Credo solo al tuo sorriso

Как бы просто и легко всё ни казалось, что-то непременно пойдёт наперекосяк: упустив из прицела внимания принцип работы наёмника, впервые за годы работы навяжут в отыгрыш душевного напарничества редкостного подонка, вместо слежки придётся устранять киллера, коего, к сведению, сам в ебало не признаёшь, чуть не пролетев как фанера над Парижем, выявишь мразь только по сторонней наводке с намёком на твой проёб — сей закономерности никак не умудриться избежать, только смириться и взять на заметку, чтоб потом не расстраиваться, портить нервы и слишком глубоко копать в поиске причины свершённой лажи — так бывает, прими как должное и живи себе дальше, главное — не опускай руки, нельзя, лучше сожми кулаки и прими стойку. Дивный, дивный пляжный городок, морской запах драл ноздри, забираясь в душу и заставляя произвести уже ей долгожданный вздох, во всё силу, до максимального сокращения чёртовой диафрагмы. И запары будто оставляют, хотя бы на ночь, пока не взойдёт солнце и адская петля не начнётся вновь. Мактавиш, массируя виски короткими ногтевыми пластинками и брехая под нос, брёл в предночном мраке, по неосвещаемой улице, параллельной главной, где по обычаю дорогу перекрыли машинам, где время от времени проезжали взятые на прокат четырёхколёсные велосипеды, то и дело звенящие в долбанный звонок (позвонить бы им в рожу кулаком, было б дело), где слонялись туристы, даже со спящим в коляске детьми, настолько было спокойно в сей суетливости, и все как один улыбались, в тридцать два зуба, сука, улыбались. Он завернул в закоулок, где стояли мусорные баки, и принялся стягивать липнувшую к влажному прессу обагрённую кровью рубашку за верх, обнажая прохладному дуновения ветра тут же напрягшийся живот и застопорясь на локтях, дальше не шло. Ткань присохла к коже коркой там, где чужая кровь уже успела схватиться плёнкой, а своя всё ещё сочилась из свежих ссадин, превращая хлопок в подобие вторичного покрова. Джон чувствовал, как воздух непривычно холодил влажные дорожки на боках и как нюх раздражал двойной запах: йодистой морской соли и ржавого металла от собственного торса. Из-за угла, вне поле зрения, откуда-то с другого конца, выходящего на дорогу, где стоял фонарь, не доходящий светом до здешнего рая на земле с вонью сгнивших цветов, резко донёсся предупреждающий о присутствии щелчок крышки зажигалки, обозначивший конец слишком затянувшегося безмолвья, потом последовал шумный вдох, со свистом, и выдох с тем приметным хрипом под названием «да здравствует хронический бронхит», похоже намечался серьёзный разговорчик. Правда, Соуп застрял мальца, отчего просто дёрнул в сторону челюстью и всё пытался сдёрнуть балахон, отдающий железом в ноздри, с треском порвав ткань в хер пойми скольких местах, чем нихренушеньки себя не высвободил, рубашка, сволочь такая, застряла намертво — хоть лысей ещё сильнее, хоть падай навзничь и беспомощно скули. Огонёк, вспыхнувший в опустившемся на город сумраке, высвечивал щетинистый подбородок, край капюшона и пальцы, прикрывающие пламя от ветра, последовало повторное щёлканье, и только красная точка сигареты тлела в черноте, приближаясь всё ближе, и ближе, и ближе. Мышцы шеи свело от статического напряжения, ибо организм требовал рефликсии на настигающую опасность, хотя рассудок твердил, что опасности нет. Позвонки отозвались сухим хрустом, когда всё же повернул голову на звук, но из-за натянутой на лицо ткани видел только смазанный силуэт на периферии. Пожалуй, славно, что Джон слишком озадачен рубашенцией, уже сдвинутой до носа и тем демонстрирующей натуженное скаленье зубов от безрезультатных усилий. — Красивый, блядь, вид, — спустя