Credo solo al tuo sorriso

Стрелки, сука, авось остановились с тем хлопком двери, воспроизведённым два раза подряд с разницой в минут от силы пять, всё, произойдящее до этого грёбаного часа попросту растворилось, утеряв какую-либо значимость. Также, как и устоявшееся воззрения Мактавиша о том, что всё крышесносительное веселье начинается эдак в двенадцать. Уже поздно пытаться возмущаться, в качестве протеста приперевшись, по обычаю, только под ночь, на то имелись тройка причин: во-первых, его счастью не было предела, когда он завернул за угол, распахнул чёртову папку (не по указке Райли, не думайте — так, освежить в памяти жжужание Прайса) и разбился зрачками о вложенный билет с фальшивым паспортом и гордом упоминании Италии, до чего смехотворно, та-ак, так не бывает; во-вторых, у него под жопой старенький, угнанный фиат, в нём, справочки ради, душнее, чем могло бы быть в гробу, даже с опущенными стёклами; в третьих, мать его, речь о работе, за трудности и лужу кровищи, которую, чует нутро, придётся пролить, так-то зелень отслюнявливают, если пляски с шести канало назвать неимоверным испытанием. Наёмник давно уже припарковался на обочине, сумев как-то втиснуться сразу после уезжающей машины, так как парковка на траве уже вся была забита вдоль и поперёк корытами на колёсах. Он обессилено держал за них руля одними загрубевшими пальцами и равнодушно изучал датеньких тусовщиков с целью заприметить рожу с фотографии в собранном досье: тёмные кудри, смахивающие на моднявый бардак на башке, бородку, проколотые уши, потемневшую от загара кожу, чёрные щенячьи глаза — ясен пень, фанатов заябись, как известно, и в криминальной среде. И, в кои-то веки, мимо, в сантиметрах от капота, прошёл Лоренцо с заброшенной майкой на плечо и блестящим от пота, плоским животом, почти сразу ныряя мимо охранника в клубец. Достав из кармана специально обработанную тряпку и протерев ей ручник с рулём и всем прочим, удосужившимся прикосновения, Джон хладнокровно закончил возню с угнанным фиатом и с довольной усмешкой соскочил со скрипом колен с сиденья, захлопнув дверцу выдвинулся следом за охраняемым им с выдержкой расстояния объектом. В полутьме в ушные раковины ударной волной вдолбилась музыка, вынудив кратко зажмуриться и растолкать всех, кто лез под руку и стоял на пути смирно, беся адаптированностью к адскому шуму и вибрирующему давлению на перепонки, попёр напролом к выходу во внутренний дворик в испанском стиле, там, где каменные кашпо с вьющимися цветами и арки, ведущие в разные стороны, звук доходил малость слабее, давая шанс не оглохнуть к утру окончательно и бесповоротно. Вокруг все танцевали и время от времени перебрасывались словами, тонувшеми за усердием, видать, ёбнутого на всю башню диджея, Соуп чувствовал на вполне се привлекательной шкуре томные взгляды, от броска на него отделяла лишь остужающая пыл надежда, что ещё не полночь, когда все туфельки отлетят и чудные ножки деформируются в копыта, и что выдался шанс залить в бак больше горючего для безбашенных выходок — сё исключительно на руку, затишье перед бурей, но затишье же! Указательный палец давит на мостик очков, тяня вниз для куда более сносного обзора и добиваясь блестящего результата: прицел лиственных моргал был наведён на Вивальди, трущегося на ступеньках лестницы из булыжников, ведущей на верхний этаж с множеством каменных огорождений в прорезях стен, в коих ненароком потереться допустимо или цель из виду упустить, и сбит тем, как нагло на подвздохные кости легли мозолистые ладони, подошедшего сзади