Бываю больно груб

Последней забавой в наискучнейшем деле: быть пленным — стало наблюдение того, как прозрачный мерный стаканчик заполняла вода из неглубокого эмалированного тазика, погруженного на дно пустой ванной по решению похитителя. Наверное, для исключения напрасных луж на полу, а может, для более сподручного пополнения питьевого запаса из-под крана, или ещё для чего-то — не представлялось возможности спросить о такой мелочи, когда и без того множество вопросов оставались без внятного ответа. Бледная шкала измеряла граммы, так что первым черпком удалось достигнуть около пятиста, прежде чем позволить жидкости вытечь при перевороте ёмкости набок. Неограниченное ничем ожидание своей участи настолько было велико, что игра со стаканчиком хотя бы каким-то непостижимым в нормальных условиях способом унимала злость из-за долгих секунд неизвестности. Совершённый побег, просканированный вдоль и поперёк в результате тяжёлых дум, снайпер, подытоживая, нашёл не только неудачным, но и до безобразия наивным: так бы бежал не человек, стремящийся на свободу, а тот, кто в последний раз хотел увидеть солнце. Незнакомец, отдалившийся до уровня бесчувственного проходимца, за которого вполне мог бы сойти, если бы не те порывы добряка, вернулся в ванную не сразу, и прошло, наверное, с полчаса, за кои он успел перерыть половину кухонных шкафов в поисках того, что могло бы пригодиться, и нашёл в одном из ящиков моток бельевой верёвки. Для убеждения намотал её на локоть, отмеривая на глаз нужную длину и ещё немного сверху, чтобы наверняка, и, зажав зубами, попытался повторить трюк заложника, славящегося острыми зубами, однако потерпел неудачу, чем был удовлетворен: иным средством для фиксации рук пока что не владел, кроме тех, что показали себя на два с плюсом. В кармане, рядом с запасными стяжками, лежал складной нож, открытый одним движением большого пальца, чтобы обрезать лишнее. В дверях мужчина задержался на секунду, проморгался, потому что глаза после очередного промывания на кухне саднили чуть меньше, и всё-таки надоевшая резь никуда не делась, передвигаться по дому приходилось по памяти, нащупывая знакомые ориентиры. Шершавая ладонь легла на дверную филёнку, толкнула её внутрь, и он вошёл без предупреждающего стука, так же бесшумно, как и в первый раз, когда застал Белло в херовой гостинице после выстрела, а теперь заставал его сидящим на корточках в ванной, с чёртовым стаканом в руках, и в картине, где профессиональный убийца устроил себе развлечение из переливания воды, присутствовало нечто до того нелепое, до того не соответствующее ни месту, ни их положению, что любой адекватный человек, наверное, усмехнулся бы. То ещё занятие... себе на потеху. Морские глаза метнулись навстречу, точно в опаске из-за никак не произведённой жестокости, вернее жестокости в ответ на его жестокость. Можете смеяться, но так было положено. Причиняя кому-то боль, жди своей. Потому и киллер, сгорбившийся в противоположной от таза стороне ванны, не сразу сморгнул, очеловечивая себя убиранием того прицельного взгляда, какой бывал у стрелков по живым мишеням, и идентифицируя зашедшего как «временно неопасного». Тот подошёл настолько вплотную, что клетчатая рубашка пленника оказалась в какой-то паре вершков от его собственной груди, и протянул руку, молча обозначив направление, в котором заложнику предстояло двинуться, если он, конечно, не захочет вторичного приключения. Шансов на побег сейчас не было: похититель стоял между ним и открытой дверью, между ним и узким окном, между ним и той полоской свободы, что мерещилась за каждым чёртовым проёмом — и оба они это знали. Никуда не делся бы при всём своём необъемлемом желании. Мерно выдохнувший злобу из лёгких Тэхён поддался указке вытянутой ладони чужака, вследствие незнакомец взялся за чужие запястья, не спрашивая и не объясняя, всего-навсего сжимая пальцы вокруг тонкой кости, поймав под кожей ровный пульс, будто Киму не предстояло быть связанным снова и будто это был не плен, а какая-то отлаженная процедура. Пальцы его, грубые, с выступающими венами на тыльной стороне ладони, двигались почти ласково, если не знать, что именно они делают. Первый виток — вокруг левого запястья, плотно, однако без адской перетяжки; второй — вокруг правого, с перехлёстом; третий — между ними, стягивая и фиксируя, оставляя концы, чтобы потом завязать узел, что сам не распустится, если