мгновенье занятости освободился Райли, предоставив всего себя собеседнику, к великому горю последнего, и подал хрипой голос, и в нём прорезалась та самая ленивая насмешка, от которой у Соупа уже дёргался глаз если ни с первой встречи, то со второй так точно. — Стоишь тут, как для журнала там какого-нибудь... «Новая коллекция от кутюр: кровавый беспредел от Мактавиша». Сфотать? — предложил справички ради так, словно не затруднялся в уместности скомбинированных им словцов, сунув руку в карман, и аж подал вниз плечом для более способного достования телефоне со дна, щёлкнула вспышка, обдав едким выбеленным свечением и погаснув в знак сдачи наступающей ночи. — Только, кажется, тебя слегка потрепало, — невнятно из-за удерживаемой в зубах сигареты и задумчиво выразил предельно плоское удивление и приподнял брови, увеличивая в маштабе полученную картинку, на коей куда отчётливей виднелись эдакие детальки. Мактавиш зарычал от невыносимости чёртовой ситуации, дёрнув краешком рта в отчаянии, не тешась шутками небес, и резче задёргав локтями в надежде, что вражина просто пойдёт по швам. Саймон воротил устройство откуда выудил и неспешно зашагал навстречу, зенками вбиваясь в слабые места на коже. Сущий пустяк непонятного происхождения, оно-то и порождало дилемму в мозгах. Капюшон всё так же скрывал половину лица, козырёк кепки по-прежнему надвинут до бровей, но в темноте поблёскивали белки глаз, цепко ощупывающие фигуру Мактавиша: разорванная рубашка, сбитые костяшки, кровоточащая губа, вымазан в непринадлежащей ему крови. Где-то под рёбрами рассматриваемого, в районе солнечного сплетения, заныло от слишком пристального внимания — чужой взгляд физически ощущался как лёгкое давление на незажившие болячки, не подлежащие нахождению на хоть чьём-либо обозрении, дело не в оголённой коже, дело в ранах, крайне интимно. Гоуст хмыкнул от наблюдаемого, потянул многозначно уголки губ вниз, отдалённо напоминая нечто схожее с уважением или насмешку над этим уважением: — Это кто ж тебя так? — спросил без особого интереса, скорее для проформы, выпуская дым куда-то в сторону, чтобы не тянуло в лицо Соупу. — Кто б там ни был... скажи адрес. Схожу, гляну, может, прибью, чего уж мелочиться? Всё равно делать нехуй, — он замолчал, толком не выжидая никакой реакции и разглядывая порванную ткань. Райли подступил ещё на шаг, вроде как переменаясь с ноги на ногу, и в хило достающем свете одинокого фонаря с другой стороны здания стало очевидно по улавливаемым чертам, как под тканью худи перекатываются мышцы плеча, когда Саймон затягивается ещё раз, не сводя взгляда с окровавленных рук напарника, всё трепыхающегося и трепыхающегося в муках сбросить вещицу. Нюх пленника тряпья уловил запах табака, смешанный с чем-то тёплым, чисто мужским, исходящим от разгорячённого тела Гоуста, верно пахло здоровым потом, остывающим на коже, и терпким одеколоном, веющим чем-то травяным. Ответа не следовало, и чем-то это настораживало, пусть явных причин для беспокойства не водилось — странно и всё. На деле же... он так настоебенил Соупу, что тот всерьёз не желал с ним и словом обмолвиться, давая прекрасную возможность беседовать с наилучшим для него собеседником — самим собой. — Слушай, а тебя точно нанимали? — вдруг выдохнул Саймон вместе с дымом из сожженных лёгких, интересуюсь почти с идеально сыгранным недоумением, в него даже верилось, пусть и с знатным трудом. — Может, ты просто мимо проходил и решил поучаствовать? А? Я доплачу. Правда. Сколько скажешь, только сделай одолжение: исчезни на пару часов, дай спокойно поработать, а то с тобой как-то... нервно. Словесный переброс не вязался, причём намеренно. Джон бросил его в игнор, совсем