — видать, царапина дала о себе знать — и уставился на похитителя своими невозможными глазами. В них, как ни странно, присутствовало одобрение: дескать, ну ты даёшь, догнал всё-таки, хоть и был ослеплён. Затихший наёмник выудил из кармана новую стяжку, напоминающую медицинский жгут, и кивком указал на запястья пленника. Рассерженный киллер лениво повёл плечом, когда опять заставляли делать что-то против воли, однако руки протянул, что связали между собой с привычной сноровкой, только потуже, но не до синей немоты. Конвоир, слегка нахмурившийся, проверил пальцем, просовывается ли, не передавил ли. Всё по инструкции, хоть и не писаной. Было в сием личное: не хотел причинять боль сверх необходимого. И только когда стяжка защёлкнулась с едва слышным тому доказательством, он позволил себе выдохнуть и снова потереть глаза о плечо собственной рубашки, потому что чистый рукав джемпера, оставленного на кухне, был сейчас недосягаем. — Идти можешь? — спросил головорез, щурясь куда-то вдаль, скорее всего, в посадки. — А если нет, понесёшь на ручках? — традиционно оскалился заложник, морщась под яркими лучами, под которыми на носу угадывались бледные веснушки. Поговаривали, что эдакая причуда бывала лишь у тех, кого любило солнце, что было, несомненно, неплохо: хоть кто-то испытывал положительные эмоции от закидонистого Кима. Забавным вышел непродолжительный зрительный контакт, давшийся с трудом карим глазам. — Да разве я тебя подниму с твоим-то характером? — ответили с приподнятой бровью, как если бы собеседник нёс несусветную чепуху, и, по правде, шутки таковыми и являлись — бредом. — Я к тому: тебя от пола только смерть оторвёт. В голубоглазом нахале, несмотря на весь его гонор, чувствовалась какая-то странная… понятливость, что ли. С правилами игрищ, прилагающихся к их несчастливой профессии, был ознакомлен и, судя по всему, не собирался их нарушать повторно, по крайней мере сегодня. Внеплановая прогулка на воздухе стала бессмысленной, поэтому смекнувший незнакомец подхватил пленника под локоть, крепко стиснув пальцами для надёжного хвата, и, не отпуская, поволок обратно к дому. Разумеется, задача — не из лёгких, поскольку снайпер упирался ботинками в землю, плечом — в бок конвоира, всем корпусом наваливался назад, вынуждая того тратить силы на то, чтобы тащить его, но подонок без имени молчал и тащил. Изощрился взвести на деревянное крыльцо — тут кругом всё деревянное, как ни странно — в коридор, где вчера они едва не застряли в дверях, и только там остановился перевести дух. Похититель неласково припёр пленника, выдохнувшего сквозь зубы, спиной к стене, сам навис сверху, загораживая проход, и долго, очень долго смотрел в не жалеющее ни о чём лицо, в глаза, которые даже сейчас, после проваленного побега, блестели ненавистью с примесью то ли сожаления, то ли глумления, на губы, кривящиеся в усмешке, обнажая чёртовы острые зубы. Насыщающий грудную клетку воздух разом сдулся, и напряжённые до предела плечи безымянного солдата, посланного невесть кем, чуть опустились. — Будешь ещё разговаривать? — задался вопросом ни с того ни с сего тот, кто молчал так долго, что всякая фраза, сорвавшаяся с его уст, была внезапной. По отсутствующей интонации в пределах возможного было предположить, насколько беглец ему опостылел. — Если надумаешь, то давай-ка — про себя. Естественно, вслух — перебор: терпения и лишнего не водилось. Ни капли не тронутый Тэхён вызывающе дёрнул бровью и немного склонил голову набок, изучающе пялясь на своего тюремщика и провоцируя противным молчанием, как тот вчера провоцировал его. Квиты. Тот совершенно не расстроился, разве что кивнул сам себе: дескать, понял, так и думал. Хороший денёк... для побегов и поимок, для того, чтобы обмолвиться парой слов и с той поры не затыкаться, сходя с ума из-за заносчивого болвана. Вот наёмник и не унимался, хотя сдерживал своё негодование со всем приложенным упорством: — Я тебе кофе