Бываю больно груб

Поскольку нормального будильника с канонично неподходящей под утреннее настроение мелодией не имелось, просыпались с мычанием пятнистых коров, пасущихся на лугу неподалёку, — кстати, это тоже подходило под мерзкий сигнал для пробуждения. Бодрящей свежестью не доносило до запертой двери ванной, где самостоятельно развязавшийся Тэхён неподвижно завис с тех пор, как очнулся после непродолжительного сна, начавшегося примерно с часа до нынешних четырёх. Правда, до этого он успел покемарить несколько коротких промежутков, чтобы откровенно не клевать носом в дальнейшем. Хотя... времени теперь у него завались: распоряжайся, не жалея, ведь больше чётких планов не строилось от слова «совсем», как бы ни была тошнотворна оставшаяся неопределённость. Она роднилась с бесполезностью, теми проведёнными часами, за которые ты успеваешь усомниться во всём на свете. Морские зенки с непостижимой печалью от собственной нахлынувшей за просто так задумчивостью, более глубокой, чем прежде, уставились в половицы. Картина казалась настолько безутешной, что никто бы не удивился, если бы киллер прошептал: «Прости меня за всё, Боже, ибо я согрешил» — что, между тем, было горькой правдой. На плечах лежала тяжесть, тащившаяся следом слишком долго, чтобы поминать с каких пор шаги стали тягостными, а в ладони в буквальном смысле покоился небольшой крестик. Он был снят с шеи уже как полчаса, и владелец лишь в настоящее время смог найти в себе силу приложить его к пересохшим губам, опустив трепечущие ресницы. Неохотно пальцы сунули миниатюрный крест на цепочке за ворот для его неприметности. Вместо того чтобы провалиться в стандартный сон, похититель выпал в какую-то тягучую дремоту, похожую на забытьё: ни отдыха, ни облегчения, один лишь бесконечный мрак, из которого выныривал через каждые полчаса-час, вслушиваясь в окружающую безмятежность. В какой-то из таких кратких интервалов (случайно синхронизировавшихся с посторонними) между явью и её отсутствием сработал механизм, вышколенный годами: тишина вокруг сделалась не той, чересчур живой, что ли, когда в ней затаилось чужое бодрствование. Наёмник продрал веки, ощутив, как сразу же в глаза насыпало фантамного песка, и комната, залитая серым предрассветным светом, поплыла размытым пятном, в коем он с трудом различал оконный проём, дверной косяк, собственные колени, подтянутые к груди. Спал он опять на полу, и плевать. Тёмные в мерклом освещении глаза жгло нещадно, хоть вынимай, и неразговорчивый мужчина проморгался, насколько это было возможно, чувствуя, как несвойственные ему слёзы, помимо воли, текли по щекам, путались в щетине, забирались в уголки губ, солёные и предательские. Свет из окна, даже сквозь кружево занавески, полоснул по зрачкам с новой силой, и он, глухо зашипев сквозь стиснутые зубы, отвернулся к стене, прижимаясь к ней лбом, вжимаясь в рамках возможного виском в холодные доски. Вдох-выдох, вдох-выдох. В какой-то момент дыхание выровнялось, а перед зенками перестала плясать пёстрая рябь, сменившись расплывчатой пеленой. Вот теперь можно было жить дальше. Хотя бы пытаться. Мужчина поднялся, склонив башку набок и хрустнув заклинившей шеей, и, придерживаясь за стену, побрёл на кухню не за тем, чтобы варить кофе — на этот раз ни для кого, — а за тем, чтобы плеснуть в лицо ледяной воды, унять чёртову резь. Проходя мимо двери в ванную, упрямо не сбавил шаг и не ускорился, разве что подбородок чуть повернул, вслушиваясь в повисшее «ничего». То ли в сущности не прогремело ни звука, то ли он просто не слышал из-за шума в ушах? На кухне действовал на ощупь: нашарил кран, схватился кружку — ту, что с золотистым ободком, теперь уже, поди, навсегда пропахшую кофейной горечью, — и набрал воды. Закалённый одиночеством наёмник пил медленно, давая жидкости стекать по колкой щетине, заливать ворот неопрятной рубашки, и, нащупав лапой спинку стула и придвинув к стойке, уселся словно за стол, какое-то время просто упёрся лбом в край раковины, осязая, как прохлада разливается