Credo solo al tuo sorriso

Слыхали что-то про фарт? Так вот, всё, что про него нужно знать: он лип к Мактавишу также, как та приставучая, пропитавшая кровь, синяя рубашка. Вода смыла не только следы не лишённой жестокости расправы с мускулистого, загорелого тела, налепив между делом к солёной от морской воды коже песчинки песка, от коих так просто было не отделаться, но и огромную охоту поквитаться за мелкие — сподручнее выразиться — «недопонимания». Соуп побыл один, побродил по пляжу, возвращаясь к исходным настройкам своего естества, потихонечку обсох и двинул в город, дабы вновь скрыться в тёмных переулках по пути к отелю. При каждом шаге стопы ощущали воду в туфлях, вероятно, в качестве расплаты за привычку вестись на поводу у импульсов, медленно, правда верно сводящих с ума. Опускаясь, пятка издавала скрипучий звук, чем ненароком заставляла ценить отсутствие свидетелей возвращения во свояси отчасти мокрого шотландца. Некие магазинчики всё ещё работали, без жалости напоминая про попорченную рубашку и поцарапанные линзы очков, заходить в них особо нужды не было, не было, пока до ушей не донёсся несдерживаемо громкий смех, поставивший в ступор у дверей, с задорным женским: «Лоренцо, если в этой беретке ты затмишь меня на моём же дне рождения, то, так и знай, я тебе это запомню!» — опана, не пригрезилось знакомое имечко? Мактавиш обернулся голову, решив убедиться зрительно и полностью был в том уверован: актёр с своей бандой молодых и в меру пьяных друзей откровенно дурачился, всепокорно разрешал примерять ему немудрённые на примерку шапочки, очки и ещё успевал корчить рожицы для фото. Наёмник оттянул уголок рта при зрелище совершено иного, непонятного ему действа и сухо фыркнул, прежде чем завернуть туда, проходя недалеко от входа влево, дабы отвернуться широкой спиной к объектам слежки и изобразить заинтересованность в безобразных футболках бездушно висящих на напольной вешалке, глубоко — нет, всё же наповерхности — в душе находя их излишне яркими и кричащими и морщась от ёбнувшей по моргалам дисгармонии. — Allora, завтра здесь же, хорошо? Ближе к двенадцати, устроит? — прощебетал чутка уставше Вивальди из толпы, проплывающей за слившимся с общим антуражем тесного бутика с приглушённым освещением наёмником, и уже дальнейшие ответы расстворились за пределами помещения. Что, если не везение? Соуп поскрёб колкую щёку, явно стряхнув с неё притесавшийся песок, и чванливо хмыкнул от бесхлопотно построившихся планов на следующий день. Был один недостаток у «случайностей» — они случайны, то есть веры им никакой. Утро. Славное-преславное. Мактавиш имел обычай встречать его дома, набодяжив жгучее пойло под названием «кофе», от которого по словам старика Прайса мог презаться третий глаз во лбу либо же язва. Однако условия вынудили выбраться в кафе, небось не менявшее облик лет двадцать: всюду дерево, растительность и картины, в воздухе навечно поселились зёрна и корица. Джон ютился в самом углу и давился не соответствующим его предпочтениям в крепости двойным экспрессо, будучи единственным посетителем, препочитающим остаться внутри и не занимать столики снаружи — вампирюга в своих фирменных авиаторах, камуфлированных шортах мальца ниже колена, тёмной майке на лямках и тактической панаме защитного цвета. Решил грузануться и зачитать всё же всю выданную информацию, ибо работал профи, молящийся больше не проёбываться так искромётно. Так тут ещё и дозвонился аж на ноутбук консьельери босса или же проще — Газ, представ за рабочим столом с ручкой меж пальцев и уже замного наперёд осуждающим видом. — Хули звонишь, я не пойму? — лучше зацепил беспроводной наушник за торчащее ухо из-под шляпы Мактавиш, переходя с ходу на неформальный язык общения, поскольку их только одно и сдружило — отсутствие притворства. — Выяснил кое-что интересное для... Вас, хотелось бы донести до сведения разом, — натяжно улыбнулся Кайл, не разделяя убеждений своего босса по поводу того, что два их оперативника способны действовать «дружно», и не на толику не скрывал скепсиса. Недурное требование, брошенное на авось: не рядом ли маскированный? Мактавиш разомкнул рот от мгновенного подъёма на дыбы, почему-то решив не перечить, обернулся в одну сторону, в другую, кончиком языка пройдясь по клыку, и, вернув взор к монитору, с нахальством