Credo solo al tuo sorriso

Показаться вместе для видочка — последнее, что намеревался делать Райли для их существующего лишь формально дуэта. И того хватило, больше сил терпеть не наскребалось ни в какую, довольно. Теперь вот шёл неторопливо по троутуару, периодически разрезаемому по центру деревьями, чьи кроны служили полупрозрачной тёмной завесой от навязчивого солнца. Ладонь нервно скользнула в карман мастерки за мятой пачкой сигарет, на автомате, с пониманием того, что барахлящие нервы от того заимели бы нечто похожее на покой, или навязанное. Гоуст поочерёдно обернулся направо, затем налево, проверив фланги, потому что обладал знанием того, как мал туристический городок и как велик шанс в нём случайно напороться на объект, вполне легко на сём распороть брюхо. Правда, колол своим очумело острым языком и двух дневной щетиной пока только Джон. Вот только на кой хрен ему этот Джон? Он не плохой, нет. Разве что только от части. Вероятно, большей, но не в сём суть. Райли не держал никого рядом не с проста — война стирала имена товарищей кровью, устал оттирать её с рук, с памяти. Породилась привычка не запоминать имён, дабы те не преследовали, зато подмечать повадки, вроде того, как держали ствол, как напрягались перед рывком, как дышали, когда уже всё, могила. Проще изъясняясь — следил за языком тела, кой куда разборчивей всех прочих. Другое не видел, не слышал, не знал. Но этот... этот запоминался против всякой воли. В башку втемяшился образ, как Соуп с угрожающим хрустом пальцев сдавил край стола перед подъёмом с места, как бродили желваки, как демонстрировал остроторчащий клык в злобненькой гримаске, как бесцветный взгляд из-под очков резал, даже когда пытал попытки делать вид, якобы вчитывался в бумаги, и то, как он дёрнулся, когда Гоуст назвал его сокровищем — мелочь, микроскопическая судорога в уголке рта, которую другой бы не заметил, а Саймон заметил, как замечал многое, слишком многое. И это всегда было пиздецкой проблемой. Сумел же придурок в авиаторах залезть под самую кожу, вынудив гоустовское тело чувствовать его на иллюзорно-осязаемом уровне: на затылке осталось призрачное, грубоватое сжатие; перекрещенные в старании не касаться кисти всё равно знали тепло сквозь камуфляжную ткань; в ноздрях засел его грёбанный запах злости, импульсивности и непокалебимой свободы, проще выражаясь — запах Джона. И даже когда он орёт, скалится, сыплет проклятьями, в нём имелось что-то... живое, то, чего в Саймоне не осталось уже лет десять, если не больше. В памяти щелчком всплыло другое лицо. Дело было лет так десять назад, песок вперемешку с кровью и осколками, знатно потрёпанная форма, капитан, который сказал: «Ты славный боец, Райли, правда рождён под несчастливой звездой...». Тогда смысл слов не понял. Или понял, но не принял, а теперь принял, ещё и привык. Сложно не поверить кэпу, ведь Гоуст неоднократно не по умыслу обрекал точно таких же, навязанных напарников, на кончину. Первый напарник, тот, кажется, Уилсон или Уильямс, что-то на «У», минировал особняк пошумевшего лет девять назад мафиози, наглухо начинили взрывчаткой каждую комнатёнку. Гоуст, сделав свою часть, натянул растяжку в узком коридоре в качестве последнего штришка и побрёл во двор, чтобы затянуться табаком раз поставленная задача выполнена. В руках держал ещё, помнится, кожаный портсигар и был ни на шутку озадачен тем, чтоб подпалить кончик сигареты, уже находившейся между его губ. Тогда-то и столкнулся с напарником, возвращаюмся за каким-то забытым барахлом, чёрт бы его побрал. Обещал «туда-обратно», если бы... Саймон даже, кажется, кивнул в сторону, где оставался чистый проход, покуда рот занят был. Так и разошлись, блядь. Гоуст уже подошёл к заведённому внедорожнику, тихонечко покуривая, когда сзади грохнуло так, что перепонки заложило, а спину обдало горячей волной с кирпичной крошкой, и он, даже не оборачиваясь, понял: растяжка, его хренова растяжка, которую он натянул и, мать его, запамятовал, что осёл может сглупить, пойти не той дорогой, потому что в голове, когда работаешь один, выстраивается одна логика, единственный маршрут, а когда с кем-то — надо держать в уме ещё и чужую траекторию, а он, сука такая, свыкся быть один. Другой ебучий случай, Брайан или Брендан, тоже на «Б», кой так лупился иступлённо ещё, до одури напрягал. Во время миссии заякнулся об охоте взять у масскированного номерок после завершения дела. Поссорились знатно. Пришлось час