козла. Мактавиш ссутулил и резво расправил плечи, толкнувшись в чужую грудь, чего хватило бы, смахивай то на попытку подкатить от ужравшегося в слюни незнакомца, однако его лишь жёстче приткнули за бёдра к паху. Тогда-то появилась чуйка неладного, уж не спроста заварушка, не спроста, мельком увидался торчащий козырёк ржаво-джинсовой кепки, спрятанной за наброшенным поверх капюшоном серого худака с молнией, в черепной коропке Джона пронеслось как на духу: «Вот же штопанный гондон». Толчок вышел до обидного хреновым: дистанцию не разорвал, только плотнее припечатал к чужой промежности, и Соуп уже собрался развернуться с локтем наизготовку, когда в ухо, перекрывая долбёжку из колонок, вползло знакомое хрипотцой: — Тихо, scimmietto, не дёргай тазом, а то решат, что ты за цену торгуешься. Пальцы на претерпливающих до сего мгновенье сугубо плёвое давление костях сжались ровно настолько, чтобы обозначить до ощутимости кожей предельно ясный намёк: без трепыханий — а то придётся навестить травматолога или проктолога, с чём чёрт не шутит. Крайне жёсткий козырёк кепки упёрся в бритый затылок, тень скрывала всё лицо сзадистоящего, но Джон и так знал — эта сука лыбится сейчас, скалясь заострёнными клыками, и пропуская рваные вздохи прокуренными лёгкими. — Руки убрал, — выплюнул Мактавиш сквозь зубы, не разжимая челюстей, потому что разожмёшь — и язык прикусишь, а с этим уёбком надо слова цедить, не разбрызгивая. — Пока я тебе их в жопу не засуну по локоть, подумаешь, малость будут проблемы с позвоночником. — Ц-ц-ц, — Саймон даже не пошевелился, подыграв ожиданиям его волнения до неубедительности кристольно-похуистично, и смиренно продолжил «светскую» беседу, наводящим вопросом, словно свыкся с фактом, что доказывать бессмысленно, да и соглашаться не с чем, голос его был прокурен и низок, отчего стелился куда-то в район шейных позвонков, отдавая холодком: — А кто ж тогда тебя прикроет, герой? Я ж единственный здесь, кто способен сделать так, чтобы ты дожил до утра или в канаве не очнулся без штанов и с дырой в башке, и наоборот. От нагнавшего вместе с запахом табака и дыма, пропитавших шмотьё Райли и ставшими обманом первого взгляда — кто бы подумал, что маскированный курящий, потемнело в очах, край рта у Мактавиша едко дёрнулся: «А почему без штанов-то сразу, пидор? Знаешь почему?.. Ай, не знаешь. Не потому что для красного словца пришлось, а потому что любишь ты такие извращенства». Убеждённо качнул головой и коротко вскинул брови для большей выразительности, подчёркивающей горечь простых истины, от сих дум он отвлёкся от давления на бёдра, не столь нежно оттягивающего кожу, как бы ни покорился им на минуту, после чего тут же стряхнул лапы с себя с торопливо-просящем и рычащем: «Ну, харош уже, не жмись». Удерживать не стали, избавив от грубой хватки и спрятав ладони в карманах, нехотя так, с ленцой, будто Райли одолжение делал, убирая грабли, потому что держать дальше не имело смысла, да и просто приятного в этих объятиях было мало, даже для профессионального интереса. Саймон чуть высунулся из-за плеча враждебно настроенного, но формально всё ещё напарника, давая тому возможность разглядеть серую ткань капюшона, надвинутого на лоб до самых бровей, утаивший глаза создаваемым мраком кепарь и щетинистый подбородок с сухо прорезавшейся на щеке ямочкой, которую обычно скрывала балаклава. Глаза глухо тонули в тени, но Соуп мог поклясться, скрипя челюстями от трения зубов друг о дружку — этот гад щурится сейчас. — Да не кипятись ты, — голос у Райли сел ещё сильнее, словно