улыбнулся, дескать он здесь, ему, стало быть, и внимать информацию, раз уж так совпало. — Я здесь один, можешь уже потихоньку говорить что да как, а? — к диву расслаблено просипел наёмник, покачивая бритой головёшкой, не тая и капли несчастного сомнения и не оставляя иных вариантов. — А вот и неправда твоя, draculino, — голос вползает в динамик наушника не с той стороны, откуда ждали, а из-за левого плеча, просачиваясь сквозь шум кофемашины и звон чашек где-то у стойки, — не один ты, с тобой твоя опора и поддержка. Саймон плюхнулся напротив с глухим ударом задницы о деревянную скамью, вытягивая ноги под столом так, что кроссовки упираются в вылезающие из сланцев пальцы Соупа, и наврядли думал их убирать. На нём были мешковатые штаны с пузырящимися коленями, футбольная куртка Милана, расстёгнутая до середины груди, под ней — ни-ху-я, цепочка с крестиком и обзор на шрам на явно проступающей ключице. Мактавиш шевелился, дышал, моргал и дёргал краешком рта в нечто схожем с нервным и покорившемся «а разве могло быть иначе?», и всё-таки в этом сохраняемом спокойствии, словно окоченел. Та же светлая щетина, та же скупая ямочка, однако теперь никакой балаклавы, очков или же кепки — белёсые, короткие волосы, выглядящее ёжистыми и большие глаза древестного цвета, бывшие до неосязаемой рези опустошёнными, но по-прежнему живыми и чуткими. Пришедший в кои-то веки без маскировки развернул ноутбук на девяносто градусов, дабы в кадр входили они двое, пусть и в профиль, и приветсвенно кивнул в камеру, даже не глядя на экран и бесцеремонно подбирая со стола второй наушник, чтобы закрепить на ухо. Консьельери гулко выдохнул через рот, не признаваясь в том, что такая расстановка чуточку уняла беспокойство, и принялся монотонно вещать про вчерашние похождения вместо отчёта, вскользь упомянув про замятие дела и списание двух смертей на местные преступные банды, про перенос съёмок фильма у Вивальди, кои теперь планировались в начале следующего года. Гоуст не спускал плавно обводящего взгляда с, наоборот, склонившего голову в страницы Соупа, избегающего прямого зрительного контакта во имя предотвращения зуда в кулаках. Майка у него, узкая в обтяжку, не скрывала того, что положено скрывать в приличном обществе: лямки врезались в плечи, подчёркивая дельты, а по бокам, где ткань заканчивалась у рёбер, открывался вид на татуировки, коими щедро, с той степенью армейского пренебрежения к собственной шкуре, был испещрён торс — какие-то узлы, морские и не очень, растянутый череп с клыками, что перекликалось с его собственным оскалом, и цифры, выбитые грубо, словно клеймо, что терялись в завитках кельтских узоров, выползающих из-за пазухи на шею, когда он мотал черепухой. — Прикид, кстати, ничего. Вчерашнему не уступит, — внезапно пальцы забарабанили по гладкой, деревянной поверхности, едва слышно, без напряжения — и похуй, что у них своего рода второй брифинг, третьих лиц будто нет, только они с глазу на глаз. — Только ты это... скажи своему абоненту, пусть говорит громче. А то я тут с краю, ни хрена не слышу, а мне, знаешь ли, тоже знать надо. И улыбался, скалился, клыки оголяя, и в этой улыбке читался полный контроль происходящего, что почти что парадоксально, если доверять жалобе на квёлый звук. — А ты, сурикат, смотрю, футбольный фанат? Надо же, — Джон сплюнул последние слова в воздух, бездумно упулившись в чёртов текст, уже успев насмотреться вдоволь на собеседника, до того, что поганец мерещился перед глазами против всякой воли. Мактавиш поставил сложные руки на край стола и подался корпусом ближе, малёхонько вскинув бровями в картинном удивление, от которого за версту несло бесстрастием. Слышавший предъвы и без передачек Кайл закончил чтение из мозгов добытого материала и прочистил демонстративно горло, так как слушатели были сфокусированны не на том. И если Джону, обладающему способность слушать краем уха и балбесничать одновременно, мог простить данные замашки, то Саймону — маловероятно, разве что ему всё это уже известно, потому допущены подобного рода вольности. Им бы, двум кретинам, по-хорошему угомонить Гэррика, уверовать в доведении сведений до ума, но не до того ведь: Джон сквозь коричневые линзы перерисовывал каждую черту рожи напротив сидящего в мозги, находя что-то эдакое в очаровательности сущего мерзавца, пока последний