Обстоятельства места и времени

Однако вечером в тот день Рафаэль Владимирович не написал и не позвонил. Уже после полуночи, ворочаясь под одеялом, Петя пытался то думать о чем-нибудь другом, то утомить беспокойство монотонным счетом, то, сдаваясь, просто уговорить себя, что молчание не значит, будто Илья не пожелал с ним кататься. Значило оно, скорее всего, то, что мир вокруг Пети не вертится и что для Рафаэля Владимировича его потенциальные совместные тренировки с Ильей — в жизни приоритет не главный. Спрашивать он будет, наверное, только завтра, а иметь при этом в виду и вовсе лишь следующую неделю. Тем не менее уснуть не получалось. Включив ночник, Петя взялся за «Пространство откровения», но в этот раз и оно ему не помогло, а имя Илии кололо глаза насмешкой. Телефон в постель он старался не носить, помня, что перед сном пялиться в экран вредно, однако вскоре наконец плюнул, вылез из кровати и забрал его со стола, где оставлял, чтобы не проспать утром: если нужно вставать и идти до будильника несколько шагов, то уснуть потом обратно уже не выйдет. Даже тренируясь после обеда, Петя не нарушал привычный график. Даже джетлаг не заставил его сломать колею. Да уж, вдумчивость можно было, пожалуй, наворачивать ложкой, но вот на то, чтобы подавить неясную тревогу, ее, увы, не хватало.  В России давно наступило утро, и все платформы постили активно, выбор для чтения был приличный. Минут пятнадцать Петя листал какой-то лонгрид про видеокарты, но потом не смог бы пересказать из него ни строчки. Он сформулировал, как написать Илье: Раф хочет, чтобы мы позанимались некоторые дни вместе, что думаешь? Было бы и хорошо написать самому, как будто это отчасти и его идея, рабочая и ни в какой мере не вызывающая неловкости. Главное, вернулось бы, наверное, чувство контроля. Во всяком случае, спросить про это было хотя бы можно. А про что тогда нельзя? Петя открыл их с Ильей девственно чистый директ и с минуту тупо смотрел в экран. Сначала поздороваться, пускай они и виделись сегодня. Тем более уже наступило завтра. Привет, спишь? А вероятно, кстати, да, не всех же в этом городе мучает бессонница. Петя вспомнил вдруг истории о том, как Илья не спал в четыре утра на Олимпиаде, делая репосты грустных видео в Тиктоке, и с постыдным облегчением решил, что как-нибудь теперь обойдется.  Когда он все-таки уснул, ему приснилось, будто он сдает опять ЕГЭ по математике. Только задания на листе были во сне абсолютно бессмысленные, вовсе не те, что он разбирал на уроках или с репетитором. Не зная, как к ним даже подступиться, Петя с ужасом обводил взглядом аудиторию, где все что-то усердно писали и, видимо, не испытывали, в отличие от него, никаких трудностей. Это длилось бесконечно, он все смотрел, они все продолжали писать, и душераздирающий скрип ручек он не слышал, а видел, словно ярким светом прямо в глаза. Подобные сны к нему приходили, когда он сильно нервничал. На Олимпиаде, пока не откатал вполне прилично короткую программу, он видел их чуть ли не каждый день: школьные и детские страхи, годами пережеванные в полную ерунду, которые возвращались, вновь чудовищные, если давали слабину разум и воля. Однако здесь, в теплом и солнечном Ирвайне, в межсезонье, в такой прекрасной, тем более, компании легитимных поводов для нервов, конечно, не было. Проснувшись совершенно разбитым, еще до будильника, Петя лежал, созерцая танцующую в луче восходящего солнца пыль, и пытался удержаться от анализа своего состояния.  По пятницам у Сони тоже был вечерний лед, и после растяжки Петя вернулся на каток, чтобы перекинуться парой слов с ней. Он старался убедить себя, что это его единственный интерес и что он вовсе не хочет покрутиться рядом с Рафаэлем Владимировичем лишние полчаса в надежде на какие-то новости. Во время собственной Петиной тренировки все разговоры были в кои-то веки — и почему же именно сегодня — сосредоточены вокруг технических вещей, к тому же Рафаэль Владимирович много времени провозился с одним из своих американцев над расстановкой прыжков в произвольной программе, и Петя так и не выбрал ни момента, ни предлога, чтобы спросить об Илье. Зато как будто выправился наконец его риттбергер, и он немного понапрыгал лутц-риттовый четыре-три, думая, что при Илье, может, и не вышло бы так хорошо. С утра он ожидал еще, что Илья опять просто придет, решился ожидать по-честному, никак перед собой не оправдываясь, но, видимо, вчера это была разовая акция. Может, и Рафаэль Владимирович Илье запретил, а может, что вероятнее, у него просто была личная и наверняка интересная жизнь за пределами катка.  