только не разрезать. Пусть было туго, но, правда, без той жестокости, что оставляет синяки. Конвоир докучно проверяет большим пальцем расстояние от верёвки до кожи, неподатливость шнурка — словом, как и вчера: это была привычка, от которой не мог отказаться, даже когда понимал, что не должен её иметь, и тем не менее осведомлён: коли палец прошёл между запястьем и верёвкой, то кровоток не перекрыл по неосторожности. — Меня уже достало, — прорычал через стиснутые острые зубы Белло, едва не брызжа слюной от бешенства, которое он переступал всякий раз, когда корчил из себя послушного. — Я свяжу тебя — нет, я не свяжу тебя. Я убью тебя — нет, я не убью тебя. Я буду разговаривать — нет, я не буду разговаривать, — пародия выдалась довольно умеренной, если учесть, настолько сильно было чувство злобы внутри пленного. — Определись уже! Заменило ответную реакцию бесцеремонное подхватывание под локоть, чтобы вытащить недовольного мужчину из ванны и потащить по тесному коридору, в то место, где прежде Ким не бывал из-за собственного своенравия. Сами посудите: как такому довериться? Пробовали, и не вышло. В светлой комнате пахло мебелью: нагретое солнцем дерево отдавало жаром, кой чувствовался кожей, хотя в помещении в целом пребывала прохлада. Безмолвный мужчина выволок заложника на кухню, втолкнул вперёд, когда тот замешкался в дверях, и усадил на единственный стул у стены, подальше от окна, где свет не так резал глаза — ни себе, ни чужому, хотя, может, себе в первую очередь. Напряжённые руки Тэхёна, связанные верёвкой, легли на колени, и незнакомец, глянув мельком, поправил узел, не ослабляя: ровно на миллиметр сдвинул, чтоб не давило, и отчуждённо отошёл к газовой плите, где каша, пока он возился с пленным, успела загустеть и начать остывать, покрывшись тонкой плёнкой. Мужчина снял небольшую, опять же эмалированную кастрюлю, помешал ложкой, не шибко разбив комки, и вернулся к стулу, на котором киллер сидел с прямой спиной и взглядом, устремлённым куда-то в стену, будто хотел просверлить в ней дыру. Небось, для второго побега. Он всегда куда-то порывался, так что удивительным сие не было бы, скорее свойственным до отчаяния. Каша пахла молоком — похититель нашёл пакет в холодильнике, вероятно, скисший наполовину, но годный, — и этот полудеревенский запах не вязался ни с пленом, ни с тем, как насупивший на секунду брови наёмник, присев на корточки, чтобы оказаться с Белло практически на одном уровне, зачерпнул ложкой белую массу и поднёс к его лицу. Маленькая ложка замерла в дюйме от сухих губ, и мрачный мужчина ждал, не двигаясь, пусть и затекли ноги, ныла спина после бессонной ночи и саднило под веками, и думал о том, что это, наверное, последний раз, когда он вообще кого-то кормит с ложки, потому что после такого позора лучше пулю в лоб, чем ещё раз оказаться в положении няньки для голубоглазого красавчика, который, если дать ему волю, перегрызёт глотку быстрее, чем скажет «спасибо». Немного сузив веки под нахлыстом света из оконца, к которому похититель сидел спиной, Тэхён без инициативы опустил зрачки с щетинистой морды на столовый прибор, однако не спешил принимать не ахти какие широкие жесты, потому что доверие не выстроилось по ясным причинам. — Скажи за кого есть, за маму или за папу? — острил по обычаю пленный, сжав челюсти до выступивших желваков, и оно и понятно: ситуация менее противной не становилась. Этот хренов молчун выше и, как узналось, сильнее, так что вариант: укусить его за крючковатый нос и, воспользовавшись оторопением и накинув связанные руки на шею, перейти за спину и придушить — отпал. Мало ли, укус вызвал бы не смятение, а заслуженный удар в хлебало. Губы Кима сжались в тонкую линию, да и вся снайперская мордашка — остроскулая, с морскими глазами — выражала такое неподдельное бешенство, смешанное с той особой породой презрения, какая бывает только у тех, кто привык смотреть на мир сверху вниз, даже в невыгодном положении. Второй лишь ложку чуть ниже опустил, чтобы та не маячила перед самым носом, а замерла на уровне подбородка, и ждал, глядя куда-то в район кадыка, потому что смотреть в зенки сейчас, когда этот бешеный красавчик сидит перед ним обезоруженный и всё равно находит в себе силы для издёвки, было выше его понимания. В коленях, согнутых под острым углом, начинала колоть затёкшая мышца. Полный скорби взгляд отследил, как дёргается кадык, когда Белло сглатывает