уводил зрачки в сторону, ссилясь вникать в неподдающиеся ушам звуки и, когда те затихли, перенаправив внимание на заклятенького напарничка, с цыканьем подмигнув. — Фанат? — переспросил Саймон, лишь в последние секунды поймав зависший в пространстве вопрос, и в голосе его прорезалась та самая ленивая, вязкая насмешка, от коей у Мактавиша, кажется, дёргается веко уже на рефлексах. Откинулся на спинку, жалобно под ним скрипнувшую, и посмотрел на сей раз в упор тёмными глазами, цепкими и изучающими, обрамлёнными ресницами, почти выцветшими на солнце. — Скорее уж, тебя. Прям отдельное искусство, блядь, — сквозануло саркастическая поддёвка, склоняющая к хреновой наблюдательности и всех прочих «милых» черт его собеседника, буркнувшего отмашки ради: «Не звезди». Он потянулся к кофе Соупа, не спрашивая, перехватил чашку и прихлебнул шумно, морщась — кислятина да горечь, недоворот, но губы не оторвал от края, пока взгляд поверх керамики не встретился с зелёным, мелькнувшим из-под съехавших очков, не давшим отвести. Никакого лая — бурда даром не сдалась, пожалуй, не жаль дать губы смочить. — А ты, гляжу, оттаял, — Райли поставил чашку обратно, побуревшими костяшками касаясь тех самых сложенных в замок рук, обдавая теплом за разлеляющий кожу миллиметр. Из принципа или во имя очередного доказательства мезкого характера, порцайка была перехвачена почти сразу для произведения глотка. — Вчера гнал, сегодня мне улыбаешься, пусть и кривенько — прогресс. Ещё пару дней, и зауважаешь меня, как отца родного. У Мактавиша зарябило в зенках от сего прицельного сравнения, кофе сплюнулось в стеклянку и брызнуло на лицо, капли наёмник стёр неряшливым мазком загрубевшей ладони. Ноги под столом чуть сильнее упёрлись в подошву сланцев, будто проверяя, дёрнется ли, прожимая до тех пор, пока те непонятным образом не оказались стоящими у него на кроссовках — от экшена шотландец не сразу обратил внимание, где покоились его пальца, и всё же почти сразу раздвинул стопы, ударившись ими о куда более надёжную плитку. Гаррик уже, поди, закатил глаза до самого потолка, даже не видя сечи на уровень ниже. — Услышал, связь, — повернул шею в сторону экрана Райли, вяло салютуя двумя пальцами от виска. Для него разговор изжил себя, так по сути и было. По тому, как напрягся его позвоночник и тело в целом, не сильно остроумно Мактавиш мог предположить о скоропостижном уходе. Ничего бы толком не изменилось, потому не смог не выдвинуть на обсуждение, вернее сказать, потребовать: «Ёб твою в дышло-то, я могу заниматься делом один? Снялся бы с дела сам, не имей зацепок. Он лишь меня отвлекает да моргала мозолит. Боюсь не дождаться нашего дружка в бегах и придушить Гоуста, каюсь!» — гневно зашептал поток неуравновешенного сознания, в котором по интаноции выделялась каждая точка и запятая, под конец он развёл сдержанно руками, не разгибая локтей в призыве что-то с тем делать. Саймон слушал и не перебивал, максимально вальяжно расположившись на спинке стула и закинув руки за голову так, что куртка Милана разъехалась на груди окончательно, открывая бесновато скачащему по всему подряд взгляду очерченные ключицы, золотую цепочку и впадину меж грудных мышц. Глаза его, подобные коре дерева, с выцветшими ресницами, сузились в прищуре, который можно было принять за дрёму, не будь в уголках губ этой застывшей, липкой усмешки, с коей наблюдал за распалившимся напарником, ходящими желваками, до бела стиснувшимися пальцами. Ух, красив же в злости! С полутенью забавы Гоуст уставился в монитор, где консьельери, видимо, уже прикидывал, как бы помягче съехать с этой линии. — Помереть, видать, захотел, — голос у Гоуста сел ещё сильнее, как если б тот только что проснулся, хотя продрал глаза ещё час назад. После раздумий, тянувшихся в пределах минуты, по поводу слов из духа тех, после которых происходило знакомство с кулаками или в силу входил смертный пригор, он наконец перевёл взгляд на Соупа, и в этом взгляде не было ни капли обиды, одно только ленивое, тягучее ехидство. От того угроза превратилась в замечание, не больше. — Вы там рехнулись оба? — замаячил за плечом щипающего переносицу Газа никто иной как босс, снимающий запонки и веющий изнурённостью. — В мой единственный выходной ко мне завезли внуков, а его конец я провожу на работе, потому что здесь тише! Прекратите