Credo solo al tuo sorriso

Серость давно завладела над здешними краями, она добавляла краскам нетешащей блёклости. И только грёбаный Джон Мактавиш, бредя по только-только встретившему рассвет Чикаго, нацепил бы на моргала кофейные линзы авиаторов, будто бы ему не хватало мрачности в потрескавшемся тротуаре, потрёпанных и ширпотребных тачек, ютившихся по правую сторону, и полусваленной и дырявой сетки забора перед ветхими домишками по левую, будто бы его мир был на пару оттенков черней. Он так упорно слеп или попросту привык, не только к угнетающим пейзажам, но и сохранять равнодушие к вещам, кои с ним и без него всего-навсего случаются: нищета существовала, причём всегда, и будет существовать, как и неравенство, а плохо то или хорошо — вопрос недурно философский. Также, около пятнадцати лет назад, Соуп понял: люди неотвратимо умирают, поэтому нету ничего такого в том, чтобы последняя дата на памятнике у отъявленных уродов была несколько ближе к той, первой. Разумеется, за приемлимую цену, как-никак грех на душу ложился, и года за очередную жертву в предполагаемом сроке прибавлялся. Мактавиш остановился возле терассы нужного дома, расправив на уровне солнечного сплетения ладонь с бумажкой, дабы сверить адрес на всякий пожарный, и опустил головёшку, отчего очки едва поехали вниз по переносице, в последний момент зацепившись за уши и удержавшись — стало быть, всё-таки сюда. Пальцы со крежетанием незамысловато почесали бритый под тройку затылок, прежде чем Джон трусцой заскочил на порог и без колебаний распахнул перед собой дверь. Из дубого кабинета, отдающего раритетом и пылью криминальной истории, доносился монотонно вещающий голос, служивший маяком в неосвещённом окнами мраком, покрывшем знакомые тропы. Со скрипом в единочасье прервался говор, Джон Прайс, скрюченный над заваленным бумагами столом и сцепивший на нём пальцы в ленивый замок, устремил полный спокойствия взгляд к порогу, предсказуемо наблюдая в нём загорелую фигуру Соупа, обтянутую тонкой кофточкой с двумя растёгнутыми пугавицами ворота и синеватыми брюками прямого кроя. — Ей богу, итальяшка, — не сдержался от шпильки Прайс, старый хрыч, не думавший, что откуда-то сверху на него снизайдёт вдохновение вместе с лишними силами, чтоб распиздеться на что-то, помимо короткой инструкции касательно предлагаемого дела. Однако предлагать его двум этим наёмникам — уже подписаться на пустой трёп в качестве катализатора. Свести их вместе, как загнать в угол шакала и дикобраза. Шакал, со своей развязной манерой лезть напролом, метался и скулил, пытаясь взять числом тычков, а дикобраз, чей метод — это слаженная, ядовитая оборона, лишь ощетинился бы в ответ. — Да ты чё? — со смешком без интереса отозвался Мактавиш, сокращая расстояние и приземляя локти на спинку свободного кресла, напрягая поясницу при сгибе. В кресле напротив бородача Прайса, не знающему как скоропостижнее перейти к работёнке, пропустив этим приветствия, сидел скрытый за балаклавой Саймон Райли, не удосуживший опоздавшего ни приветом, ни оборотом. Даже не дёрнулся, уколовшись неожиданностью, чем бы немало польстил Соупу, когда в поле зрения вполз этот — с авиаторами, бритым затылком и расслабленной грацией хищника, который давно не голодал, но по привычке скалился. О, поверьте, тот бы был доволен, зная у кого вызвал осечку в виде мгновенье растерянности. Однако он не шелохнулся, не испытав и толики должного любопытства, словно знал, что через восемь минут дверца вновь скрипнет, пусть и весточек не было, только предчувствие. Джон заметил его, как только приблизился, и маскированный профиль попал в диапозон взора, но ответил тем же, неосознанно — не перевёл зрачков и не повернул головы. Лишь понурил башню и с нервным оскалом брякнул: — Что за светик подвалил к нам? — вопрос, обращённый ко всем разом, в большей степени к сидящему напротив, так скажем, боссу. — Не подумай, мне он по нраву. Правда... не так уж сильно, чтобы рассказывать о своих планах на неделю, сечёшь? — басовитое шипение выдало корявые формулировки