Обстоятельства места и времени

Подпирая плечом открытую дверь раздевалки, не в силах выбрать, ступить ему за порог или назад, вглубь коридора, Петя думал о том, что не все в жизни можно предусмотреть и что крупное багровое с фиолетовым отливом пятно во всю длину ребер на боку у Ильи — самое яркое тому доказательство. Путь любого фигуриста начинался с обучения тому, как правильно падать, и Илья, учитывая сложность его контента, пожалуй, должен был это уметь лучше других, но, видимо, и правда чего-то не предусмотрел. Сам Петя не предусмотрел того, что им с Ильей придется быть в одной раздевалке, и очень хотел бы теперь отмотать время назад, предусмотреть это и приехать на арену пораньше. Или, напротив, опоздать. Каким угодно способом, но не оказаться в текущем своем положении. Илья будто специально давал Пете возможность отступить незамеченным: стоял, отвернув голову от двери и роясь одной рукой в сумке, закинутой на верхнюю полку. В ухе у него торчал черный битсовский наушник, он, похоже, ничего даже не слышал. Однако Петя не двигался с места, все разглядывая и разглядывая этот возмутительный, наверняка очень болезненный синяк. Колени охватывала тисками ноющая слабость. Слишком было неожиданно и странно. Годами в спорте Петя наблюдал множество самых разных травм на самых разных людях — более того, он закончил медицинский колледж, — и никогда чувство сострадания не проявляло себя так… физически. Хотелось подойти и спросить, почему и с чего Илья так упал, ради благодарности в светлых глазах сморщить сочувственно лицо, предложить какую-то помощь — ради того, чтобы унять хаос в своей уже голове. Сделать все это, однако, было нетрудно и абсолютно возможно. Нельзя было потом положить на горящую кожу прохладную ладонь, а именно туда стремилась подлая мысль. Впрочем, кожа, наверное, нисколько не горела, синяк был не новый, конечно, не сегодняшний, вероятно, и не вчерашний, да и ладонь была не прохладной, а противно теплой и липкой, как сама идея о том, чтобы куда-то там ее положить. Вообще, все ощущалось до крайности абсурдно. Целая жизнь оборачивалась нелепой, если уж она привела его сюда.  Может, он просто видел лазейку: пожалеть Илью хоть за синяк, раз он столь безупречен во всем остальном, и почувствовать себя этим на секунду во главе ситуации. Чушь, придумаешь тоже, во главе. Илья, никак не доставая нормально до полки, потянулся теперь обеими руками, и штаны из плотной серой ткани — уличные, которые он еще не переменил на тренировочные, — сползли ниже, открывая мягкие ямки на его широкой пояснице. Слабость тут же перекинулась из колен в живот. Петя уронил взгляд на розовые пятки, темные тени в подъемах вставших на цыпочки стоп. Какого черта он босиком на грязном полу? Теперь уж точно надо было выйти.  Силой Петя попытался вытащить неловкость поверх оцепенения, но ничего сделать больше не успел. Илья, держа наконец в руке свой телефон, за которым, очевидно, и лазил на полку, обернулся и тут же расплылся в самой безмятежной улыбке. Телефон бросил небрежно за спину, на ворох собственной одежды, оставленной на лавке, наушники вытащил из ушей и кинул туда же. Выставил ладонь вперед с привычным уже, взмывающим вверх: — Привет, Петя.  И зачем каждый раз пожимать руки, кто эту традицию вообще придумал? Петя, тем не менее, подошел, стараясь не скользнуть взглядом больше никуда, кроме глаз Ильи, моргнувших с ленивой манерностью, которая не впервые уже у него мелькала, хотя совершенно не вязалась с простодушным выражением его лица. Однако стоять так долго глаза в глаза тоже было нехорошо, и в конце концов, сжимая руку Ильи — как раз и прохладную, и сухую, — в своей, Петя не придумал ничего лучше, чем задрать голову и посмотреть в потолок с безмолвной мольбой непонятно о чем. — Что там? — Илья, естественно, тоже взглянул вверх.  