точно выслушивать браваду о необходимости чувствовать рядом сильное и надёжное плечо, Райли вытянул перед мальцом палец, немо погрозил им, выражая в том жесте нечто пострашнее всякого крика, и двинул дальше петлять по залитой лунным светом лестнице. Однако напарник не унял обиды и продолжил трёп, тогда-то Саймон, слушая вполуха поток жалоб на собственную чёрствость и прочие смертные грехи, вдруг уловил внизу едва различимый, но до боли знакомый звук: щелчок предохранителя, снимаемого с задержки — и одновременно с этим, на чистом рефлексе присел, вжался в стену, уходя с линии огня. После трёх выстрелов последовала пауза, во время которой наёмник совершил перекат через плечо, поставил колено в бетонную крошку, а глушитель на ствол, и произвёл два точных выстрела, не прогадав с предположением о количестве стрелявших. Затем выдохнул, обернулся и увидел на ступеньках паренька с пробитой башней — ебать. И лишь секундами позже с досадой ознал, что дал отмашку укрыться от огня у себя в мозгах, не вслух, ну и ну. Всё, конец вспоминать этот мрак. Пальцы в кои-то веки смогли открыть хлипкую от выпавших на её долю трудностей пачку и достать из неё одну сигарету внутри кармана, не успев вытянуть толком. «Ты меня слышишь вообще, козлина?» — донеслось до ушей, словивших очередной сбой, сиплое брехание позади, в следующее мгновенье за поведённый вперёд локоть схватились, намереваясь подтянуть к себе, но в силу габаритов поддёргиваясь ближе самостоятельно и мальца теряя равновесие. Карие моргала рассредоточено окинули знакомую панамку и колючий подбородок — Джонни. Гоуст, внезапно застопорившись в целях не снести к собачим ебеням, поднял свою схваченную руку и обвил неряшливо ею затылок, попутно зубами принимая сигарету из мозолистых пальцев и располагая их на загорелом, пышащем жаром плече настигщей «головной боли». — Куда так прёшь? Ещё и не слышишь ни черта, — Соуп с фырканьем задрал голову чутка выше, разглядывая отвернувшегося в сторону Саймону, предпочитающего иной раз долго на него не коситься, дабы меньше сердиться. — Не слышу, — отрезал по-честному, голос у него сел настолько, что слова выходили с хрипом. Краем глаза он зацепил движение на другой стороне: фигура, мелькнувшая возле пляжного магазинчика, с каштановыми волосами до паранойи напоминала старую знакомую, особенно во внимание въелись выбитые на плече цветы, вот же ж бляха. Однако Саймон даже головы не повернул, провожая смутно припоминающийся силуэт, только челюсть сжал, прикусив фильтр, и убрал локоть, зацепивший чужой бритый затылок, сунул ладонь в карман, возвращая дистанцию, разрушению которой некогда поспособствовал. Как всё сложно, когда мимо пылинка пролететь не может незамеченной, не то что Соупу, положившему болт на любое подобие рекогносцировки. Пока кто-то старался не наступать на одни и те же грабли, он опасливо озирался и всё равно находил носком родные зубчики. — Чего хотел? — бросил безынтересно Гоуст, придерживая уголком рта неприпаленную сигарету, — или просто соскучился? Он наконец соизволил опустить взгляд на панамку, на щетинистую морду с подсохшей царапиной на скуле, задраную вверх, на эти зелёные щёлки, что сверлили его сквозь затемнённые стёкла, зрачки плавно проехались по каждой черте в отдельности и остановились на точно таких же, уставленных прямо на него. — По тебе, ублюдку, заскучаешь! — с свистом выдавил сквозь зубы вместе с воздухом любитель авиаторов, скрещивая руки на груди и пихнув локтём в рёбра при развороте на тридцать градусов в подстроенной случайности. Если бы, если бы, если бы оно было нечаянно. — Задрал уже насиловать: то и дело хватаешь. Может, заключим какие-то правила, что ли? Одно с меня, другое с тебя. — Ауч, — Саймон даже не поморщился, только бровь поползла вверх, когда локоть впечатался в рёбра, дабы не боль показать, а засвидетельствовать просекание подлости. Повёл плечом, скидывая остаточное напряжение в нём, и фалангами выудил сигарету изо рта, сунул за ухо. Бесполезно, без огня, и рот не занят, уже легче. — Правила, говоришь? Внатуре, дело. Он наклонил голову вправо релаксации ради, разглядывая Джона с таким видом, будто перед ним нечто забавное, но слегка туповатое, но оборвать контакт ни в коем нельза. Спрашивалось: эдак почему? Потому что по тому же принципу никто не выключает комедийные фильмы — мало ли, герой ещё как-нить по-чудному навернётся или вытворит чего. — Первое таково: ты меня не трогаешь, я тебя не