по воспалённым векам, по переносице, по измученной морде. Когда неспешно вернулся в узкий коридор, свет за окном успел набрать силу, став ещё более невыносимым, вследствии головорез не пошёл в ту комнату, где вчера сидел, выжидая звонка, а свернул в другую, поменьше, с окном на северную сторону, где солнце заглядывало редко и от кружевных занавесок тени ложились путаней. Там, в углу, находилось продавленное кресло — он приметил его ещё вчера, — в которое мужчина и опустился, развернувшись спинкой к окну. Теперь можно было удобно сидеть и ждать, не щурясь и не хороня лицо в широких, совсем не мягких ладонях, хотя некогда проверенное зрение всё ещё подводило: края предметов плыли, а собственная рука на колене казалась чужой. Благо, пистолет бессменно покоился в наплечной кобуре — удовлетворительно для того, чтобы выкинуть многие справедливые опасения из мыслей. Действо, разворачивающееся в четырёх стенах санузла, не смахивало на типичное для Белло буйство, а на логический просчёт перспектив в текущем положении: холодный снайпер, растерявший предрассветную хандру, оттолкнулся от пола ладонью, коей до сего подпирал тяжесть собственного тела, чтобы не завалиться на бок, ибо сидение на ковришке без малейшей опоры для спины вытягивало из позвонков весь их скудный ресурс, и с помощью этого толчкового движения поднялся на затёкшие ноги. В икрах запульсировала сразу сотня фантомных иголок, заставляя мышцы мелко подрагивать под тканью штанины. Пленник не стал ждать, пока эта дурацкая дрожь пройдёт сама, а принялся разминать шею сначала плавными, круговыми движениями черепушки, отчего хрящи и позвонки издали довольно звонкий щелчок, всегда возникающий, когда держишься в одной позе дольше положенного, потом перешёл к плечам, и тут уже пошла работа посерьёзнее: он завёл предплечья за голову, сцепив натруженные пальцы в замок, и потянулся, чувствуя, как под кожей лопатки освобождались от оцепенения. Поскольку в теле, наконец, установилось рабочее состояние благодаря разогнанной малым старанием крови, Ким позволил себе остановиться, облизать неторопливо пересохшие губы, и уже спокойно, без той лихорадочной суеты, что всегда настигает после долгого окоченения, осмотреться. Поначалу расфокусированный взор быстро набрал остроту, и спустя несколько секунд, в течение которых зрачки вдруг сузились, ловя до неприятного ослепительные блики, он-таки заприметил то, что искал: длинное, неширокое пространство под самым потолком — оконце, что было замечено и проигнорировано из-за отсутствия ручки. Размеры отверстия, если прикинуть на глаз, сходились с шириной его собственных плеч ровно настолько, чтобы втиснуться туда, ободрав локти или хреновы закорки. Однако некая сложность всегда предшествует правильному выбору. Тем часом похититель не спал и также не слышал, чтобы спал непокорный мужчина, запертый в маленькой комнатушке, и тишина за дверью была шибко правильной для того, кто порывался умотать в горизонт и травился сей жаждой из раза в раз. Подобной не случалось у спящего человека, потому что спящий дышал бы ровно, с присвистом, иногда всхрапывая. Когда солнце сместилось, и тени на стенах удлинились — небось, минуло не меньше сорока минут с гаком — наёмник вынужден был встать с благоустроенного кресла, ведь повреждённые глаза снова начало жечь, а мутная пелена перед ними стала практически непроглядной. Он двинулся к злосчастной ванной, не зажигая света и выявляя путь чем попало: плечом, лопаткой, кончиками пальцев, скользившими по шероховатым обоям. Дверь поддалась бесшумно, хотя в этом не было надобности, и незнакомец без имени переступил порог, намереваясь попросту добраться до крана, и всё-таки что-то заставило его замереть, болезненно напрячь зрение, вглядываясь в приятный полумрак, где на него смотрели не столько глаза, сколько сама несвойственная здешнему обитателю немота. Временный слепец, очевидно, был готов к нападению, кое по неясной причине не произошло, обозначая противоестественность между ними. По-неправильному