Бываю больно груб

Существовала ли та вера в успешный побег в действительности? Да какая там! Бред оно всë собачий. Никакой надежды в помине не присутствовало, поскольку тот самый первый раз — с выплеском кофе и прочим — сложил мнение, что вряд ли вышло бы улизнуть с таким-то надзирателем. Он с виду особо не прилагал усилий для пущей грозности и — чего уж там — не бил, вопреки выкрутасам пленника, однако в тихом омуте черти водятся. Пришедший в сознание после непродолжительной дрëмы, возникшей от всплеска адреналина, избыточных порезов и их ужасно убаюкивающей обработке чужими шершавыми ладонями, абсолютно вынуждено проводящими по коже, обнажённой, поскольку разобранную рубашку проще было срезать, чем цивильно снять. В полузабытьи, когда сознание цеплялось за тактильные ощущения острее, чем за зрительные, Тэхëн с неожиданной ясностью понял, что эти руки — грубые, с выступающими венами и застарелыми натëртостями на подушечках пальцев — двигались с болезненной аккуратностью к посторонней уязвимости. От этого открытия стало не по себе, и, наверное, виной тому стало подспудное доверие, которое проклюнулось где-то под рёбрами, вопреки всем законам их ремесла. И вот проснувшийся обнаружил себя лежащим полубоком на диване, повёрнутым лицом к спинке. Запястья, как только окно разбил, освободил с помощью подвернувшегося осколка. Толкнулся плечом в подушку, дабы приподняться и развернуться, оттого и сморщился то ли из-за затёкших суставов, то ли из-за отбитой об землю требухи. Бок, на кой он неудачно рухнул после прыжка, отзывался ноющей болью, что разливалась аж до поясницы, и каждый вдох отдавался в груди тупым напоминанием о неудавшемся бегстве, однако тело, привыкшее к более серьёзным ранам, терпело, и киллер, скривившись, пересилил себя, заставляя мышцы подчиниться. Под прицел хищных глаз попался безмятежный конвоир, отдыхающий в кресле, спиной к окну, и удерживающий пальцами левой кисти книжонку в потрёпанном переплëте. Тусклый свет из-за его спины очерчивал фигуру тёмным силуэтом, и в данном практически иконописном обрамлении таилась своя странная красота: волевой разворот плеч, опущенная голова, скользящие по строчкам зрачки — мужчина выглядел так, будто сидел здесь всегда, как если бы захолустная лачуга была его домом по праву, а не случайным пристанищем для двух потерянных душ. — Читай вслух, — снайперские губы расплылись в улыбке, ведь он бы продолжал доставать своего похитителя изо дня в день, пока не надоест, а оно не надоест, это точно: любая положительная эмоция становилась наркотиком, опытом, требующим повторения. — Хочу послушать твой голос. Реагируя, незнакомец поднял глаза от книжонки с пожелтевшими страницами, которая, видимо, валялась здесь с прежними хозяевами, и которую он взял скорее от нечего делать, чем из интереса к содержанию. Карие зрачки, всё ещё воспалённые, но уже не такие слезящиеся, встретились с голубыми, и он выдержал паузу, прежде чем ответить. — Говорят: «Слушающий много — видит мало», — произнёс растянутее фразу мужчина ровным тоном, с интонацией, как если бы он цитировал что-то давно заученное, поучая присказкой. Он закрыл потерявшую актуальность книгу, не закладывая страницу, и положил её на колено, сцепив пальцы поверх обложки. В поиске наиболее пригодного положения Ким шевелил лопатками, устраиваясь на спине и закидывая себе, вместе с локтем, за голову подушку, наблюдая с прищуром за крайне увлекательным собеседником. Любопытные, надо признать, мысли. Обманчивым было первое впечатление о человеке напротив, а теперь же он словно открывался совершенно другим. Огорчало ли это или радовало — неясно. Настольная лампа с абажуром включилась, попав под руку восседающему рядом незнакомцу, отчего свет сместился и ныне ложился иначе. К тому же оконное освещение значительно уступало: день миновал, солнце заходило. Если возвратиться к изменениям, то лампа мягко выделила линию скулы конвоира, провал под ней, тень от ресниц на воспалённых веках, такую длинную, что казалось, она