недовольства, строяшееся на обсуждение его дела прямо при другом агенте. Саймон даже бровью не повёл, хотя внутри, под черепушкой, что-то подозрительно ёкнуло, даже не от неожданочки, а от накатившего раздражения: этот тип в авиаторах явно из тех, кто любит потрепаться, а значит, спокойной работой тут и не пахнет за версту. Он чуть повернул голову ровно настолько, чтобы краем болта зацепить отражение в лакированной поверхности стола: щетинистая морда, виднеющиеся зубы в кривом ощеривании, наирасслабленнейшая поза. Хищник, говорите? Скорее шавка, которая привыкла лаять первой, чтобы не казаться слабее. — Прайс, — голос Райли прозвучал глухо, но отчётливо, сквозь ткань балаклавы просочилась ленивая насмешка, проглядываемая больше в контексте сказанного, нежели в безмятежной интонации, — а ты не говорил, что у нас тут встреча клуба анонимных пижонов. Я б тогда хоть бабочку надел... или не приходил вовсе, — он наконец развернулся в кресле, упёршись локтём в подлокотник и изучающе уставившись на Мактавиша сквозь прорези для глаз, дабы засвидетельствовать уже не чётко, но известные черты, и как они сломаются в закипающей злобе. Наблюдавший за этой сценой Прайс с усталой обречённостью человека, который уже мысленно пересчитывает убытки от предстоящего балагана, тяжело вздохнул, потирая переносицу, и открыл было рот, чтобы вмешаться, но его опередили, махнув рукой в сторону Соупа: — Да не парься, капитан, пусть побрешет. Мне не привыкать работать с теми, у кого язык длиннее ствола, лишь бы в деле не подкачал, — он перевёл взгляд обратно на объект своих прицельных потех, продиктованных из головы хрипым дублежём вслух, и в уголках его глаз, видимых над краем балаклавы, мелькнуло что-то похожее на более откровенную усмешку. — Ну так чё, bimba? Будешь планы на неделю рассказывать или всё-таки до дела дойдём? А то у меня кофе стынет, а я без кофе злой. Уж злее, чем обычно. Вот те раз, почудилось ли Джонам в один момент или нет, вероятность подружиться слёту зарубилась на корню, потому наёмник изогнул уголки бровей, сморщив некогда прямой лоб, и лихорадочно начал перебирать верные ругательства на остром кончике языка, а второй остервенело принялся зачитывать дело поновой, как молитву, способную остановить всех злых духов, готовых впиться в глотку. — Клиент — Лоренцо Вивальди. Нынче модный актёр, мать его. Не из тех, кого в подворотнях лохи разводят, а из тех, у кого телефон разрывается от звонков с предложениями стать звездой новой картины. Денег куры не клюют, связей — вагон и маленькая тележка, а вот врагов... — Прайс хмыкнул выразительности ради и от мысли, насколько же типична общая обстановка дел, и этот звук не предвещал ничего хорошего. — Врагов у него, как блох у дворняги, и все чешутся в одном месте, мечтая его грохнуть: конкуренты, обиженные бывшие продюссеры, кредиторы... стандартный джентльменский набор. Нанял не он, так что знать ему о вас, напыщенных охранничках, ни к чему от слова «совсем». Мужчина с усмирённой силой, намеревающейся потянуть за ручку с куда большей силой, выдвинул ящик стола, который жалобно взвизгнул, и бросил на потёртую столешницу две одинаковые нетяжеловесные папки, чтобы у идиотов лучше усвоилась хотя бы какая-то информация, не грузя мозги её количеством: одна скользнула к Гоусту, вторая остановилась у края, адресованная Соупу, всё ещё пребывающему в раздумьях, споткнувшись на грядущем обращении: мудак или козёл. Язык вяло шевелился во рту в бесшумном проговаривании, чтобы ощутить наиболее режущий и навостряющий вариант, и едва ли шестерёнки скрипели на первостепенный канал информации, кой, к слову, отрешённо улавливало левое ухо, пока впавший в тщателтные раздумья исследовал несконцентрированным взглядом доски пола. — А теперь самое весёлое, — продолжил бородатый, понижая голос до заговорщицкого шёпота, который в этой обстановке звучал особенно зловеще. — Ваша основная задача, парни, не просто пасти этого Вивальди, как барана в стаде. У него есть горячо любимый дружок Антонио Риццо, на коего охоту объявило всё