трогаю, — медленно проговаривает Мактавиш, чтобы впитать сию истину в нестоль далёкие, по его авторитетному мненьецу, мозги. — Ну давай, — соглашается быстро, на выдохе, Саймон, потирая ладони между собой в попытке удержать внимание на кретинских переговорах, и только позже, секунды через четыре, как следует осмысливает требуемое, оценяюще покивав: — Охуенное правило, кстати. Только ты его уже нарушил, вот только что. Локтем. В рёбра, — он ткнул носом в направление бок, в то самое место, на миг опустив башку, чеканя уточняющее каждое слово. — Я считаю, ты должен. Как это... штраф какой-нибудь. Взгляд скользнул вниз, на стойку Джона, на сложенные руки на подтянутой груди, на то, как напряглись предплечья, когда тот разворачивался с нарочно тихим: «Вступает в силу только после закрепления, сурикат, не бушуй, нахер... пугаешь». Саймон запоминал позу, как запоминал всё прочее — на случай, который пожарный и по совместительству ебучий. — Лады, — выдохнул он, во имя сохранности нервов пропуская дерзость и по-хозяйски оглядываясь назад, а именно на ту сторону, где мелькнула едва узнаваемая валькирия, но та уже рассосалась, не иначе. — Правило второе: ты орёшь — я, может быть, слышу, не орёшь — не еби мне мозги. У меня с ушами, сам знаешь, — постучал себя по коротко бритому виску, и показал характерный жест: палец к уху, дескать глухой, — так что давай, Джонни, вырабатывай дикцию. Саймон сунул руки в карманы мастерки, качнулся на пятках вперёд-назад, не удержав равновесия, — или специально — и сократил расстояние ровно на полшага, почти что вполную, с десяти сантиметровым зазором между носами. — Третье, — голос упал до хриплого шёпота, который Гоуст сам, кажется, не контролировал, как и тягу к курению, во время ленивого бормотания, — ты перестаёшь сверлить меня своими стёклами, а то я чувствую себя, блядь, как под дулом револьвера. Жутко, не находишь? — он растянул губы в улыбке, не показывая зубов, одними уголками. — А когда жутко, я начинаю нервничать, а когда я нервничаю, — пауза, и многозначный кивок, — происходят херовые вещи, смекаешь? Древесные глаза пронырливо переключались с одной линзы на другую, распознавая тени непонимания, позже выраженные более живописно: оттянутым краешком рта и блеснувшим клыком, подразумевающих к замешательству ещё и порицание. — Смотреть то есть нельзя? Ёбушки-воробушки, — мальца искручивает Мактавиш изначально вложенный смысл с картинным изумлением в покачивании головёшки, стирая грань между «пялиться», «следить» и всего лишь «смотреть». Работа профессионала, надо же как-то удерживать занятые рубежи. А через мгновение из горло вырывалось то, что засело едкой смесью в мозгах, разъедая уверенность в выстроенной чёрными линзами границе: — Откуда ты вообще, сука, знаешь, куда я смотрю? Он растерял весь пыл рявкать и ворчать в течение тихой минуты, пока следил за манипуляциями с зажигалкой необращающего на него внимания Райли, решившего всё же курнуть. Шотландец также пошатнулся и переступил на шаг ближе, подражая приёмчику напарника и сокращая тот зазор без любого принуждения, так, словно хотел... оказаться ближе или спровоцировать этим ближе. Очки сползли ниже по перегородке носа, обеззоруживая гипнотизирующую зелень глаз, аж вылизывающих спрессованной концентрацией гоустовские, тёмные. — А если и знаешь, то хочешь сказать, что тискать меня тебе вкатывает, а когда я смотрю на тебя — нет? — в грубоватой манере непринуждённо интересуется Джон, скользнув подстрекательски по кончику чужого носа своим и отклонив затылок назад, чтобы лучше разглядеть последующее. Всё его вымученное из последних сил, очевидно притворное обольщение — ничто иное как агитация в интересах отстоять незыблимость свободы его хитрющего взора. Саймон застыл от невыгодного смещения линии фронта, съёжившись в плечах, чтобы сковать их этим и ненароком не сделать больно на чистом автоматизме. Такое наглое глумление — это слишком, вообще всё это большими буквами «слишком»: слишком близко, слишком пристально и слишком холоден нос, дышащий в губы кофе и ещё чем-то, от чего в груди ёбнуло раз, другой, третий и замерло. Вот прямо-таки замер, как ковбой в старом фильме, когда пуля мимо виска проходила. Этот тип в панамке с съехавшими очками, правда, рассчитывал не получить по морде после такого откровенного намёка на гоустовское неравнодушие к нему верой в своё убедительное очарование или чересчур хорошее расположение духа второго? И