Предлог Петя, впрочем, в итоге выдумал, и самый банальный. Повторил несколько раз в голове: Рафаэль Владимирович, мы вот обсуждали насчет того, чтобы на утро перенести, так я хотел узнать, во сколько приходить завтра. Если сказать небрежно и безэмоционально, это было бы здоровое беспокойство: про себя, не про Илью. Остановило Петю лишь опасение услышать в ответ нечто вроде: так не терпится тебе Илюху снова увидеть? Он воображал, как Рафаэль Владимирович над ним подшучивает, не зная, что бьет в уязвимое место, и только сердился на невозможность подумать о том, чем это место уязвимо. Ничего он в конце концов не спросил и с мстительным даже удовлетворением сам себя мысленно припечатал: размазня, так тебе и надо.   Обретя наконец подобие спокойствия в этом самоуничижении, Петя снял еще, прежде чем уходить, Сонино вращение в заклоне и посмотрел с ней вместе на ее телефоне вчерашние видео ее попыток тройного акселя. Недокручивала Соня существенно и каждый свой раз упала, однако сейчас, демонстрируя все это Пете, только смеялась и расстроенной не выглядела. Петя и хотел бы ободрить ее какими-то словами о том, что прогресс заметен, но ему было не с чем сравнивать, да и просто похвалить тоже казалось нечего, разве что целеустремленность и позитивный настрой, а такую похвалу он сам услышать был бы не рад.     — Раф много пробовать не разрешает, — посетовала Соня, забирая наконец телефон. — Знаю, пока все плохо. Я пыталась теперь, как ты мне говорил, делать. Больше усилия вложить в отталкивание, чтобы выше подняться, а крутиться начинать позже. И в общем, я поняла, кажется, в чем прикол. Чуть меньше размахаться в стороны до отрыва, и в воздухе сразу какая-то пролетность чувствуется. Но все равно не хватает, конечно, высоты. Плюс, по-моему, уезжает спина.   — Ну, я тебе не говорил же делать, — смутился Петя. — Я тебе говорил наоборот, Рафа слушать.  — Это ты правильно, — заметил Рафаэль Владимирович, неслышно появившись у Петиного плеча. Сняв коньки после прошлой группы, обратно он их пока не надевал и оставался на полу. — О чем речь? — О трикселе, — с готовностью доложила Соня. — Помните, я вам рассказывала? Мы с Петей обсуждали, как Малинин делает.  — Ах да, — Рафаэль Владимирович щелкнул пальцами и хлопнул Петю ладонью по спине. — Малинин, кстати. Хорошо, что напомнила, у меня голова совсем другим забита. Ты завтра как насчет с утра-то, Петь?  — А? — глупо отозвался Петя, глядя в борт, где Сонины руки возбужденно теребили язычок на молнии олимпийки.  — Сам забыл уже? — Я… Нет, не забыл. Я ждал, пока вы скажете. А вы Илью спрашивали уже? — Спрашивал, я же обещал. — И что он ответил? — Петь, ну что он мог ответить? Я тебе говорю же с утра приходить. Какие-то вы оба, ей-богу… А что этот сказал, а что тот сказал. Я бы понял, если б ты так вон, с Соней. Соня слушала их разговор с настойчивым интересом и немедленно спросила: — В каком смысле «с Соней»?  — С Соней так стеснялся, — услужливо пояснил Рафаэль Владимирович, и Пете захотелось провалиться сквозь землю. Он чувствовал, что лицо заливается краской, еще и Соня посмотрела на него в упор, хотя потом лишь пожала плечами и сказала: — А чего стесняться? — Не знаю, спроси его, чего он стесняется. Что смеяться будешь, может. Не ты, то есть, а Илюха. Hey, no, Mary, wait! Let’s focus on the solo flip before we try the combination! Рафаэль Владимирович поспешил к другой ученице, а Соня недоуменно уставилась на Петю. — Я ничего не поняла, — сказала она.  — Да нечего понимать, — быстро проговорил Петя, заправляя волосы за уши руками, которые показалось вдруг некуда деть. — Раф хотел, чтобы мы позанимались вместе с Ильей, я просто пытался лишний раз уточнить, что он реально не против, а то мне неудобно, это все-таки его лед. Я не стесняюсь. — Типа ты с ним с утра ходить будешь? — уточнила Соня. Петя кивнул как-то боком, и волосы опять упали ему на лицо. — Круто. Но ты не переживай, он над тобой смеяться точно не станет, он вообще не такой. — Да знаю, — Петя болезненно скривился. — Я не переживаю, честно. — По крайней мере, не по этому поводу. — У Рафа шутки дурацкие.  — И над чем смеяться, так-то? Как будто ты новичок. Он у тебя еще поучиться может. — Ну ладно уж. Нет, я понимаю, мы все друг у друга чему-то можем поучиться. Но с Ильей мы очень разные. И у него вообще свой путь. — Зачем тогда Раф вас вместе ставит? Ради тебя одного? Вряд ли.  — Не ради одного, но… Для отстройки просто. Как в любой группе. Мы оба со всеми четверными, учить нас ничему не надо, на удочке возить никого не надо, можно очень эффективно тренировку организовать. Плюс, ну, меньше ленишься, когда с тобой человек, более или менее близкий по уровню. Соперничество работает.  — Нет, ты себя недооцениваешь, — продолжала гнуть Соня. — Ты не следишь, наверное, но Илья все время говорит, как он учится у других фигуристов. У танцоров даже.  — Но я-то не танцор. — Ой, ты уже просто к словам цепляешься. Твои заходы в программах часто лучше и короче, например, ну, мое мнение. И катание в целом гораздо красивей.  — Да брось, у Ильи вполне красивое… катание… по-моему. — Ну чего ж ты мне никак не веришь, — закатив глаза, Соня ткнула Петю кулаком в плечо. — Ладно, ты сам потом увидишь. Просто скажи спасибо, и я поехала, а то Раф косится.  — Спасибо, Сонь, — Петя невольно улыбнулся, закладывая все еще мешающиеся руки за спину.  — Ты не уходишь пока? Если подождешь, можем куда-то пойти после тренировки. Я буду тебя еще хвалить, бустану твою уверенность к завтрашнему утру. После этих слов уйти, разумеется, захотелось, тем более что вроде бы Петя и собирался, однако отказаться было бы уже неловко. Да и, пожалуй, не стоило вести себя, как сыч: у кого-то есть личная жизнь за пределами катка, почему бы и не у него тоже. Петя надеялся только, что Соня не станет действительно его больше хвалить: не потому что боялся необоснованно возгордиться, а потому что из мыслей об Илье пора было, в самом деле, выныривать. Слишком они его утомляли, и всегда плавало в них что-то темное и едкое, мутившее прозрачные воды восторга и уважения, по которым он в Америку прибыл. Корыстное, завистливое? — возможно. Не исключено, что он просто всегда хотел быть на месте Ильи. Не исключено, что от этих тренировок все станет только хуже.  С Соней они отправились пить бабл-чай, который здесь называли «боба», в небольшом и полном школьников и студентов кафе с узкими длинными столами и большими окнами в скейтбординговых наклейках. Хвалить Соня все-таки пыталась, но теперь Петя к этому был готов и быстро перевел все в шутки, а потом и вовсе свернул тему. Начал расспрашивать про Сонину жизнь в Америке и Казахстане, про учебу, про весенний отпуск. На выходные Соня собиралась с мамой в Палм-Спрингс — пока по субботам у нее тренировок не было, — и описывала Пете гулкие каньоны, сухие горы и громадные белые виллы. Рассказывала не то чтобы умело, но живо и со вкусом. О каждой детали Петя задавал ей вопросы. Вести таким образом диалог было изумительно легко, а вот отвлечься, к сожалению, это совсем не помогало. Слушая Сонины истории, и даже очень внимательно, Петя с мучительным стыдом осознавал, что все равно лишь изображает интерес. Может, если бы он не бывал в Америке раньше, это все казалось бы любопытнее. Мысли его улетали и улетали, конечно, к завтрашнему дню, а от завтрашнего дня неизбежно к Илье. Заведение находилось недалеко от катка, и он не мог заставить себя не оглядываться поминутно на окно в предательской надежде увидеть знакомую «Хонду». Интересно было, где именно возле арены живет Илья. И чем он занимается этими короткими летними вечерами? Может, и не остается в Ирвайне, а ездит в большой Лос-Анджелес. С другой стороны, чего он там не видел — к тому же он, пожалуй, теперь слишком знаменит, чтобы без опасений таскаться по лос-анджелесским клубам. Может, он просто сидит дома и играет в «Фортнайт». И не думает об утренней тренировке вообще. Не думает о Пете вообще. — Ты чего там высматриваешь? — спросила Соня, выпуская из зубов уже порядком искусанную трубочку. — Ничего, — от окна Петя поспешно отвернулся. — Просто смотрю. Это ты тут уже с мая, а я только приехал. — Только приехал? Да уже неделя почти прошла, — хмыкнула Соня. А и правда, прошла ведь. И не сказать, что она прошла бездарно: заметно окрепли прыжки, и можно было начинать работу над расстановкой элементов в программах, пробовать новые сложные каскады, прикидывать реальные силы. Все запланированное было, пожалуй, сделано. Казалось, между тем, что время потеряно и что будет его потеряно еще больше.   