то ли слюну, то ли готовую сорваться брань, и ждал, пока каша на ложке тяжелела, остывая. За спиной, солнце поднимается в высь, и от этого света, даже не видимого, а разве что ощущаемого затылком, начинают слезиться карие глаза, и похититель моргает четырежды, чтобы прогнать навязчивую влагу, которая норовила выступить на ресницах и сделать его ещё более уязвимым, чем он уже был. Столовый прибор чуть качнулся в шершавых пальцах, когда похититель, наконец, подвинул кашу ближе к чужому рту, держа на том расстоянии, где до губ оставалось не больше сантиметра, и вся развернувшаяся, проклятая сцена напоминала кормление дикого зверя, что в любой момент может либо принять пищу, либо вцепиться в протянутую руку, и незнакомец, зная это, всё равно не убирал ладонь и ждал, когда белые острые зубы, которые, поди, способны были перекусить верёвку, если не затянуть её как следует, соизволят разомкнуться и принять то, что предлагали. Наёмник мог стоять так сколько угодно: час, два, до вечера, — потому что спешить было некуда, а каша, если остынет, не беда: подогреет, как сделал то ранее с чашкой кофеёчка, который за душу хлебанули его бедные роговицы. Всё равно делать нечего. — Скажи мне, — неотступно настаивал находящийся в неволе упрямец, и это было невыносимо. — Может, за жену или за сына? — напоминало шутку, которая никогда не была смешной. Пробежала током дрожь в пальцах головореза, качнув ложку, настолько, что остывшая каша качнулась к краю, но не пролилась, и не представившийся по имени, поймав это движение, замер, испытывая, как где-то в груди, под рёбрами, затягивается тот самый узел, который он разучился развязывать много лет назад, когда понял, что вопросы «за кого» в их деле не имеют ответа, а если и имеют, то этот ответ не стоит того, чтобы его произносить вслух. Он не поднял глаз, уставившись на любое, что ниже уровня собственных плеч, и прознал, что красавчик-то бьёт наверняка, даже когда несёт редкостную околесицу, что с незнания принимаешь за очередной сарказм. Сильная рука, удерживающая столовый прибор, опустилась, коснувшись края миски, и молчавший мужчина, не меняя позы, всего-навсего глядел теперь куда-то сквозь, туда, где, наверное, когда-то был ответ на этот немудрённый вопрос, а теперь не было ничего, кроме дыхания. Похититель не подал голос: не осилился или не хотел — разницы не было. Вместо пустословных комментариев он поднял ложку снова, медленно, будто преодолевая невидимую границу, и по-новой поднёс её к губам Белло, на сей раз вплотную, и в этом было всё, что он мог сказать: не надо. Не надо про это, не надо сейчас, не надо вообще. Не в буквальном смысле, но язык киллер прикусил так, точно изначально не взвесил сказанное в уме и напоролся на колкость сам, отчего, вопреки иммунитету на мучительные слова, испытал задумчивость с нетипично дрогнувшими ресницами — очень странно, особенно, когда он убеждал себя, что ни капли не расстроен. Случилось некомфортно до того, что стало необходимостью шевельнуть плечами для некой активности, сбивающей с толку. — Ну же. Я устал разговаривать сам с собой, — попытался поймать зрительный контакт со своим похитителем, и карие зенки в самом деле устремились на него, как по чутью. Снайпер ведал, что тот вовсе не немой. — Не лезь ко мне, — глухо сорвалось, с той хрипотцой, что всегда появлялась, когда приходилось выдавливать из себя слова через силу. Он не отвёл внимательного взгляда: когда Белло сам поймал его на этом, уходить было поздно, да и незачем. Не чувствовать себя глупцом у незнакомца уже не получилось бы, потому что никакие посторонние фразы не помогли бы. Подслеповатость — тому доказательство, причём красноречивое. Уголок рта Тэхёна дёрнулся в подобии ухмылки, как если бы он услышал что-то забавное, и тогда, обведя взором чёрным джемпер на крепкой груди и проседь в щетине, он в конце концов приоткрыл губы, позволяя ложке скользнуть внутрь. Прохлада металла обожгла с непривычки язык, кой нырнул к влажной стенке рта в поисках нейтральной температуры и времени для снисходительного свыкания. Пока еле-еле подогретая каша сползала в глотку, снайпер обмозговывал совершённые погрешности. Первая ошибка: Задержался после выстрела. Вторая ошибка: Пренебрёг угрозой. Третья ошибка: Вернулся. Четвёртая ошибка: Поддался панике вместо того, чтобы добить врага. Пятая ошибка: Раскрыл свои намерения заранее. Ложка, ни на миллиметр не сместившаяся