охладел к их возбуждающим беседам, от которых потряхивает, словом — нервная система барахлит. Жилистая, бескомпромиссная рука Гоуста вдруг дёрнулась к Соупу, и прежде чем тот успел среагировать на едва уловимое ушами колебание в воздухе, пальцы схватились за край попорченной рубашки и рванули вниз, окончательно добивая ткань, чтобы та не висела лохмотьями. Кожа на грудине дёрнулась мелкой судорогой от резкого рывка, Джон втянул воздух сквозь зубы с противным, непроизвольным, тужующимся свистом, но не издал ни звука помимо. По позвоночнику прокатилась волна озноба, хотя температура воздуха не располагала к дрожи. И тут-то оковы слепоты спали с моховых зенок Джона, обнажив вид на скрюченные пальцы с сигаретой, коей затягивались до болезненного впадения щёк, пока во второй красовалась флагом победы... Уже просто тряпка, ничего большего. В плотной тени козырька мнимо угадывались съехавшиеся брови, когда убийца дорогих шмоток разглядывал свою жертву, вдруг резко прижал её к нагой груди недоверчивого от поразившей сознание наглости Мактавиша и сразу же отпустил, не оставив иного выбора, кроме как поймать, и поскорее. Так и сделали, припечатав к груди испачканной запёкшейся кровью ладонью к тораксу в два счёта, по выработанному инстинкту, по чьей вине время порой замедлялось, прикидываясь до противного долгим, из-за резвости не столь в сей час ретивый Гоуст не успел убрать руки дольше несчастного сантиметра, его без умысла воротили обратно за зацепленный ненароком мизинец, прижав к пламенно дышащей грудине. Он даже засмотрелся на то, как стиснул челюсти Мактавиш до прорезания жевалок, как склонил голову набок, пытаясь отыскать в скрываемых лицо тенях намёки, откуда в нём столько невыносимости. — Меня нельзя перекупить, — коротко отрезал он, знакомя с одним из основополагающих правилом его работы. Райли застопорился, осмысляя услышанное и не выявляя на него расскрывающих выводов его дум эмоций, а после он увёл глаза под ноги, к затёртым и пыльным кроссовками, и отдёрнул руку, пока прикосновение не начало жечь, загрубевшая кожа с ширканьем сорвалась о точно такую же, обугленной недоброй работой. И всё же в башке что-то сместилось на зубчик. Джон тоже отвернулся в сторону, кинув ни на что непригодную рубашку в полупустой, но незакрывающийся из-за торчащей поперёк доски бак и отряхнул ладони друг друга, как если бы держал в них что-то по-настоящему грязное, оставляющее своей испорченностью стойкий след, который быстро не смоешь, то ли она, правда, была куда замызганней воняющих железом, липких ладошек, то ли имела дело с кем-то, кого лучше не то что не трогать — не знать. — Пропадёшь с глаз на ночь, на больше не сможешь же. Могу нахрен доплатить, — клык юркнул в короткой улыбке, не знаменующей и капли доброжелательности. Да у них походу закладывалась общая традиция: получать остриё под дых, кровоточить, доставать со всем старание ни издавать звука боли и резать им же второго — прелестно, медленно умирать от одного оружия. Руки взлетели в воздух раньше, чем гоустовский мозг успел сформулировать ответ — чисто рефлекторно, не имея рвения спорить с упёртым бараном: если сейчас не обозначить капитуляцию, этот псих возьмётся за нож всерьёз, зарежет ещё или вынудит зарезать его. Ладони раскрыты, пальцы растопырены, в зубах несменнно дымящаяся сигарета, описывающая в темноте исчезающие вместе с охотой гутарить полукруги. — Ого, — выдохнул Саймон, и в этом выдохе смешалось всё: и лёгкое офигевание от услышанного, и кривая усмешка, и то самое раздражение, которое он испытывал каждый раз, когда Мактавиш открывал рот. — Нельзя перекупить, значит... Ну ты зверь, bimba. Гордый, блядь, — он сделал шаг