Через полчаса за Соней приехала мама, и они отвезли Петю домой на машине, за что он был благодарен, поскольку чувствовал себя выжатым, и протестовал только из вежливости. Соня на прощание пожелала ему «удачи завтра с Ильей», и ее улыбка выглядела лукавой. Впрочем, наверное, Петя это додумал. Он отшутился словами о том, будто Соня так его бустанула, что это Илье потребуется удача с ним, и Соня рассмеялась, но шуткой своей Петя остался недоволен: она прозвучала одновременно зловеще и почему-то фривольно. Наверху, в квартире, Петя привалился к двери, едва закрыв ее за собой. Силы покинули его как-то мгновенно. Зато можно было с чистой совестью лечь сразу и уповать на то, что хотя бы сегодня ворочаться без сна не придется. Петя кинул сумку в угол и разделся прямо по пути к кровати, швыряя вещи как попало: на стул, на пол, на стол. Решил даже зубы почистить завтра, но вовремя вспомнил, что, если он хочет успеть на утреннюю тренировку, то надо перевести будильник.  В Инстаграм он зашел уже машинально и еще более машинально открыл снова профиль Ильи. Если не задумываться, можно было творить любую дичь, а задумываться ему откровенно надоело. Последним постом у Ильи в аккаунте было фото с Рафаэлем Владимировичем на льду арены, выложенное еще на прошлой неделе. Снимала, наверное, мама. Та, которая в среду улетела домой в Вирджинию. Илья говорил, что папа приедет в конце июля, выходит, пока он здесь один. Ну и что? Что это должно означать? Что ему скучно, и поэтому он захочет тусоваться с тобой? Много чести, Петр Олегович. Но палец все-таки скользнул на Сообщения — может, случайно, может, с бесплодным опять намерением, — и слова высыпались, как конфеты из новогоднего подарка. Пришлось промотать вверх, так их оказалось много. «Raf says he wants you to try practicing with me», — написал Илья. — «Oh I mean hi». «Will you?» «He’s been asking me if I’d like that». «And I’d like that». «He says he’s asked you». «You’re coming tomorrow morning?» «Sorry I can’t really write much in Russian». «Or read tbh». «I could use a translator service I suppose». «I should I guess cause this is maybe rude». «Раф говорит, что хочет, чтобы ты попробовал заниматься со мной». «Вы будете?» «No this is not right it should be ты this one I know». «I could write the words as I hear them with English letters?» «They’d probably make no sense then lol». «My hearing is not that great». «Anyway I just wanted to let you know I’d like that». «For you to come». «I mean tomorrow». «I mean to my practice!!» «God I’m such a mess». «Sorry again». Петя прочел все дважды, так и стоя посреди комнаты в одних трусах. Захотелось одеться обратно, но вместо этого он просто упал на стул, с трудом соображая, что надо теперь ответить. Зажал сперва верхнее сообщение, чтобы посмотреть время, и цифры заставили желудок собраться в ком: Илья написал ему немногим позже десяти утра, сразу же после своей тренировки. Представив, как он набирает все это прямо у льда — или, скорее, вовсе в раздевалке, — Петя бросил телефон на стол и все-таки подобрал с пола джинсы. Натянул их, глядя тем не менее в экран, застегнул и только потом сел обратно. Ударился бедром об угол стола, но боль едва отметил росчерком мысли. Зачем он выключал эти дурацкие уведомления, вышло ужасно невежливо.  