под давлением наторелых пальцев, не двигалась, а взгляд конвоира, чёрт бы побрал его застывшую сосредоточенность, никак не желал отлипать от того проклятого места, где только что смыкались, поддавшись, чужие губы, чтобы сомкнуться вокруг холодного металла. Влажный блеск остался на полированной поверхности, и сие обстоятельство, как ни крути, ощущалось куда более непозволительной, чуть ли не душной интимностью, нежели если бы он застал Белло без одежды. Сплошная несуразность вместо мыслей. Терпеливо мужчина, не называвшийся никаким именем, убрал ложку, зачерпнул снова, поднёс, дал время проглотить, боялся спугнуть хрупкое подобие перемирия, установившегося между ними на несколько ударов сердца, пока каша перетиралась во рту у пленника, пока тот сглатывал и свет из окна падал на небритую шею, высвечивая мелкие морщинки, коих раньше замечать не приходилось. — Хей, а ты... — начал было Ким, прожевав и облизнувшись, однако наёмник, не дав закончить, сунул ему новую порцию, упираясь черенком в нижнюю губу, заставляя раскрыться шире. Тэхён скосил глаза на ложку, потом на корточки похитителя, на его колени, обтянутые тёмными брюками, на сбитые носки ботинок, дабы рассмотреть что-то, что дало бы преимущество, и не находил ничего, кроме давящей немощи, пропитавшей молчаливого мужика насквозь, до костей, до затаённой проседи, что пробивалась в тёмной щетине и на висках, выбритых почти под ноль. Тридцать с лишним, не меньше, и выглядит на все сорок. Его работа так состарила или какой-то случай? Вторая ложка, третья, четвёртая — без счёта и без слов, за исключением шороха всякий раз, когда похититель менял положение, переминая затёкшие ноги, и тихое позвякивание металла об миску. Тем не менее вопрос уже окончательно засел на языке. — Скажи ради Бога, — не унимался снайпер, — ты всегда такой молчаливый или это я тебе так не нравлюсь, что ты даже рта не раскрываешь? — пусть губы его, испачканные кашей, и сложились в кривую усмешку, да хищные глаза оставались выжидающими. Паузу, способную длится сколько угодно, заполнил звук скребления ложки о тарелку. Мирно дышащий незнакомец находился в поисках то ли каши, то ли ответа, и думал о том, что говорить не о чем, потому что всё, что нужно сказать, уже сказано молчанием, и если этот голубоглазый чёрт не понимает, то не поймёт и тысячей слов. Он опустил ложку в миску, поставил её на пол, между своими коленями, не вставая, и, не меняя позы, сидел на корточках, глядя на запястья пленного. Солнце поднималось выше, его тепло касалось затылка, по позвоночнику крался липкий, ебучий пот. Сегодняшний день никогда не кончится. Они так и останутся здесь, в проклятой глуши, вдвоём, навсегда, и что, возможно, было не самым худшим вариантом из всех, что предлагала судьба за последние двадцать лет. Белло с кривой усмешкой тоже молчал, смотрел на макушку склонённой головы, на короткие, практически сбритые волосы и не мог понять, почему у него вдруг заныло в груди, там, где под рёбрами раньше не болело ничего, кроме старых ран. Поди, надежда умирала подобно лошади: долго и мучительно. Тэхён осторожно, насколько позволяла ситуация не упасть со стула, вытянул ноги, задев ботинком похитителя, и тот не отдёрнулся, подняв на него печальные и воспалённые зенки. Многословие, вопросы — всё слышал конвоир, слышал... он убеждал себя, что отчётливо слышал последние фразы, вернее, по крайней мере, последнюю. В морде присутствовало смятение, как если бы его, убийцу, заставили смотреть на домашнее выступление ребёнка с песнями, какое при условиях обычности наблюдают время от времени родители. Плечи подались слегка вверх, словно выдав напряжение незнакомца. — Нет, — всё-таки переступив внутренний барьер, ответил он с классическим для себя тупняком в общении с людьми. Ясности не прибавил, зато Ким качнулся из-за смеха, поднявшегося по глотке и вырвавшегося наружу. До того стало вдруг потешно, что пленник даже не решился переспросить для конкретики, что именно «нет», и, впрочем, это уже не имело важности: между ними случился какой-никакой, абсолютно дрянной диалог — чудо! Закричать бы: «Это за гранью грёбаной реальности!» — да не поймут же. А кто бы понял? Стремления покумекать с тем, кто тебя насильно удерживает в заложниках, равносильно мотивации коровы разговорить рабочего на скотобойне. Вроде и пиздец, а вроде и ладно — извилистые дороги жизни и не туда заведут: ходи, спотыкайся.