он только что косяком затянулся, хотя во рту у него было пустые пустого, просто лёгкие напоминали о каждой выкуренной за жизнь пачке. — Я ж по делу. Ну, почти. — Ты б ещё в ухо лизнул для полного счастья, — буркнул Джон, будучи мысленно ещё в чужих, признать по правде, весьма сильных руках, и стряхнул остывающий призрачный след в местах прикосновения на молочных, льняных брюках, после чего не смог сдержаться, чтобы не потянуть вниз подол синей, свободной рубашки, по классике распахнутой на загорелой груди, с таким угрюмым видом, как если бы его взаправду не слабо так помяли. — Какое дело? Случайно, блядь, не то, в ходе которого придётся снимать штаны? А дальше всё по хреновому сценарию. Вместо ответа Гоуст сунул два пальца в нагрудный карман худи, вытянул мятую зубочистку — зачем, когда не куришь, понятия не имел, однако во рту что-то держать надо, чтоб не скалиться просто так, без повода, пусть так чаще всего и делает. Закусил, прикусил кончик, поводил челюстью, косясь на беззвучно шевелящего губам Соупа. Музыка долбила так, что в грудной клетке резонировало, и слова дошли до сознания с задержкой в пару ударов пульса, если и дошли вообще. Райли глянул на него, да страсти сердитого, и на то, как тот всполошился с якобы небрежным видом его одежды, точно над ним правда в проходной двора надругался, а не просто за бёдра подержал — гавкал, чтобы гавкать, ей богу. Не то сейчас главное, чё сказать-то ссилится? Райли сморщился, скорее от музыки, чем от сказанного, и мотнул головой, давая понять: ни хрена не расслышал. — Чё? — переспросил он, наклоняясь ближе, но не вплотную, сантиметрах в тридцати от лица Мактавиша, и в этом наклоне ещё сильнее скрыл рожу из вида, оставив на нём только и только бородку, искривлённые, сжатые губы и ровный нос. Джон повторил, чётче артикулируя, почти по губам читая: — Говорю: снимать штаны придётся? По-твоему сценарию? Саймон уставился на него в упор, и даже в темноте было видно, как дёрнулся уголок рта в то ли усмешке, то ли нервном тике. Вместо живописных фраз он вдруг поднял руку и ткнул указательным пальцем себе в висок, дескать ёбнулся ли его напарничек. Жест Мактавишу больно понравился, судя по фырканью и качанию головёхой в знаке «проехали». Гоуст опустил палец, в частности им же ненадолго вынул зубачистку из зубов, верно ему решать проезжать или нет. — Не-не, — голос прорезался сквозь долбёжку негромко, но внятно, и Саймон подался корпусом ближе, сокращая те самые тридцать сантиметров до опасных пятнадцати, — ты давай, договори, а то чё-то шепчешь. Я ж нихренушеньки не расслышал. Давай ещё раз, только внятно, а то у меня со слухом херовато после Ирака. И вновь прикусил палочку, пиля взглядом из-под уже надоевшей Джону тем, как подпорчивает обзор на моргала, мешая безошибочно трактовать, кепке. Вблизи было видно, как на шее Соупа пульсирует жилка, как мелко подрагивают крылья носа от раздражения, и как он сам — неосознанно, наверное — поворачивается корпусом, чтобы не терять говорящего из виду, потому что в сём бедламе потерять собеседника — значит стоять придурком, переговаривающимся с своей, стало быть, дурью. Его лицо в момент расслабляется, взору является какая-то картинно воодушевлённная улыбка, а подбородком повёлся в сторону в надменном выражении притворного давания диву, не иначе. — Донимать меня вздумал, тополёк, нахуй? — подал изнеможённый от испупляещего раздражения басок Мактавиш, прочухав: слухают или не слухают — не велика разница, погоды не делает, пока между ними существовали хоть какое-либо расстояние, ему