назад, демонстративно медленно, чтобы Соуп не вздумал интерпретировать это как попытку зайти с другой стороны. — Лады. Сдаюсь. Твоя взяла, — очередная насмешка под ликом чего-то катящего под нешуточное, отчего смахивало на обиду, да откуда ей, убогой, взяться? «Да ты чё?» — сипя, вопросил Джон, сморщивая табло в не без основательном скептизме. Душу брало на излом, рёбра ходили ходуном, кровь переполнял невыветрившийся адреналин, подающий затею вгрызться клыками в соблазнительно на то манящую глотку. Козырёк кепки качнулся вверх, когда Райли задрал голову, разглядывая до жалкого плевка мелкие звёзды, будто ища там ответ на вопрос, за какой именно грех ему это наказание. Знать, сё вовсе следствие служению Апокалипсису. Он затянулся в последний раз, до жжёного фильтра, и щелчком отправил бычок в сторону. — Только ты это... — Саймон уже развернулся, чтобы свалить, но на прощание ткнул пальцем в сторону Соупа, целясь куда-то в район разбитой губы, — учись драться, что ли. Уходя, он украдкой цепанул, как Джон провёл ладонью по груди, стирая подсохшую тёмными разводами кровь, как при этом напряглись мышцы предплечья и как рьянно билась жилка на шее. Последние слова долетели уже из темноты, вместе с хрустом гравия под кроссовками и приглушённым смешком, скорее от свыкания с тем, сколько придётся терпеть напарника, скрипящего зубами ему вслед. Мактавиш так и стоял истуканом, пока ширканье шагов не стихло совсем, пока ветер не донёс с главной улицы очередной придурошный звон велосипедного клаксона. Уж не саморазрушающей ли пыткой для своей пылкой и строптивой натуры? Стоял и давил в себе желание догнать, врезать между лопаток, повалить мордой в асфальт и выбить из этого ублюдка всю его грёбаную снисходительность. Вместо «решения» крошилась ничем не повинная эмаль — а то зубам не достаётся в будни! — и кулаки сжаты до острых, белых костяшек, стёсанная местами в мясо кожа на них уже лопнула, ровно как и терпение. — Су-ука, — на выдохе сквозанул сквозь милипиздрические щелки в резцах, едва не присвистнув от ожесточённости, не позволяющей разомкнуть челюсти. Ноги рванули раньше, чем мозг тявкнул команду, просто понесли вперёд, на автомате, прочь из этого вонючего закоулка и от собственного бессилия перед бешенством. Бежать, твою мать, просто бежать, пока сердце не выскочит из глотки, пока лёгкие не заполыхают огнём, пока вся эта концентрированная злоба не перетрётся в мышцах в мелкое крошево, выветрится как спирт из суставов, покуда не прожгла насквозь, пока добрая усталость не перекроет всё прочее — единое лекарство от навязчивых мыслей причинить напрасное зло, ведь, когда один раз переходишь грань, уже на неё не оборачиваешься. Незатейливо нёсся по плохо освещённым, на удивление, пустынным улицам, в тени от протекающей в не разительном отделении суматохи, мелькающей в накрест лежащих переулках. Устранять ни в коем не надо, признаться, хотелось бы видеть долбаного Гоуста с его утерпчивой ухмылкой шмыгающим носом с мокрыми от горьких слёз глазами — как бы Мактавиш надорвался от ржания, уж какая страшная там была бы грыжа. Грудная клетка ходуном ходила, воздух рвал горло наждаком, в ноздрях попеременно то море, то собственная кровь с верхней губы, кою разъебашил по тупости, не иначе, в висках стучало так, что перед глазами периодически пропадало тупо всё, постепенно угасая и являясь вновь, чем пугая, поди, сильнее, чем глухое ничего. До белого коления довёл этот грёбаный Гоуст со своими погаными шуточками. Разве Соупу так много было надо? Только лишь с глаз ушёл бы, с глаз, чёрт подери, чтобы его взгляд долбаный не чувствовал на себе каждую хренову секунду. По мудрённому мненьецу Саймона, не