Потолок в раздевалке был высокий, белый, выкрашенный, наверное, совсем недавно, и на нем не нашлось, к сожалению, ни единой неровности, ни одной трещинки или паутинки, на которую Петя мог бы сослаться. — Там ничего, — вынужден был признать он.  — А, — озадаченно произнес Илья. Петя со вздохом выпрямил голову и левой рукой схватился за собственный затылок. — Шея просто побаливает что-то, — выдумал он.  — Да?  Илья сделал движение плечом, будто собираясь тоже взяться за Петину шею, но, конечно, не взялся — и не собирался, безусловно, — а лишь перевел взгляд ему куда-то в область кадыка. Моргнул еще медленнее, словно засыпая. Сероватые, карандашные ресницы почти коснулись белой щеки. — Ага, немного, — подтвердил Петя, едва складывая слова пересохшими губами. — Что-то случилось с тобой? — А? В смысле? — Нет, я хотел сказать, почему болит. — Не знаю. Ничего, это пройдет. Может, в неудобной позе спал. Но что-то определенно случилось, тут Илья, хоть и имея в виду другое, попал в самую точку. И несуществующая боль в шее, разумеется, не могла не отступить, а вот это «что-то» словно вонзилось в душу клином из тех, которые делят жизнь на «до» и «после». И можно бы вынуть, все еще, пожалуй, можно, только след останется, и чем это будет лучше?  — Кстати, как ты спал? — спросил Илья, вновь вскидывая взгляд.  — Как я спал? — тупо повторил Петя. Зрачки Ильи вдруг показались ему большими и очень черными. — Ты сказал… написал, что ты плохо спал вчера.  Ночь Петя провел тяжело, но беспробудно. Не мог уснуть, конечно, долго, однако после уже не выныривал и снов, на свое счастье, никаких не видел. Вставал утром с головой, будто полной песка, но вроде бы растряс его почти весь, собираясь на арену. И что же, сказать было об этом?  — Нет, я нормально, — произнес он. — Терпимо. — Может, это еще джетлаг. — Да какой джетлаг. Я прилетел уж неделю назад. — Если ты далеко летаешь, это может быть много дней.  — Да, конечно, — сдаваясь, Петя слегка прикрыл глаза. — Может быть и много. Может, и джетлаг. — Ага, — удовлетворенно кивнул Илья, а потом аккуратно высвободил свои пальцы из его ладони.  Петя и думать забыл, что до сих пор держит его руку. Очень естественным почему-то казалось ее держать. Эта тренировка превращалась в катастрофу, даже не начавшись. Полный душного жара и в лице, и в горле, и в легких, Петя бросил, отступая и поправляя на плече сумку:  — Извини, Илюх. Илья покачал головой — неясно было, то ли не понял, то ли отмахивался от извинений. Рот приоткрыл, но так ничего и не произнес. Теперь, с расстояния, Петин взгляд сам собой прокатился по его вытянутой вдруг напряженно шее, по голой груди, задел бледные пятна сосков и багровый остров гематомы, вцепился на секунду в дрогнувший дыханием живот и упал наконец вниз. Ноги Ильи коротко переступили, качнулись чуть вперед, потом чуть назад. Петя едва не сделал ему замечание про грязный, наверняка и холодный пол, но вовремя себя одернул. Он просто не мог больше говорить с Ильей, хоть пять минут ему требовалось, чтобы отдышаться. Молча развернувшись, он зашагал решительно в дальнюю часть раздевалки. На его удачу, помещение было большое, состоящее из трех разделенных полустенками секций, и оставаться рядом им вовсе не было нужды. Пусть лучше Илья винит его в отсутствии хороших манер, чем ловит опять на себе его блуждающий взгляд.  