до насмешливого ублюдка не докричаться, хоть связки рви. Сам Райли стоял вполоборота, одной рукой в кармане, другой почесал щетину на подбородке с скрежетом, чуть подавшись черепушкой к плечу и оголив движением шею, рассла-абленно так, просипев: — Пойди-ка сюда Выхода не было, кроме как выставить мальца вперёд плечо, эдак подмять Гоуста за спину, вновь оказавшись перед ним и с досадой сложив руки на груди в крест, мало ли, послужит оберегом. Бритая голова отклонилась, демонстративно выразительно подставляя острое ухо, не желая упустить ни писка из этих прекрасных губ, постучать бы по ним болтом, чёрт возьми. В такой отзывчивости было всё и даже больше, чем просили: к нему не подошли, строго-настрого выполнив команду без позволения лишнего, наоборот — небрежно вжались, юркнули черствой ладонью по шее, под капюшон, сжав затылок и склонив ниже в призыве уже развязывать язык: «Чего там за дело такое было, что аж ко мне прибежал?». Зубочистка снова перекочевала, теперь на другую сторону, и Саймон в смешке облизнул губу, будто тупее расклада представить не мог или же предсказуемей. Одна рука скользнула с бедра на поясницу, вторая — по животу, накрывая пряжку ремня, и любому со стороны показалось бы, что два здоровых мужика просто очень тесно трутся в толпе, мало ли, Чикаго, свобода самовыражения. Но Соуп чувствовал, как под тканью худи напряглись мышцы предплечья, и наконец-то допёр: этот гад не просто так вцепился, он его разворачивает, медленно, почти лениво, заставляя корпусом обратиться на лестницу. — Гляди, — выдохнул Райли куда-то в ухо, касаясь щеки щетиной, как на зло колючей, и укалываясь сам, и Джон рефлекторно повёл глазом туда, куда диктовал разворот. — На два часа от Вивальди. Мужик в стрёмном бежевом пиджаке. Видишь? Взаправду. Мужик в самом что ни на есть стрёмном бежевом пиджаке стоял у колонны, делая вид, что пялится в телефон, и всё-таки пальцы выдающе подвох на экране не двигались, и взгляд от актёра отрывался ровно настолько, чтобы не спалиться. — И чё? — прошипел Мактавиш, чувствуя, как чужое дыхание холодит мочу и как мелочи начинают иметь вес под тяжестью привлечённого к ним внимания. — Может, просто пидорок, тебе ли не узнавать своих, пф-ф. — Ага, — согласно хмыкнули сзади с толикой презрения, и пальцы на пряжке дёрнулись, чуть ослабляя ремень. — А может, это второй ствол, пока первый с той стороны подтягивается, — кивок куда-то вбок, в тень арок, в то же время близость уже переросла неглассную грань: Джон не знал уже, где не был неряшливо-равнодушно полапан, и почему-то в примитивных касаниях подозревал попытку с ним играть, под подушечками пальцев горела кожа, пока не до конца зажитые костяшки тёрлись о капюшон извнутри. — Не трись об меня, Джонни, — вернул с просачиваемым ядом предъяву при первой возможности, вместе с коей пришло и звенящее осознание: подходить настолько близко больше смахивало на личную прихоть. И прежде чем Соуп успел врезать технично локтем назад, Райли исчез, просту растворился в мельтешении тел, как и не стоял только что, прижимаясь сзади своим здоровенным телом и дыша перегаром в затылок. Остался мираж его присутствия, леденящего дыхания, бесцеремонных рук и ослабленная пряжка, которую теперь надо было затягивать, матерясь сквозь зубы и делая вид, что просто поправляешь штаны и опускаешься на корточки, наплевав на возможность похерить вещь оттянутыми коленками, пальцы сами нашарили на голени, под свободной штаниной льняных брюк, тактический подсумок с узким, лезвием. Славный-преславный нож с чёрным матовым