улыбается, сука. Весь этот цирк с наклонами, сокращением дистанции, сползшими очками — нахрен, не впечатлило. На крайняк — хотелось верить, что не впечатлило и в памяти проигрываться не будет. — Тискать? — переспросил Гоуст, не веря не раз подводящим его ушам, сработавшим как швейцарские часы на таком вот припизднутом моменте, в кой лучше б отказали насовсем, и голос сел до хриплого скрежета. — Я тебя, блядь, тискаю? Ты в край охуел, bello? — дым выдохнул Джону в колючий подбородок, специально или нет, хрен разберёшь. — Я сказал — сверлить, — поправил глухо, не повышая тона, ибо какой в том смысл, если они сейчас друг другу в губы дышат, ей богу. — А смотреть — смотри, блядь, хоть обсмотрись, мне не жалко. Только мысль о возможном извращённом штрафе не позволила Соупу толкнуть в грудину дымящего ему в рожу скота, потому отвернулся в сторону и поднёс ко губам кулак, прочищая горло с закрытым ртом и неразборчиво смешивая брань с кашлем. И почему-то не гневаясь уж больше своего привычного состояния. Быть может, сейчас нечего было выяснять, брызжа слюной, их переговоры — это сущий дебилизм, держащийся на завидной памяти, дабы в нелепой позабывчивости не перескочить все выстроенные преграды. От них отдавало чем-то несерьёзным, когда сделать назло главенствует над тем, чтобы сделать как следует. Джон, с трудом снизив плотность дыма в нозрях, метнул лукавый прищур на держащегося спокойно напарника, и сдержанно улыбнулся, но ямочки проявились. — Ой, каков ворчун, ой-ой-ой, — криво поехал уголок губ, превращая лыбу уже в эдакаю коварную гримассу. И вдруг резко вытягивая шею с расширением болтов на долю секунды: — Мяу. Светлые ресницы дрогнули от резвости и диковенного звука, который не воспринимался на фоне всего предшествующего, велик риск со временем и позабыть, память она такая: выбрасывает из себя моменты, не уживаемые с реальностью или же травмирующие, стыдные, пугающие и вызывающие дискомфорт. Он не отдёрнулся по расчёту шотландца, наоборот, сузил глаза, сканируя лицо напротив: расширенные зрачки за стёклами, подрагивающий уголок рта, этот дурацкий вызов, от которого до дикого чешутся кулаки. — Ну, правда, — непроизвольно издал смешок Мактавиш, запрокинув голову навстречу пробивающемуся свету через листву, отчего треклятые авиаторы воротились на законное место. — Только мордашку явил, а уже нельзя её долбить взглядом, — всё же дал реакцию вслух на то, что его маскированный друг оказался в неком смысле влажной мечтой, однако слова сквозили едкостью. — Чё говоришь? — переспросил, с наклоном башки, кривя рот в усмешке, и ткнул окурком в сторону лица Джона, метя куда-то в район этих его стекляшек. — Да внатуре, — с выженной насмешливостью помотал головой в самоупрёке. — Ну долби, Джонни, посмотрим, у кого быстрее башка лопнет от перенапряга. Он выпустил дым длинно, с хрипом, наблюдая, как тот тает между их лицами. Соуп же обнажил на сей раз оба клыка, осклабившись от прекрасного сплетения звуков. Как знать, как знать... Не крылась ли в с виду сарказме толика просьбы (ясен пень — нихера подобного). Шотландец трёт заострённый подбородок, щетина скрежетала о твёрдую ладонь. — Ладно, хрен с тобой, — выпустил воздух изо рта Гоуст и дёрнул плечом, мол, чести ради, поправляя сбившийся ворот мастерки, под которым блеснула цепочка, тон упал пуще, что аж его-то уши едва расслышали. Впрочем данный нюанс не дивил. Он всё-таки отступил, сдавшись под уже маленько сомнительным натиском, на полшага. — Третьего правила не будет, — Райли перехватил сигарету двумя пальцами, отвёл в сторону, освобождая рот для более членораздельной хуйни. Ему в ответ довольно покачивали головой, ведь без третьего не придётся сочинять четвёртое. — Твои правила услышал, мои запомни, остальное по ходу пьесы, — и замер, глядя на Джона исподлобья, уставшие от грызни моргала не отпускали, намеренно или по воли случая. — Что-то, чёрт возьми, ещё? — Никак нет, — поджал коротко губы, не затребовав и минуточки на размышления, так как все мысли по поводу Райли, кроме той, где он разрешил долбить, иссякли. И, не смея задерживать больше, чем посмел уже, Джон вальяжно двинулся обратно по пути преследования, в пустующее кафе. И с каждым пройденным метром в разуме один вопрос переёбывал другой, похлеще: На кой хер говорить громче стало целым правилом никак не просьбой? Разве это соизмеримо с вето на прикосновения? И в каком это смысле, мать твою, у кого быстрее лопнет башка от перенапряга?