Чтобы взгляд не блуждал, Петя переодевался лицом в стену. Хоть Илью ему при всем желании было теперь не увидеть, страх не отпускал. Он чувствовал бы себя посвободнее, если бы в раздевалке оказались еще какие-нибудь, посторонние люди, но по утрам на арене в это время года было еще пустыннее, чем после обеда. Дешевый бежевый кожзам на спинке лавки прямо по центру кто-то порезал, целый лоскут торчал, словно дерзко выставленный язык. Уже готовый, Петя все пытался приладить его обратно, заправить оборванный край в рану, неизвестно чего дожидаясь. Однако дождался в конце концов: Илья крикнул ему, что уходит в зал. За стенку не выглянул. А может, и выглянул — Петя ведь так и не оборачивался, отозвался только согласным мычанием. Скрипнув, тихо прихлопнула дверь. Лишь после этого Петя неспешно натянул олимпийку и взял за лезвия коньки. Развернулся, но не сделал и шагу. Упал в изнеможении на лавку, коньки уронил на пол и схватил голову руками.  Арена была огромной, кроме Рафаэля Владимировича на ней в пик зимних сезонов занималось множество других тренеров, прежде всего хоккейных, и раздевалок поэтому тоже было предостаточно. Никто не запрещал Пете пользоваться какой-нибудь другой, даже если это было бы не очень удобно и попросту странно. Наверное, так и следовало поступить. Только Илья, вне всякого сомнения, спросит, в чем причина — а не спросит, значит, непременно обидится. Впрочем, не лучше ли обидеть его этим сейчас, чем другой какой-нибудь глупостью потом? Петя вроде и не считал себя способным на глупости, а вместе с тем и не понимал уже, чего от себя ожидать. Он не был никогда импульсивен и даже спорные решения принимал с полным осознанием своей ответственности за риск. Теперь же он раз за разом упускал из виду, как импульс пытается захватить волю и толкнуть его от ответственности как можно дальше. Хотя он осознавал, что его личную проблему другая раздевалка не решит, пусть и убережет от чего бы то ни было Илью, и что, даже если бы он мог сейчас просто взять и уйти, вернуться на съемную квартиру, собрать вещи, поменять билет и улететь в Питер ближайшим рейсом, проблема останется с ним, скорее всего, навсегда.  Просидев на лавке еще десять минут, Петя не пошел уже в зал, где Илья и не обещал его ждать, а решил размяться прямо возле катка. Ничего особенного в этом не было, иногда он делал так и на домашнем льду, если чувствовал, что тело уже достаточно прогрелось. Он придумал, что объяснит это Рафаэлю Владимировичу тем, будто и без того опаздывал, а Илье, если тот докопается, скажет, что в зал не пришел из-за какой-нибудь рядовой заминки: допустим, свело судорогой ногу и пришлось ждать, пока она отойдет. Такое случалось и сомнений, пожалуй, вызвать не могло. Однако никто ни о чем Петю не спросил. Илья появился, когда он обегал каток во второй раз, быстро переговорил с Рафаэлем Владимировичем и принялся надевать коньки, не глядя по сторонам вовсе. Петя сделал базовый минимум разминочных упражнений на противоположной от него стороне и там же немного попробовал на полу прыжки. Возвращаясь обратно к калитке, подчеркнуто смотрел на трибуны, на потолок, на собственные ноги, делающие шаг за шагом по резиновому покрытию. Рафаэль Владимирович за длинным тренерским столом что-то печатал в телефоне и едва кивнул ему, когда он сел переобуваться.  Лезвия скрипели, то приближаясь, то отдаляясь, и, не поднимая головы, Петя дождался, пока звук будет раздаваться максимально далеко. Только тогда он встал и преодолел торопливо несколько метров до льда. Вышел, гордо взметнув подбородок и едва скользнув взглядом по фигуре Ильи, как он и рассчитывал, в другой половине катка. Словно не обратив на него тоже внимания, Илья развернулся спиной, как-то картинно откидывая голову набок, и поехал назад в перетяжке.  