сварил, принёс, — отчеканивал воспитательную тираду, подчёркивая убедительность взмахом пострадавшей ладони, — а ты меня этим кофе вдобавок и умыл. Не хватало ещё ему произнести: «Правильно это, по-твоему?» — фраза, что читалась, будучи непроизнесённой. — А ты больше не пои, — на взводе выпалил второй, забавляясь с того, что в их-то положении от него ждут покладистости и благодарности вдобавок. Да если бы не этот козёл, он бы давно был дома, ну, или был уверен, что доживёт до следующего утра! Жизнь у него, представляете, какая-никакая имелась! Под пальцами угрюмого незнакомца осязаемо часто билась жилка, и осёл бы допёр, что характер у Кима — упаси, Господи — норовистый. Не ломался гад, и от того почему-то в груди разливалась — чего уж там врать — мутная злость на самого себя за то, что сумел оправдать побег в уме, проникнуться тенью уважения: не каждый, знаете, после такого кульбита будет скалиться, прижатый к стене, со стянутыми руками и без единого шанса на повторный рывок. Сам наёмник удивлялся, зачем вообще слушает незнакомое сердце, когда надо просто доделать нехитрую работу: завести в комнату, запереть и забыть до звонка. Не забывалось. Постоянно напоминало о существовании. Не представившийся мужчина чуть отстранился, ровно настолько, чтобы видеть лицо Белло целиком, а не только прищуренный глаз и скулу с размазанной кровью. Солнце из прихожей, пробиваясь сквозь пыльное стекло входной двери и занавеску, падало на них косым лучом, высвечивая всё: от морщинок до проклятых веснушек, что высыпали на носу пленника — отчего-то почти беззащитной детали — бледные веснушки на хмурой роже у матёрого убийцы — внутри что-то ёкнуло. Столь крошечную подробность и не заметил бы, не приблизившись, забыв всякую меру. Пелена сбилась, абстрактный враг превратился на секунду в простого человека. — Не поить? — головорез, всё ещё сиплый после утреннего рявканья, повторил, взвесив нутром «ну и дурак». Неотёсанная морда приобрела выражение острого замешательства. — Совсем? — На твоё, блять, усмотрение, — тошнило, поскольку снайперу, в довершение всего, приходилось выдавать советы, каким образом его тут содержать. Глупость подбивала желваки выступать чётче и чётче. Даже ресницы соизволили разлепиться, чтобы получше вглядеться собственными сиротливыми пропастями в те самые глубокие океаны на чужой физиономии. Там, где зрачок переходил в радужку, мерцало нечто живое, неуёмное, неубиваемое никакими наказаниями и запертыми дверями — оно и стращало, поди, неприятелей киллера, и поэтому они решили добраться до него чужими руками. — Значит, совсем, — подвёл неразговорчивый бандит, и после каждого его замкнутого ответа сохранялось навязчивое впечатление, будто голос он подавал напоследок. Застекленевший его взор не дрогнул, в то время как из горла заложника вырвался шипящий смех, совладать с которым не предоставилось и шанса. Ким потешался, наконец услышав прямую угрозу, если не факт, так как для него вся ситуация была как просмотр нового фильма с теми же надоевшими тропами, заезженными клише и прочим, что и в тех фильмах, просмотренных им ранее. Очутившись вновь в ванной, Белло мерещилось всё, сотворившееся с момента побега, лживыми грёзами, ведь не могло ему не достаться после подобной проделки. Он крепко зажмурился с усердием неверующего, но под веками упорно маячил тот пристальный взгляд чужака, ввинчивающийся в затылок. Разве так бывает? По опыту знал, бывало разное, одно страннее второго, и тем не менее выживали как-то, выползали, штопали раны и двигались дальше, туда, где будет либо одинаково, либо хуже — никогда не предскажешь, да и оно не нужно. Не есть несколько суток для киллера неожиданно угодило в норму, однако измученный голодовками желудок отвыкал, вспоминая иногда адекватный режим приёма пищи, и вызывал слабость, мало-помалу охватывающую кости, что к вечеру станет ломать сильнее, если продолжить в том же духе. Устроившись на боку, Тэхён