упрямиться, уж как тесно работать, решите сами, но никаких междоусобиц я не потерплю, — безжизненно начитывал нотацию старший, переживший хоть и не опасные, но выматывающие сутки: — В знак мира обнимитесь. Райли вникал в посыл босса, не меняя позы, только брови поползли вверх, когда до ушей долетело про объятия, в неозвученном «Нихуя себе, сказал я себе». Одному Кайлу было потешно, готовому дать голову под отсечение, коли босс за день с детьми говорил это впервые. В темечко шотландца прострелило молнией, и панамка нисколечки не помогла. Табло не контролируемо скривилось от поступившего приказа, про просьбу нет и речи, в тоне она не угадывалась ни в какую. Тело начал сводить спазм, предвидя ближайшее предрешённое будущие. — Босс, ну ты прям совсем уж берега не путай, — моляще просипел с торчащем в ощеривании клыком Джон, положив ладонь на сердце. В ответ старший тяжело всдохнул и на секунду дольше, чем положено прикрыл веки — шансов не было совсем, и крупицы просвета во мраке. Тогда Мактавиш поднялся с места с недовольным рычанием весь на измене, борясь с неповинующемся костям за возможность пойти на сближение с ублюдком. В гоустовской груди что-то ёкнуло — то ли смех, то ли предвкушение, то ли и то, и другое вместе, замешанное на утреннем кофе и кисловатом привкусе чужого терпения. От объектива карих очей не скрылся кадр, как скривилось будка напарника, чью тушу свело судорогой, будто на плаху вели, а не к нему. Райли демонстративно медленно отлепил спину от спинки, вытянул руки вперёд ладонями вверх и развёл их в стороны с сводящей скулы бритого хамоватой грацией, немо взывая упасть в его крепкие объятия Мактавиша, который топтался в полуметре, прожигая взглядом эту дурацкую, треклятую цепочку на груди. — Ну, — голос из горла вылез хриплый, с проседью смешка, с той самой ленивой, растянутой интонацией, от которой хотелось свернуть шею или, наоборот, вцепиться в неё зубами, — иди сюда, tesoro. Босс велел мириться. Соуп не в мочи поверить от слова «нихера» в существование веса сего приказа для Гоуста, будто тот просто решил подыграть правилам, действующих на всех прочих, помимо него самого — с какой же, мать его, целью? И он не убирал рук, даже когда шотландец переступил с ноги на ногу, когда тот подобрался ближе, когда его тень накрыла стул, а по лицу Райли скользнула волна раздражения, вызванная чем-то ещё, чему предпочёл не давать конкретного определения, незачем. Каждый шаг бритого давался с хрустом связкок, позвонков и обострёного чувства собственного достоинства, потому что тело, наученное боем, отказывалось добровольно подставляться, сдача по воли и не воли — один хуй, не по его природе. — Не возбудись только, продолжения не будет, блядь, — выпалил сквозь накрепко сжатые челюсти Джон, прежде чем, скрипя сердце, потянуться рукой к сидящему. Гоуст поймал его за предплечья рывком, весьма жёстко, не оставляя шанса на формальное, касательное, ебуче-церемонное и понемногу привыкая к трещине в дистанции, и только после закинул их на свои надплечья. А сам скрестил руки на бёдрах, ныне обошлось без деспотичной хватки, но Джон всё равно проследил в мышцах слабость, в силу которой его потряхивало и мальца качало. Саймон втянул носом воздух, пахло кофе, пряными нотами парфюма, машинным маслом, солью вперемешку с песком и чем-то ещё, чем пахнет кожа, когда её нагревает солнце. По его затылку скользнули одубевшие пальцы и слегка на ней сжались, из-за ворота, едва выглядывал крест, набитый иглой. Отчего должен был уберечь, поди — не уберёг. Кистью неряшливо повели вверх, гладя «против шерсти». Не замечать мандраж и пренебрежением — испыньеце ещё то, мира в жесте мало. — Ну вот, — донеслось из динамиков с облегчением и прожжённой вымученностью, — и славно. Гудок. И в ту же секунду Мактавиш отдёрнулся, испытав весь возможный диапазон раздражения, поправляя панаму, сбившуюся набок, к сведению, так перекосоёбило не её одну, и Райли охотно позволил, убрав ладони без промедлений, сунул их в карманы мешковатых штанов и поднялся с насиженного местечка, проходя мимо оскалившегося второго, искоса сверху зыркнув на панаму, прячущую ярко негодующий хлеборез, и уголок его губ дёрнулся вниз, в нечто неуловимом: не то в сожаление, не то в усмешке, не то в чём-то более зловещем, и тут же погасло, стоило Джону вскинуть голову.