Собственные лезвия выли, лед казался сегодня жестче, чем всю прошедшую неделю, хотя вряд ли это могло быть действительно так. Петя взрезал его широкими и мощными шагами, взяв со старта слишком большую скорость, которую теперь терять уже не хотел. Возникло желание сразу и прыгнуть — но хотя бы пару еще кругов, найти ноги, найти центр. Рафаэль Владимирович будет все равно недоволен, однако пускай. Илья плавными линиями и глубокими ребрами все выписывал свои перетяжки, длинные, через весь каток, и тягучие, как будто он вырывал ботинки из смолы. Красивые, по правде говоря, хотя и не воздушные, а сильные, убедительные. Соня сказала, учится даже у танцоров, может, и придумала это, впрочем. Петя украдкой смотрел, конечно, не мог он, в самом деле, не смотреть, и был поэтому практически уверен, что, когда Илья бросил вдруг очередную перетяжку у пересечения их траекторий и развернулся крюком ему навстречу, это произошло не случайно, а с непонятным, может быть, и спонтанным, но умыслом. Они, впрочем, не врезались, так как ехал Илья небыстро, а Петя уловил заранее его внезапное движение. Стопорнув боком, он успел схватить Илью за плечи. Сжал их с усилием, продиктованным мгновенной досадой, и не отпустил, вывернул даже чуть наружу, когда Илья попытался развести руками. Бугорки ключиц проступили под натянувшейся тканью кофты: глухой сегодня, между прочим, с высоким воротом и безо всякой вышивки. Без галки выреза тоже. Зачем, бога ради, сейчас-то нужно было вспомнить. — Прости, это я виноват, — сказал Илья с неясным как будто вопросом во взгляде. — Но только не говори «не извиняйся» опять. — Не буду, — ворчливо отозвался Петя. — Не смотришь, куда едешь же. — Я просто привык один быть здесь.  Прозвучали слова Ильи так тоскливо, что Петя ощутил вдруг в полной мере, насколько по-дурацки себя ведет. Он думал и думал, изматывая и душу, и тело, о том, как то ли хочется, то ли не хочется с Ильей на один лед, однако Илья заглянуть ему в голову, конечно, не мог, а видел от него лишь несколько весьма сухих сообщений, еще и отправленных вчера с таким опозданием, а сегодня — сомнительные, может, и грозные даже взгляды и то, что, должно быть, казалось ему пренебрежением. Спрятался от него в раздевалке, не пошел с ним вместе в зал, напоказ теперь отворачивался. На его месте сам бы уже плюнул: не хочешь, как хочешь, рабочая группа нужна для того, чтобы работать, а не дружить. Он осознал тотчас, что Илья не обижен на его поведение, а больше просто расстроен им, что он этого поведения не понимает и плюнуть по какой-то причине не может. Стало совестно и гадко от того, что замкнулся так безоговорочно на себе.  Выпустив наконец Илью, которого держал, конечно, опять неприлично долго, Петя ткнул его еще шутливо кулаком в попытке сгладить неловкость. Улыбнулся пошире, надеясь, что выходит естественно. — Ну, теперь со мной привыкай, — сказал он. — Я уступать тебе всегда не собираюсь. — Да, я знаю, — Илья повел плечами так, будто ему было зябко, и сосредоточил взгляд в районе Петиного рта. Нет, похоже, естественно не получилось, куда уж. — Путь не собираюсь, — зачем-то уточнил Петя. — Уступать. На льду. И это. Ты извини, что я в зал не пришел. Если ты ждал меня вдруг. Я как-то не подумал. Просто… затупил в раздевалке и решил потом, что поздно уже, у льда разомнусь. — Ага, — отозвался Илья. — Нет, я именно не ждал. Не именно ждал? Нет, вообще не это слово. Но улыбка все-таки тронула его губы, осторожная, как луч первого весеннего солнца. Это пришедшее само в голову сравнение не понравилось Пете совсем, но он стерпел мысль, и во всяком случае, это была не муть и не грязь. Илья был, безусловно, очень мил, казалось допустимым сравнивать его с подобными вещами. И Петиных чудачеств он ни в коей мере не заслуживал.   — Я не ждал тебя специально, — наконец решил Илья. — Мы не договорились.  — Давай тогда договоримся? — предложил Петя. — Я тебе свои упражнения покажу тоже. В понедельник уже теперь. Не знаю, интересно тебе, правда, или нет. Илье было, по его собственным словам, интересно, однако и Рафаэлю Владимировичу, отложившему к этому времени телефон, стало уже интересно, почему они не раскатываются, а болтают, стоя посреди льда, о какой-то ерунде. В ответ Илья возразил, что болтают они не о ерунде, а совершенно серьезно делятся опытом. Рафаэль Владимирович на это закатил глаза и сказал ему: — Ну да, опытом. А ты вон, кстати, Петьке лутц-риттовый каскад лучше сделай. Четыре-четыре. — Я сделаю, — пообещал Илья и собрал тут же у груди руки, выставив локти в стороны. — Петя, хочешь? Я сделаю, конечно, — перебрал, перецепляя, пальцы и с силой прижал ладонь к ладони. Вправо-влево-назад размял шею. От него вдруг дернуло несдержанной энергией, ощущением надвигающейся бури, которая сразу заволокла едва пробившееся робкое умиротворение. И Петя не мог бы сказать в этот момент, какое из двух за секунду сменившихся состояний импонирует ему больше. Вспышка азарта в Илье отозвалась в нем самом острым, болезненным даже трепетом. — Не сейчас только, — быстро добавил Рафаэль Владимирович, который, наверное, улавливал в Илье такие накаты гораздо чутче, чем Петя. — В конце тренировки. И то если все прыжки нормально пойдут. И если время останется. Сперва давай шаги еще поделаем.  Обратив к Пете подкрашенное слабым румянцем лицо, Илья Рафаэля Владимировича как будто и не услышал. Шаги он, правда, делал потом старательно и даже, вероятно, с удовольствием, хотя тягучая меланхолия из его движений исчезла, уступив место бойкости и стремлению, ощущению нетерпеливой настойчивости. По Илье не всегда, пожалуй, было видно на льду, какие эмоции он на самом деле испытывает, но вблизи Петя чувствовал, что скрытность дается ему плохо и что она приберегается разве только для соревнований и тренировок под взглядами камер.  Петя побаивался, что смотрит на Илью слишком уж часто и чересчур пристально, но, с другой стороны, он и находился здесь в том числе и для того, чтобы смотреть. На занятии ничего не могло быть странного в любопытстве к прогрессу одногруппников. Тем более Илья тоже на него оборачивался и улыбался всякий раз с бодрой уверенностью, которая трогала в Петином сердце какую-то звонкую, зовущую к действию струну. Он хотел, конечно, посмотреть на лутц-риттовый каскад, вживую он его пока не видел, однако звучала струна словно и еще дальше, эхом будущих дней, а то и вовсе грядущего года. Даже понимание того, что его собственный сезон и сезон Ильи будут совершенно разными и никак не пересекутся, сейчас не подавило воодушевления и радостного предчувствия. Рафаэль Владимирович, то ли испугавшись, в самом деле, энтузиазма Ильи, то ли из каких-то своих мотивов, правда, сильно задержал их еще и на вращениях, на которые много времени обычно не тратили, и заставил долго отрабатывать разные позиции с разных заходов. Такое задание Илье уже не понравилось, он хотел наконец прыгать, о чем заявлял теперь громко и без стеснения. Рафаэль Владимирович на него ворчал, однако понятно было, что это более или менее стандартная их рутина. Они переговаривались на смеси русского и английского, из-за Ильи, конечно, который забывался, чем-нибудь увлекшись, а потом обращал вновь внимание на Петю и выжимал лицом очередную умильно жалобную гримасу. Очень живым он казался, взволнованный своим хорошим, спортивным задором, и очень заразительной была каждая его проворная улыбка. О естественности своих ответных Петя больше не задумывался. Впервые за последние несколько дней ему представлялось все очень приятным и легким, и совсем не хотелось ничего спрятать, изменить или просто вырвать из сердца.  