боролся с ошибкой, обозначенной в разуме под номером три: вернулся. Не то чтобы физически — его притащили, и это мальца иное — скорее он вернулся внутри. Различить сбой в собственной системе не представило труда: в какой-то, пока не зафиксированный момент, Ким понял, что не хочет бить, не хочет бежать, не хочет даже кусаться, хотя зубы у него острые и челюсть сильная. Он желал непонятно чего, и непонятное пугало больше, чем пистолет, приставленный к виску. Постоянного пристанища для убийц не водилось, потому что не принято заводить места, «семейные гнёздышки», в кои возвращаешься, а там всё залито кровью близких людей... Мрачность передавала суть негласного совета «не привязываться». Все так и поступали: мытарились и ошибались. Согнув ноги в коленях и подтянув их ближе к себе, пленник ютился на пролёжанном коврике с мелким ворсом и, поразмыслив скромную минуту, счёл себя настоящим глупцом. Взметнув к лицу связанные кисти, зубами принялся цепляться в пластиковый прямоугольничек, ослабляя сковывающие браслеты вытягиванием шеи и жгута заодно. Отчего-то незнакомец чудился совсем уж сердобольным, раз не стеснил его как следует: наручниками к холодной батарее, верёвкой к стулу и тому подобное. А может, не удалось впечатлить тюремщика, и посему к Белло относились по-кукольному, то есть с осторожностью или несерьёзностью. Признаться, предпринимающий попытку вздремнуть снайпер потерялся не столько в глуши одинокой деревеньки, сколько в жизни. Он едва ли ведал, куда ступать после конкретного действия — например, последнего убийства — и чем заниматься, коли отойти от грязной работёнки, как и собирался до похищения. Мужчина был не шибко стар, чтобы поставить на себе крест, и оттого силился вообразить вечер, должный в лучшем случае с ним случиться, если бы не угодил в чужие цепкие лапы. Мысли протекали вяло, чем и подсказали: эдакого идеала не существовало. Унявшийся мужчина расположился на полу, стряхнул жгут для прекращения давления на запястья и просунул локоть под отяжелевшую голову в целях удобства. Замок на двери всё равно был закрыт скупым на слова наёмником, так что гибкая стратегия преобразилась, дожидаясь часа для благополучного применения. Остаток суток прозябал в осточертевшей тишине, что воцарилась меж ними, скажем, с пересечения порога и, видимо, не собиралась нарушаться ничем, кроме скрипа половиц под тяжёлой поступью, когда конвоир проходил мимо двери в ванную — раз, другой, третий, — и приглушённые шаги не сбивались с ритма, ровно пленника не существовало вовсе, или, что вернее, его существование свелось к статусу мебели, которую обходят по привычке, не удостаивая и мимолётного внимания. Тэхён, в свою очередь, не шевелился, не кашлял, не подал и признака активности, когда тень мелькала за матовым стеклом двери, словно они заключили безмолвную сделку: не трогай — не трону. Затянувшие тишь да благодать сгущались вместе с сумерками, наполняя углы помещения темнотой, и чудилось, что сегодняшний вечер — последний, предтеча чего-то неизбежного, что наступит с первым же звонком мобильника, затаившегося где-то в глубине дома, в кармане куртки, на подоконнике или столе, откуда он не доносил пока ни писка, однако давил на и без того накалённую атмосферу неминуемостью. Они больше не заговорят — спросите, чего так? —да это ощущалось так же явственно, как запах газа после использования плиты, тянущий из-под дверной щели, как холод, пробирающийся сквозь трещины в окнах, как тяжесть в груди, что не проходила, сколько ни пытайся дышать ровно. Скорее прочего, похититель даже не сунется в ванную ради туалета или иной нужды, воспользуется отсутствием свидетелей на улице и замок в комнату, выделенную для заложника, не тронет в помине. Уж не надеялся Ким ни на какие разговоры, мерно выдохнув и спрятав глазные яблоки за веками, отчего эмоциональные мурашки поскребли по плечам и позвоночнику, плечи повело само собой в передёргивании, как от озноба.