Чикаго за былые грешки, залёг он, значится, на дно. И единственное место, где он, по моим догадкам, выстроенным бессонными начами и вырезками снимков папараций, приволочёнными мне Гарриком, появится — дом нами известного весельчака Лоренцо, которого главное на скосить, как поднимится суета, ведь тот, кто нанял нас до извращенства ссытся по актёришке и желает и дальше смотреть с ним фильмы. Уже приевшаяся барабанным перепонкам плёнка внезапно заела, казалось, далее будет воспроизводиться другая сторона, ан нет — закончилась. Тогда-то начиналась, вернее, на неё ворвался Мактавиш, подняв зелень глаз на ублюдка Райли, подействовавшего на нервы не сразу, поначалу почудилось хиленьким пренебрежением, но вот со временем слова проникли в кровь подобно яду. — Слышь ты, сурикат, — наблюдение светлых бровей, виднеющихся из-под выреза балаклавы не пролетело пулей мимо, поцарапав сознание, потому каждое ласковое прозвище было принципиально основанное на сём факте, — у меня в штанах есть ещё кое-что длинное, после встречи анонимных пижонов с одним скрытым под маской пидорком, который уже пускает слюни на мой, каюсь, весьма некороткий язык, могу продемонстрировать. Быть может, порадую тебя, злюку, не хлеще, чем кофеёк. Выплеснутый яд покинул тело, оставив за собой осадок в виде сиплого смеющегося выдоха, словно наболевшее отступило в тень небытья, рот так и остался приоткрытым мальца обнажив кончики клыков, поскольку речь была спонтанной и конкретного конца не имела, сколько выдал — столько и выдал. Саймон слушал бубнёж босса вполуха по второму кругу, но когда тот заговорил про Антонио Риццо — опасный типок, правда, не для него уж точно — внутри шевельнулось что-то похожее на интерес: не к самому Риццо, а к тому, как именно этот дикарь в авиаторах будет выкручиваться, когда дело запахнет жареным. Гоуст уже собирался что-то буркнуть касательно вводной, но Мактавиш его, к сожалению, опередил, выдав пылкую тираду, от которой даже у видавшего виды Райли на мгновение дёрнулся уголок глаза. — Сурикат, значит, — протянул он, не меняя позы, но в голосе прорезалась та самая ленивая опасность, с которой опытные псы встречают особо наглых щенков. — Послушай сюда, крот, ты там свой «длинный» не обломай, пока по полу елозить будешь на жопе на выход. Я ж не кофе, меня с сахаром не пьют, — неторопливо стянул балаклаву к нежданно осторожному носу, бывшего до сего мига выпуклостью под тканью, явив миру щетинистый подбородок и вздёрнутый уголок губ в полуулыбке, похожей на скаленье, показывающее и зубки заодно. — И из этого же жанра — ты его... сантиметром мерил или на глаз? А то у нас тут дело серьёзное, а ты с линейкой наперевес. Он хмыкнул, глядя прямо сквозь очки Соупа, и вдруг резко посерьёзнел, переведя взгляд на Прайса: — Выходит так, капитан. Я эту шайку-лейку усёк. Вивальди пасём, Риццо ждём, если вылезет — валим. Только одно условие: этот, — кивок в сторону стиснувшего кулаки, свисающих кистей с бархотно бордовой спинки кресла, Мактавиша, — пусть держит свой «некороткий язык» за зубами, пока они имеются, когда я работаю, а то знаю я таких говорливых... сначала наговорят с три короба, а потом кровь с пола оттирай, — наёмник снова натянул балаклаву на пол-лица, оставив намёки эмоций за ширмой с черепом, и добавил уже куда спокойнее: — Ладно, давай сюда фотки этого актёра и его дружка, и адрес, где этот Вивальди ночует. Работать так работать, а трепаться мы и после успеем, если живы останемся. Останется, вернее сказать. Озвучил то, как самостоятельно взял в лапы уже предоставленную ему папку с всей необходимой и разведанной информацией, кашлянув в кулак корректировку, добавленную под конец, дескать подпитать стойкое ощущение в воздухе, что с отпетой странностью миссии вернётся лишь он один — всё это было никак точкой в их споре, до чего нетрудно догадаться, всё на поверхности, и Соуп к вселенской жалости догадался, имея скотский из-за своей невыносимости принцип: ни под кого не стелиться, душой кривить лишь изредко и действовать только по собственному