Вращения Ильи без жесткого обрамления программ, где они выглядели иногда воткнутыми впопыхах, лишь бы все от него отвязались, были вообще-то вполне приличны, хотя выходил он из них сегодня слишком уж отчетливо, бойко вскидывая каждый раз голову, точно совсем ее не вело, может быть, и рисуясь немного, хотя от него такая удаль казалась непринужденной и органичной. Петя и сам с некоторой опаской порисовался перед ним заклоном, который давненько, по правде говоря, не тренировал и который поддался со скрипом и предупреждающим жаром в мышцах спины. Однако Илья вознаградил его коротким всплеском хлопков и взглядом, который будто шевельнул в горящей спине не только мышцы, но и позвонки. — Очень здорово, Петя, — протянул он. — Это очень хорошо. Ты знаешь, я не могу делать заклон теперь. — Чего ты не можешь? — бросил Рафаэль Владимирович. — Можешь ты все.  — Нет, нет, я не могу, — заспорил Илья. — Не так, как Петя, не с захватом ноги. Моя спина не очень гнется больше. Рафаэль Владимирович посмотрел на него пристально, с пресным, туманным выражением лица, но быстро махнул рукой: — Ну, тебе и не надо с захватом. Ты-то как со спиной? — обратился он к Пете. Петя пожал плечами. Поясницу невнятно жгло, однако никаких серьезных проблем он не чувствовал, кроме будто дрожащих до сих пор позвонков. Впрочем, это было результатом проблемы совсем иного рода, и ее он, вообще-то, хотел бы оставить по крайней мере за пределами льда. Едва сложившаяся из состязательного азарта оборона лопалась сейчас под взглядом Ильи, рассеянным и вместе с тем каким-то образом полным внимания. Может, он просто не видел толком? Может, эти линзы его ему не подходили? Петя отвернулся и руками полез в волосы. Хорошо, что отрастил их, всегда удавалось теперь скрыть беспокойство, перевязывая потуже хвост и не теребя вместо этого ворот или манжеты, не заплетая пальцы в нервные узлы. У Ильи такой возможности не было: на периферии Петиного зрения он опять вдавил одно в другое основания ладоней. Его ноги непрестанно двигались, и лезвия тихо вздыхали. — Я нормально, — ответил Петя Рафаэлю Владимировичу. — Да, окей все. В порядке. — Знаешь высказывание вот это? — усмехнулся Рафаэль Владимирович. — Ты сказал мне один раз, и я поверил. Ты сказал второй… — Нет, ну правда, — перебил Петя. — Все хорошо у меня со спиной. — А с чем нехорошо? — Со всем хорошо. Просто… — Надо прыгать, — вмешался Илья.  — Да, — согласился Петя. — Попрыгать хочется, конечно. Рафаэль Владимирович посмотрел на них обоих недоверчиво. Илья заломил шею назад и, зажмурившись, высунул кончик языка, словно собравшийся капризничать ребенок. Это выглядело забавно, просто смешно уже, и слава богу. Очень он был сегодня изменчив, оставалось цепляться за эти моменты ребячливости, чтобы сохранять трезвость рассудка. Петя перекинулся с Рафаэлем Владимировичем понимающим взглядом, и после этого Рафаэль Владимирович наконец разрешил им прыгать.  В смутном ожидании чуда Петя напрыгал лутц, потом начал делать ритт, хотя было бы логичней идти дальше по зубцовым. Не мог он остановить воображение, которое все рисовало ему, как Илья покажет свой лутц-риттовый каскад, а он вживую сразу вычленит все детали техники, которые не понятны были на видео и которые Илья не сумел описать ему сам в Милане, повторит их тут же на льду и, отстроив все минут за десять, наконец действительно прыгнет. Но таких чудес ждать было бессмысленно. Чуть менее фантастический вариант заключался в том, что, глянув, как делает Илья, детали он и в самом деле вычленит, а потом за оставшиеся две недели поднимет высоту на ритте. В Питере уже напрыгает на удочке и будет иметь результат к концу лета. Самый вероятный сценарий, впрочем, сводился к тому, что ничего он толком не поднимет, а дома Вероника Анатольевна, как и обещал Рафаэль Владимирович, надает ему по шапке и отправит собирать более реалистичные каскады, которые можно будет вставлять в программы. Потому что сделать просто так и сделать в программе по сложности сравнивать было даже неприлично.  