может коснуться щеки — славное зрелище. Во рту Белло застряло неприятное ощущение, появившееся, скорее всего, из-за долгого отказа от пищи и воды, к коему он прибегнул случайно: сам поразился тому, что уснул посреди утра, а очухался к вечеру. — Ты меня с ума сведëшь… — продолжая противиться биполярной манере похитителя, снайпер перекатил слюну во рту и свëл брови, уводя зенки в нижний угол. Он, поди, сбился с толку: чего желал, против чего бунтовал, куда бежал. — Ну, наконец-то я хоть что-то делаю правильно, — с ноткой сарказма парировал непредставившийся по имени, разводя ладони в стороны в жесте непоколебимости в ответ на чужие провокации. Ловивший всякий миг, схожий с тем, что был бы на воле, Тэхён фыркнул, но с губ ухмылка не сползла, а только укрепилась, обнажив кончики острых зубов. — Правильно, значит, — нащупывал он край одеяла и неловко накинул его на голый торс, так как холод начинал пробирать, и дрожь мелко промчала по коже, оставляя мурашки после знакомого озноба. Зябли пальцы ног, и приходилось шевелить ими, чтобы вернуть кровоток. — Сводить меня с ума — это правильно. Я запомню… — предполагалось, якобы тема сошла на нет, но пленник ни с того ни с сего продолжил: — Но представь на минуту, что я стану ещë более сумасшедшим. Что тогда? — Тогда я выпью за твоë здоровье, дорогой, — очевидно, в кои-то веке разделил веселье, судя по тягучей манере речи, словно он забавлялся при мысли о том, насколько в наше время обыденно относятся к здоровью. Раньше-то никто проблемами с башкой не хвастал — стеснялись, что ли. А сейчас… чем меньше с башкой дружишь, тем милее. Он поднял правую руку, изображая тост. Спустя сутки, проведённые в вынужденной компании, голубоглазый пленник никак не ухитрялся выбрать из двух зол меньшее: в каком настроении незнакомец сноснее? Думалось, всегда бесил, каким бы не был, что немудрено. Потихоньку несладкий характер Кима принимался без труда и негатива, будто выработалась привычка у наëмника, и невзгоды теперь малость потешали. Странная терпимость росла с часами, прожитыми бок о бок, и оно пугало. Испытывающий терпение похитителя Белло опасался, как бы ситуация не стала совсем плачевной, раз его порывы больше не злят. Сами дивным не находите то, как шустро адаптировался незнакомец: перестал связывать, запирать, злиться, молчать — не дюже ли перемен за последние полсуток, спрашивается? — Ты дразнишься, что ли? — вдруг осенило снайпера, гадающего, что происходило с тем мрачным молчуном, к коему он уже ненамеренно привык. Ан нет, заново требовалось переучиваться, теперь под сего наëмника, за небольшим разговорчивее прежнего. Тот, что безымянный, откинулся на спинку кресла, и на его морде, впервые за долгое время, появилось выражение, которое трудно было назвать иначе, чем неуловимая насмешка. Он, коснувшись большим пальцем уголка обложки книги на колене, уставился на Белло с тем особенным вниманием, с каким смотрят на человека, ляпнувшего нечто одновременно глупое и забавное. — Неужели ты обиделся? — протянул конвоир, прежде апатичный, обретая своеобразную игривую хрипотцу. Он чуть наклонил голову, и в карих зенках, слегка покрасневших, мелькнул огонёк, похожий на интерес. — Не-ет, ты же мужчина с характером! Ты же у нас Белло, снайпер, гроза всего преступного мира. Какой обиженный? Этакие рассуждения вслух, очевидно, снабжённые долей юмора, впредь не знакомого, были встречены смятëнной хмуростью на снайперском лице. — Откуда ты меня знаешь? — Тэхëн иначе воспринял комментарии о его личности, испытав дискомфорт, точно в этом комнате его знали слишком хорошо. — Ниоткуда, — сложил руки на груди, обтянутой тонким чëрным джемпером, конвоир и изумлённо усмехнулся, но в нëм радость напрочь отсутствовала. — Вот такая правда, Белло. Я тебя не знаю. — Можешь, блять, не врать, хоть раз не отмалчиваться, — пересилив ноющую боль, Ким согнулся, чтобы сесть и внимательнее всмотреться сквозь полумрак комнаты на человека, скрывшего так много, что голова шла кругом. Ни имени, ни