ручной заложник теснился в углу, лениво прислонившись боком к дощатой стене, остывшей за неимением отопления, сопроводив пришедшего безучастным взглядом и растягиванием губ в равнодушную полуулыбку, словно рад был видеть человека, изуродовавшего его планы и, вероятно, былую жизнь. Отчего-то не хотелось внимать все его якобы невинные россказни, что на поверку оказываются отвлекающей чепухой. Наёмник двинулся к раковине, нащупывая выверенным чутьём, что остаётся у человека, когда глаза ему больше не помощники, и наткнулся на неё в итоге не сразу, а после того, как коленом несильно приложился о тумбу. Уверенные руки принялись за работу вслепую: сперва левая отыскала вентиль, и уже правая подключилась, чтобы провернуть эту чёртову штуковину в нужную сторону. Стоило воде потечь, он, сгорбившись над раковиной, зачерпнул её пригоршней и плеснул в морду трижды. Впоследствии саднило, конечно, в меньшей мере, но саднило всё равно, так что напрашивался вывод: существовали такие раны, что затягивались исключительно со временем. Размытое пятно потончалось, настолько чуть, что другой бы, может, и не заметил, но наёмник, привыкший полагаться на зрение больше, чем на что-либо другое, уловил это изменение всякой своей клеткой. Гораздо легче было терпеть жжение. — Доброе утро, — хрипло поздоровался Тэхён, найдящий секунды и для молчаливого лицезрения, и — кто бы сомневался? — для разговора. Ещё вчера он утопал в раздумьях, приветствовать неприятеля или нет, а сегодня делает это по воле. Любой бы с отчётливостью понял, что если бы Белло желал бежать сейчас, то уже бежал бы. — Как там твои глаза? — с какого-то перепугу появилась почти жестокая увлечённость, пусть и брошенная с прохладой. Возникшую беседу нельзя было окрестить непредвиденной, потому что её — не избежать, пребывая наедине с голубоглазым красавчиком. Похититель, подняв голову и проморгавшись, выпрямился и лишь тогда повернулся к пленнику, позволив нестёртым, ледяным каплям с подбородка упасть на грудь. На сей раз мужчина не отвёл своих зенок, воспалённых и покрасневших, с немного припухшими веками, от чужих, синих и бездонных, с новой, пугающе незнакомой глубиной, в которой плескалось нечто сроднее... чему? Прокручивалось одно и то же в чёртовой черепной коробке, барахлящей жалостью: немногословный удерживатель должен был уйти, закрыть дверь, сесть в долбанное кресло и ждать, чёрт возьми, проклятого звонка, решившего всё. Однако он не ушёл, как следовало бы, оставшись в затишье санузла, в котором теперь не было даже особо приметного дыхания, только скрип половиц под чужими, невесть зачем приблизившимися шагами. Наверное, слепым был не только тот так и не представившийся наёмник — слепым был ещё и Белло, слепым, правда, по-своему, той внутренней слепотой, что хуже любой физической, потому что физическая-то лечится временем, антибиотиками, иными препаратами или операционным вмешательством: эта слепизна въедалась в подкорку, куда ни свет, ни разум уже не проникают, и там, в этой черноте, зреет уверенность, которая по виду сродни вере, а по сути — одна сплошная, непроглядная тьма. И вера эта, если честно, была непонятно во что: то ли в собственные способности, которые не раз выручали его в переделках и которые он, Ким, пестовал годами с постоянным вниманием; то ли в людей, в коих он, с какой-то дьявольской чуткостью распознал то самое, сокровенное, что было доступно для расшифрования далеко не всем, — может, страх, может, надлом, может, глубинную потребность в ком-то, кто скажет, что делать дальше, когда собственных сил уже не хватает, а может, и вовсе то, чего сам в себе не распознаешь, пока кто-то со стороны не ткнёт пальцем и не скажет: «Смотри, вот оно, твоё нутро, вывернутое наружу». По правда говоря, Тэхён вышеуказанное всего-навсего пародировал, найдя отголосок этого, абсолютно для него неясного узнавания, в незнакомце. Вот и решил, что тому, значит, так надо. Нечасто моргающий по привычке глядеть в упор киллер неохотно отпрянул от прежнего места и приступил