Так значит, Илья не умеет нормально писать и читать по-русски? В принципе, логично, зачем ему. Но почему-то Петю его признание невероятно тронуло. Эта «ё», явно скопированная из переводчика, это «ты», окруженное латинскими буквами, да вообще все слова Ильи, которые не везде складывались в понятный Пете смысл, казались славными до отвращения. Однако как же ему писать? Петя не был уверен ни в машинном переводе, ни тем более в собственном английском. Говорить было легче, а на письме ошибки оставались жечь глаза, особенно невидимые. Но что-то отвечать было надо, и он решил просто ограничиться несложными фразами.  В гугловском переводчике он набрал: «Да, Раф сказал, чтобы я приходил завтра» — и прочитал результат. Было похоже на правду. Неужели придется теперь доучивать английский? Нет, ради трех — теперь уже почти двух — недель рядом с Ильей, конечно, не придется. Звучало, впрочем, как-то сухо, и Петя дописал: «Я рад, я бы очень хотел с тобой покататься, если честно». Прокис сразу всем лицом, стер это, заменил на: «Ты извиняешься опять, тебе абсолютно не за что. Пиши по-английски, все ок». Пожевал с минуту нижнюю губу, вздохнул и добавил: «Это ты прости, что я сразу не ответил. У меня уведомления выключены». Скопировал перевод и отправил все вместе. Немного посидел, без толку взирая в экран. Напечатал еще, уже без помощи Гугла: «You are not a mess», — хотя лишь смутно понимал — не понимал даже, а, скорее, чувствовал, — что именно это слово у Ильи означает. Отослал, не глядя, как палец нажимает кнопку. Спать больше не хотелось, в висках гремела кровь, и бешено колотилось сердце. Почему это с ним происходило? Нет, нет, не надо анализировать, не надо больше думать. Надо успокоиться, все же умыться и лечь. Усталость не отступила, а только спряталась, и он наверняка уснет, едва окажется под одеялом.  Оставив телефон на столе, Петя сходил в ванную, почистил зубы и ополоснул лицо холодной водой, стараясь не смотреть на себя в зеркало. Было ощущение, что собственное отражение заговорит с ним и скажет что-нибудь, к чему он не готов и никогда готов не будет. Вернувшись в комнату, он до дрожи неторопливо собрал и бережно сложил разбросанные вещи, помыл бутылку для воды, вынул из сумки грязную тренировочную одежду, вытряс даже все рассованные по карманам обертки от протеиновых батончиков и крошки. Джинсы снял и аккуратно убрал в шкаф. Надел домашнюю футболку. Телефон он взял с собой в постель. «Oh I am», — успел ответить ему Илья. — «But anyway». «This is cool». «I should’ve asked you myself». «I’m really glad you’ll be there actually». Петя помялся, вертя телефон в руках. Сел, положил плашмя подушку, взбил ее, расправил снова. Выключил верхний свет, включил ночник, но через пять секунд и ночник тоже погасил. Раскачав, устроил голову, закрыл глаза и пролежал с минуту на спине. Ни разу это было не кул, ни разу. Разблокировав наконец опять телефон, он напечатал: «Yes, me too». «Are you going to sleep?» Правильно это было? Грамматически, может быть, эмоционально — словно и не умывался холодной водой. Будешь спать, или чего, поболтаем еще? Лицо словно посыпали перцем и солью, кожу сжигало и дергало. «I should probably», — прислал Илья. — «And you?» «I should too», — быстро набрал Петя. — «I slept bad yesterday». «Really? Why?» «I was thinking about you», — напечатал Петя — просто посмотреть, как это выглядит, и стер, толком не посмотрев. Живот крутило отвратительное, липкое ощущение коварства, замысла в этом несложившемся еще даже разговоре. Посмотреть, как выглядит, посмотреть, что будет, увидеть, как подхватит, как распорядится Илья этим скользким мячом.  «I don’t know», — отправил в итоге Петя. — «It just happens sometimes». «Yeah, it does», — пришло в ответ. Непонятное, ни о чем, игра без мяча не игралась. — «Well, have a good night then». «I’ll see you tomorrow».  «See you», — написал Петя. По экрану будто прошлись антисептиком, хотя чище ничего не стало. — «Good night for you too». Щелкнув кнопкой, он уронил телефон себе на грудь и задышал глубоко, ища дно, которое можно было бы обволочь мягким, пыльным воздухом запертой студии. Но дна словно не было, внутри, как на прыжке, раскидывалась невесомая пустота. Камень телефона давил на сердце, примагничивая менее емкое давление внутри. Вряд ли можно было хорошо провести ночь в таких условиях. Однако не выспаться снова казалось сейчас малой платой за эти несколько сообщений.