наитию. — Хе... Я работать с этим... — Джон замер в обмозговывании следующего хлёсткого наименования, как вдруг заметил реакцию второго Джона, поспешно кивающего, словно умоляюще пропустить этот этап, мол, «этому» понял кому, давай дальше: — нахер, не намерен. Погутарили всего пару минут, а кулаки уже зудят. Я одиночка, мне не нужно никого в напарничках, поэтому я отправляюсь сейчас же приступать к заданию и — так уж и быть — сделаю вид, якобы не замечаю высоченного уёбка, которого интересует во мне всё: и ниже пояса, и выше. Чао, блядь. Подрыграл юмористам на все подтюкивания про его сегодняшний образ, синоним к которому «ахуенный стиль», растянул тонкие губы в тугом отдавании дани формальности и, прихватив со стола папку, двинул на выход. Прайс от разворачивающихся с звенящем кретинизмом сцен словил стрессняк, начав массировать закаменевшие виски и смотрев, как Мактавиш ломанулся к двери с таким видом, будто за ним черти гнались, хотел уж было открыть рот, чтобы рявнуть что-то вдогонку про дисциплину и грёбаный профессионализм, но Саймон действовал оперативнее в добивании, чем старший в вразумлении: коротким, почти ленивым жестом вскинул ладонь, останавливая босса на полуслове: — Ай-яй-яй, — протянул он, не повышая голоса, но как-то так, что звук всё равно долетел до порога, вползая в уши против воли, абсолютно насильственно и деруще больнюче, цепляясь за позвонки мерзкой уверенностью человека, которому спешить некуда, потому что он знает, чем дело кончится и контролирует положение на шахматной доске, наметив ходы наперёд. — Бежит наш topolino, прям как в том кино... ну, где итальяшки вечно драматизируют и хлопают дверьми. Только там хоть музыка была красивая, а тут... шорканье неначищенных должным образом туфлей, пф-а. Он даже не повернул головы вслед уходящему, так и сидел, вполоборота к Прайсу, поигрывая папкой в пальцах, но краем глаза, периферийным зрением, цепко фиксировал каждое движение Мактавиша: как тот сжал точно такую же сводку, как дёрнулся его кадык, как напряглась спина под тонкой кофтой. Ебанул укольчик знатно, сначала разгоняли про излишнюю моднявость, а теперь предъявили за недостатки в ней же, просто сучары. Знание итальянского навязанного боссом напарника ужасало до выпиленных мурашек на костях рёбер, выучил сто процентов предвидив их встречу или же откуда? Из более логичного, пожалуй, «командировки», в ходе которых Джон и сам изнавал многие тонкости чужих культур, и всё же итальянским не владел, дабы понимать обращения, потому переводил их себе просто матерно. И, когда он уже взялся за ручку двери, Саймон добавил с ебейшей спокойствием, так буднично, словно на повестке малость запланированная совместная стирка: — Только ты это, birichino, — слово выплюнул звучно с его-то утомлённой хрипотой с намёком на продолжение грызни, — адресок-то глянь, в папке, небось уедешь не в ту сторону, а я, знаешь ли, не Гаррик, карты по памяти не рисую для торопыг, руки не протяну. И лишь когда дверь за Соупом всё-таки негромко хлопнула дверь с колючим и уже чисто казённым: «Ну и мразота» — нечто вроде всеми чтимого «Досвидания» по-соупски. Ему было беспардонно плевать с высокой колокольни на напряг между ними, не поплачится в плечико светика — переживёт, больше — ему тоже к шмыгающему носу платка не прижмёт. Выдержавший минутное молчание Райли, никак в честь умершего при рождении их дуэта, наконец соизволил развернуться всем корпусом к выходу и хмыкнул, глядя на застывшую створку. — Нервный какой, — констатировал он без тени осуждения, скорее с профессиональным интересом снайпера, знающего кого будет держать на прицеле, коли тот собирался маячить на горизонте. — Прайс, ты где таких откапываешь? В цирке уродов или прям в дурке забирал? — он поднялся с кресла во весь свой внушительный росток, поправил балаклаву на макушке, ощутив подушечками пальцев твёрдость черепушки под тоненькой тканью и отправившись по горячим следам ранее покинувшего кабинет Джона, не дождавшись неуклюжей попытки ответа, чтобы сразу после побрести своей дорогой.