сокращать расстояние между собой и тем, кто спокойно замер у раковины, вдумчивыми ступаниями, будто давая фору либо остановить, либо уйти — сделать что угодно для недопущения его к себе. — Не бойся, — успокаивающе пробормотал пленник, упав голосом до бархатистого полутона, очередной, по мнению похитителя, вздор, вопреки здравому смыслу, — если ты ослепнешь с концами, я покажу тебе тигра, — и хмыкнул от слетевшего с собственных уст сухого юмора. Эти лишённые объяснений вздоры, надо сказать, он отпускал с той регулярностью, какая бывает у тех, кто или совсем потерял чувство самосохранения, или, напротив, обрёл нечто такое, что выше инстинктов. Брёл снайпер с той небрежностью, с какой подходят к тому, кого сочли своим, что ли, и наёмник, не имея возможности отступить: справа — раковина, слева — стена, позади — дверь, через которую он всё равно не уйдёт, потому что не таков человек, чтобы бежать от того, кто идёт к нему без оружия и без угрозы. Избегая предыдущую ошибку и вытаскивая пистолет, апатичный головорез наблюдал за лицом приближающегося, выхватывая из полумрака то острую скулу, то впадину под ней, то губы, чуть приоткрытые, словно для новой реплики, и, загодя, знал, что скажет этот ненормальный. В любом случае, со звонком всё закончится, а может, и не кончится. Какого, к хренам, тигра? Что за околесица? Было бы глупо спросить вслух, выдавая, что задумался. Почему в безжалостном киллере было так много всего до обидного человеческого? У таких, как они, не бывает веснушек, не бывает крестов на шее. Незнакомец взметнул выше носа пленного сузившиеся по диковинному наитию зрачки, и выдалось ужасно странным то, что он его не только не понимал, но и не стремился, потому что услышанная фраза уже обозначила пропасть между ними. — Покажешь... — басисто проворчал безымянный с долей явной неуверенности и безропотного терпения, что въелось в него за годы, когда он научился не задавать никчёмных вопросов, потому что вопросы — это то, что делает тебя заинтересованным лицом, а им в их деле быть до смерти невыгодно. Привившееся бесстрастие обычно никогда не заботило кроткого наёмника, как и всё, связанное с делом и прочим. Он сам по себе — чёрствый, не открыт для броских эмоций и красноречия. Мерзким дискомфортом отзывалось какое-никакое трепыхание в нём и портило ему настроение, и, слава Богу, сегодня он этого не испытал. — Знаешь, я всё время думал о врагах... — признался заложник с оттенком отрешённости, хотя она несколькими часами ранее канула в небытье после осенения, увёл на миг зрачки в потолок, точно мирясь с сутками, потраченными на неправильные помыслы, и после паузы продолжил: — а потом решил вспомнить друзей. Тебя нанял Дидье Кальве, я прав? — застал, считай, врасплох острым предположением сразу после нещадной ахинеи. Он, определённо, умел подбирать моменты. Затихший мужчина, не раскрыващий со вчерашнего дня рта, небось, отвык от чего-то за ту пору, когда имена заказчиков перестали иметь значение для их же жертв, коих в быстром темпе решали, потому и соответствующих вопрошений не водилось. Дидье Кальве. Да, этот. Не первый год работал со старым сеньором, и тот платил исправно, без торгов, — идеальный наниматель, если не считать того, что последние приказы его были сомнительными, идущими вразрез со всеми неписаными законами их ремесла. Сжавший губы в ниточку похититель едва наклонил голову, подбородком ближе к грудине, забывая о рези в глазных яблоках и заглядывая в невозможные глаза Белло, которые сейчас, кажется, видели куда больше, чем следовало. Если подтвердить догадку словом, это будет означать что-то, чего нельзя будет взять назад. Впрочем, отшагнувший назад мужчина не был тронут Белло, вернее тем, что тот опять доказал, что готов использовать любую мелькнувшую слабость, чтобы добиться желаемого, и отказался от всего, что секунду назад находил в нём неплохим. — Спасибо за ответ, — одобрительно кивнул снайпер уходящей спине, вытянув из него необходимый взгляд для состыковки несходящегося пазла.