Может быть, эта мысль Петю и расстроила, но квад-ритт, буквально вчера еще твердый, сегодня совсем перестал у него идти. С Ильей они работали теперь порознь, каждый по своей схеме, и казалось уже большой удачей, что Илья занят собственными прыжками и Петиных проблем как будто не замечает. Тренировал он почему-то тулуп и тоже испытывал трудности, несколько раз подряд упал с него. Не исключено, что поэтому, впрочем, и тренировал. Такое вот, уж действительно, поколение: борясь за старшие квады, можно не заметить, как потеряется самый младший. Петя плюнул на ритт и махнул тулуп вслед за Ильей. Илья, однако, на тулуп плюнул лишь после того, как Рафаэль Владимирович, подтянув его на ноги после очередного падения, несколько минут простоял с ним у борта, что-то негромко, но экспрессивно ему выговаривая, держа его за локоть и стуча периодически пальцем по виску то его голову, то свою собственную. Флип Петя собирал, наблюдая на каждом заходе, как вздымается и опадает под тонкой тканью кофты грудная клетка Ильи и как мощно ребра толкают прижатую к телу его руку. Вспомнил, естественно, безобразный его синяк. Туда же он сейчас падал? Нет, пожалуй, больше на бедро, и в целом поудобнее. Слабость, тем не менее, вернулась обкусывать втихомолку колени и мешать Пете даже с двойными прыжками. Пришлось тормознуть, сложиться, постоять, разминая бедра пальцами. Глупое что-то происходило, и несколько дней назад Петя сказал бы, что и невероятное.  Илья подъехал, выбив изо льда крошку, и на секунду приложил ладонь к Петиной спине. В перчатке, не горячую и не холодную, никакую. Выпрямляясь, Петя сам, наверное, смахнул ее движением плеча.  — Все хорошо с тобой? — с неожиданной робостью спросил его Илья. — Все супер, — отозвался Петя, хотя ничего было, разумеется, не супер. — Тупой прыжок ритт, а? — Никто не любит ритт. — Сейчас ты мне скажешь, что ты его любишь.  — Нет, — скривился Илья. — Он неудобный. И красивый только в каскаде.  — Это правда, — согласился Петя и посмотрел на цепочку, выбившуюся из-под его кофты. Золото бликовало, движимое дыханием. — Сейчас, да, — сказал Илья. — Я обещал для тебя каскад, я помню.  — Да не надо уж сегодня. Ты вон как дышишь еще. — А?  Илья опустил взгляд на собственную грудь, Петя же свой мгновенно уронил еще ниже и посмотрел Илье в ноги. Ботинки качнулись несколько раз вперед и назад. В четверг Петя не рассмотрел, но как будто новые, а впрочем, может, с весенних шоу. Еще бы он так прыгал в новых ботинках. — Нет, подожди, — произнес Илья. — Это можно сделать быстро. — Можно сделать быстро четверной лутц-риттовый каскад, — повторил Петя, рассеянно усмехаясь. — Да ты издеваешься. — Я? — непонимающе переспросил Илья. — Нет, почему ты так считаешь? — Я шучу, — поспешил заверить его Петя. — То есть, это был сарказм. Или ирония. Или что, я не знаю. — Ты не знаешь? Но ты это сказал? — Сказал, ну… у меня слова с тобой путаются. — Почему? — Почему, да блин, — Петя потянул руки опять к волосам, но остановил их неожиданно твердым усилием, которое наполнило его сердце смелостью. Взгляд он поднял наконец и вцепился им Илье прямо в глаза. — Илья, ты очень талантливый. Тебе сто раз говорили, наверное, но я уж тоже давай в сто первый. Какие ты вещи с полпинка просто делаешь. Ты в четверг пришел, я думал, ну, чего-то ведь не умеет он. А хоть и не умеешь, то, что ты все-таки можешь, это уму