причины, ни итога, ни дат, ни смысла — ровным счëтом ничего. Это и мотивировало челюсти стиснуться в подавленном бешенстве. Образовавшаяся в помещении тишина владела тем типом безмолвия, что давило на людей, воздух делался плотнее, а беседа принуждëннее и мерзопакостнее. Выдерживающий паузу наëмник, до сего момента сохранявший на физиономии маску снисходительной насмешки, плавно опустил предплечья на подлокотники кресла и длинными пальцами вцепился в потёртую обивку с такой силой, что побелели костяшки. Он упрямо не отводил остекленевшие — не пойми почему — бельтюки: наоборот, заострил их, ввинчивая в расширенные зрачки пленника и стращая нежданным приливом эмоций. Ведь, небось, только из-за нахлынувших эмоций можно глядеть столь пристально, что второму становилось не по себе. На какую-то дурацкую секунду Белло померещилось, будто он предал пленителя. — Да кто кому и что должен? — переспросил конвоир с неприкрытым холодом, какой бывает у того, кто задавал вопрос не потому, что стремился услышать ответ, а потому, что хотел, чтобы собеседник осознал всю бесполезность самого вопрошения. Он подался вперёд, и кресло под ним жалобно скрипнуло, словно предупреждая о чём-то, что Ким, в собственной горячности, предпочёл проигнорировать. — Если я тебя знаю, то только потому, что слышал о тебе, Белло, — продолжил вкрадчиво, склонил голову к плечу, и свет лампы высветил его левую скулу, оставив правую в тени, отчего лицо его чудилось расколотым надвое, где одна половина принадлежала живому, а другая — уже мертвецу. — Красивый, говорят, глаза как у моря, стреляешь хорошо… и всё. А больше ничего. Не надо приписывать мне того, чего нет. Профессиональное чутьë не позволило киллеру купиться на его речи. — Ты хочешь знать, кто я? Хочешь имя, хочешь кличку, хочешь историю… — незнакомец гипнотизировал звучанием раскатистого тембра, льющимся, как мëд в уши, искренне не постигая смысла сей нужды. — А зачем, дорогой? Зачем тебе это? — Ты единственный, кто смог подкрасться ко мне, — сжал самокритично губы Тэхëн, мысленно костеря опрометчивость на последнем задании, и взметнул обратно к карим глазам тяжёлый взгляд, содержащий смесь неприязни, вины и злости. Терзания не давали покоя, поскольку воспоминания о провале, повлёкшем все остальные, тягостно отзывались в груди, и так зудящей физическим недомоганием. — Просто я подумал… может, назови ты имя, — ненавидел себя за подобные думы Ким, на чьей морде заиграли желваки, — я тоже тебя узнаю. В замирании безымянного головореза имелась таящаяся опасность. Он чуть пошевелил плечом, точно скидывая невидимый груз, и его губы пошевелились в сомнительном сожалении. Пальцы, до того впившиеся в подлокотники, разжались, и он медленно провёл ладонью по щетине, по виску, по коротко стриженому затылку, унимая захватывающее изнурение, которое было не просто следствием бессонных ночей и сложной работе — глубже лежащего на поверхности. — Нет, сегодня обойдëшься. — Тогда, что сегодня будет? — усомнился пленный, что после побега его наградили бы безвозмездным прощением и шансом отоспаться. Конвоир, услышав новый интерес похищенного, не сразу нашёлся с ответом: он ещё мгновение смотрел куда-то сквозь, туда, где, наверное, было его собственное, отдельное, никому не известное существование, а потом медленно, с каким-то почти сонным спокойствием перевёл взгляд на мужчину, лежащего на диване. — Что сегодня будет? — вторили ему с ближнего кресла не особо-таки серьёзно. — А хер его знает, Белло. Правда. Сегодня будет то же, что и вчера. — А что будет завтра? — пребывая в мысленных гонениях, спросил Тэхён, не веря, до какой же степени не предрешено и пустынно их ожидание, и прозвучал нескольки шёпотом, потому что говорить громко в тихой комнате казалась кощунством. — Или послезавтра? Или когда придëт время? Что будет тогда? Вместо любой утешительной или расстраивающей истины незнакомец приложил палец к губам, оставляя право молчать за собой, и уставился опять в книгу. Ничего не изменилось.