покрытием и каплевидной гардой умещался в ладони. Джон выдохнул, затем второй раз, коли не хватило, изнутри переполяло бешенством, повёл плечами, сбрасывая оцепенение и поднялся во весь рост, плавно двинувшись в толпе, совершенно незаметно замаскировавшись. Лоренцо всё ещё беззаботно торчал наверху, облокотившись на балюстраду, и лыбился в телефон — то ли блядское селфи, то ли с пацанвой перетирал. Щенячьи глаза, блядь, даже не чухает, кто пасётся в паре метрах от него. Наёмник, ну конечно же, наёмник. Почему оно стало очевидно тогда, когда озвучил Гоуст? Не раньше. К справочке, Джон отныне всегда будет пиздеть, что засёк мудака под прикрытием с порога — от правды далеко, а признать косяк тот ещё головняк. Разбираться некогда, время тикает отчётливо, подобно механизму часов, где не мудрено предугадать какой час последует за каким, так и здесь — одно действие строго за другим. Вивальди отлип от перил, сунул телефон в карман узких штанов и начал спускаться, перешагивая через ступеньку, разболтанно, вальяжно. Бежевый пиджак тоже сдвинулся, и из-под полурасстёгнутого из-под полочки блеснула кобура, под мышкой — значит, ствол достанет быстро, если что. «Мать твою...» — пробухтело в мозгах Джона, на секунду прикрывшего веки от интенсивности усугубления положения и позволяющего сладколицему актёру проплыть с кентами мимо него. Он разбросистым шагом подступил к лестнице сразу после, опустив намеренно голову, и врезался плечом в грудь преследователя, с силой впечатав в стену, дескать качнуло после энной рюмки, чем напрашивался на пару ласковых, кои хотели озвучить, благо не довелось ушам гнуться в трубочку. Мужик выдохнул дрожащий, мокрый хрип, глаза его на миг стали из от природы суженных круглыми, и в этом расширении зрачков читалось многое, похлеще чем печатными буквами в книжке: и неожиданность, и боль, и обречённость. Нож вошёл под рёбра легко, дырявя диафрагму и заглушая грядущий крик, легче, чем должно было быть, когда отнимаешь у человека жизнь. Джон не останавливался: второе движение — в грудь, чуть выше, чтобы пробить межрёберку и достать до лёгкого, третье — контрольный, снова в живот, теперь наискосок, чтобы уж наверняка. Изрешечённое тело обмякло, падая вперёд, прямо на безжалостного убийцу, парадокс — жертва не бежала, а сама шла в руки. — Тихо-тихо, — прошептал Мактавиш, удерживая его за пиджак и одновременно выдёргивая нож, и, не скрывая безразличия, пихнул испускающего дух в шею, вызвав вздох, не способный набрать воздух, совершенно никчёмный, и тот осел у стены, уже толком не двигаясь. По часикам самое оно отступить назад, спрыгнуть с последних двух ступенек и броситься драпать, без оглядки на недвухсмысленные взгляды, полные желания скоротать вместе ночь, чьи-то руки, старающиеся хватиться за рубашку и труп, оставленный на лестнице. Ноги сами вынесли к проходной двора и тут же оторвались от земли, Мактавиш завалился на бок, стесав одну из ладоней в кровь и прикрыв предплечьем другой руки веки неумышленно, успев приложиться и мордой, долго реша не залёживаться на месте преступления, толкнулся о камни, несмотря на кровь и саднящее ощущение, сел на задницу и застыл — вот те раз. Споткнулся о безжизненное тело, валявшееся прямо в проёме, неестественно вывернув шею и подогнув под себя ногу подобно тряпичной кукле, у коей нет шарниров, то есть костей — чем не прелесть, завершающая дель для общего антуража. Очаровательно. Никак это он, тот самый «первый ствол». Соуп сплюнул сквозь зубы, согнув колени и ребром ладони неряшливо мазнул по разбитой губе.