испытывающего ничего по части неразберихи, кроме притупленной, подступающей усмешки в словестном обмене с Джоном, «это» правда было так забавно? Утром стебал больно славный прикид, под ночь содрал рубашку,по швам, в помойные тряпки — чем не ирония судьбы? С ним оборжёшься, нахуй... Он сворачивает на перекрёстную, не обмозговывая основательно, куда вынесет чистоганный, звериный порыв, втиснулся в разрыв между домами и с предельной скоростью пересёк главную дорогу до тех, пока не застучал туфлями по настилу, по этим чёртовым деревяшкам, сбитым в шаткие мостки, ведущие в никуда, к черноте, где горизонт уже не отличить от неба, и песок с примесью битой ракушки утоплял при каждом по щиколотку, принимая в себя вязко, сбивая бешеный ритм и заставляя перейти на тупую, раскачистую рысь, дабы добраться до черты, где песок кончается и начинается мокрая, спрессованная прибоем гладь. Мактавиш рухнул в море с размаху так, что грудь ударилась о песок, солёная, помутневшая вода взлетела брызгами, захлёстнула лицо, разъедала незажившие ссадины на рёбрах с прошлой миссии и свежие на костяшках и скуле, залила в ноздри и рот, заставляя кашлять, давиться, выплёвывать эту дрянь вместе с кровью. Колени ушли вниз, ладони — в мокрую, шершавую поверхность, уже не сыпучую, а плотную и по-своему тёплую, дурацкая и остервенелая ласка воды, которая лизала щиплющие раны, забивалась под брюки и безустолково всё тянула к берегу. Он приподнялся толчком ладоней, с трудом разгибая спину, потому что кости ныли, мышцы пресса свело судорогой от перенапряжения, и плавно поднёс к сощуренным от сухого жжения глазам ладонь, скорёженную фантомным ощущением шероховатости кожи и жёсткого, как кость, мизинца, развернул её тыльной стороной, потом внутренней, где она исполосована мелкими царапинами, сбита в кровь на буграх под пальцами, а в ложбинке, у запястья, чернела въевшаяся грязь. Соуп, навострившись, повёл челюсть несколько правее, с противным скрипом на зубах отозвались крупинки песка. И тут его пробил сперва вырвавшийся из грудной клетки какой-то до жути сиплый, надорванный звук, похожий на кашель или всхлип, но это не то, это не оно — хрип, твою-то налево, повторившийся дважды, затем и трижды, и вот уже горло скрёб заливистый, почти истерический смех, который невозможно остановить, невозможно сдержать, потому что вся ситуация целиком и полностью: этот день, этот вечер, этот ублюдок в кепке, эти порванные тряпки, этот песок в туфлях и солёная вода в моргалах — всё скопом вдруг предстало таким до одури нелепым, что оставалось только ржать, скаля клыки в темноту. От сей комичности сводило скулы, в очах знатно рябило, слёзы — нет, не слёзы, просто влага, — выступала на ресницах. Соуп сипел, захлёбывался собственным хохотом, давился им, как солёной водой, и не мог остановиться, потому что стоило только непроизвольно перекрутить плёнку по новой — его накрывало иной волной, ещё более дикой, ещё более беспомощной. Минутами ранее ему искренне хотелось свидетельствовать хныкающего Гоуста, до чего докатился... Плечи дёргались в неконтролируемом припадке, спина покрылась мурашками от контраста тепла воды и прохолады воздуха, а ладонь по-прежнему висела перед травяными глазами, и Джон разглядывал её сквозь смех щёлочками прищуренных век. Смех стих так же внезапно, как и начался, нехитро оборвался, оставляя после себя только хриплое, прерывистое дыхание и тупую, мокрую тяжесть во всём теле. Соуп окунул руку в воду, располагая на песке и смывая наверняка чёртово касание. Ну вот, видать, можно и дальше жить. Можно и дальше. В силу заставшего врасплох хохота, Мактавиш способен признать: пожалуй, всё же «это» правда забавляло, Саймон.