непостижимо. Ты очень… талантливый. Нет, это я сказал уже. Словом, ты очень меня вдохновляешь. И мне… Запал начал иссякать, и все слова, которые в уме у Пети складывались в нечто красноречивое, емкое и ни в коем случае не двусмысленное, превратились в одно большое пятно кляксы. Да и что наружу вышло, тоже легло пятном, просто помельче. Илья изобразил какую-то совершенно новую, не знакомую еще Пете гримасу, собрал переносицу складкой и глаза зажмурил трепетно и ломко, будто перед ним простиралась огромная пустыня, в которой он не мог нащупать границ. Но это выражение исчезло, едва появившись, и уступило место более привычной полуулыбке, одновременно довольной и неуверенной. — Я просил тебя, не говори мне комплименты, — напомнил он. — Я не понял почему, — признался Петя. — Типа под руку? — Под руку. — В смысле, чтобы не сглазить.  — Я знаю, что такое «под руку», извини. Нет, не поэтому.  — Петя! — окликнул Рафаэль Владимирович. — Еще пять минут давай, и заканчивай. Сегодня у нас час был по плану? И так лишнего хватили.  — А, да, — отозвался Петя с сожалением, но в ту же секунду понял, что такое развитие событий скорее играет ему на руку. Илья схватил его коротко за плечо и повторил следом за Рафаэлем Владимировичем: — Пять минут. Окей, — а потом резко развернулся, случайно даже толкнув его назад.  Каскад он и правда собрал буквально за несколько минут, причем сделал это с мастерской четкостью, не совершая лишних движений и как будто никуда не торопясь, но при этом стремительно. Без ошибок не обошелся, однако выезжал каждый раз технично и сразу отправлялся на новый заход. Ни с какими лучами солнца сравнивать его больше не хотелось, в голове вставали только образы элегантных и в каждой мелочи продуманных гоночных болидов и реактивных самолетов. А впрочем, не существовало ведь как раз ничего быстрее скорости света. Петя сделал еще пару прыжков, но работал уже вполсилы, наблюдая теперь, главным образом, за Ильей. Рафаэль Владимирович крикнул: — Илюха, не налегай! У нас полчаса на программы осталось с тобой.  Однако Илья, разумеется, не послушался. Каскад он прыгнул наконец перед Петей, с выезда продолжил дугу, но, развернувшись, сбросив уже выдержку, чуть не вломился мимо него в борт, и за плечо его опять схватился: крепко, и потянул так, будто руку хотел вырвать из сустава. Ничего полезного для себя Петя, конечно же, не увидел. Да и не так нужно было делать: нужно было снять на видео с нескольких ракурсов, попросить Илью рассказать хоть свои ощущения, если он не мог объяснить технику, записать его слова, смотреть потом на медленной перемотке — так что-нибудь еще могло получиться. А вместо всего этого Пете хотелось только обнять сейчас же Илью — и за его каскад, и вообще за то, что он такой существует. Заразиться от него, может быть, талантом, поймав собственным ртом его жаркое, раскачанное в хлам дыхание.  На этой мысли все легкое и приятное, что было на душе, вновь утонуло в море тревоги.  — Ну, достаточно, — сказал Рафаэль Владимирович, который все это время оставался возле калитки и подъехал к ним только теперь. — Время не резиновое, в другой раз еще посмотрим. Ты, Петька, можешь быть свободен. Илья, Ше-Линн хотела сегодня подключаться? — Сегодня нет. Она будет в среду, как мы говорили. Илья отвлекся, отвернул голову, и Петя аккуратно высвободил руку из его будто обросших сталью пальцев. Тут же Илья переключился обратно на него и потребовал: — Не уходи. — Да что ты пристал к нему? — удивился Рафаэль Владимирович. — Нет, ну хочешь, оставайся, конечно, Петь. Но только сам работаешь. Или можешь на трибуне посидеть.  — Спасибо, я уж на растяжку пойду, — торопливо ответил Петя, пока Илья не попросил его посидеть на трибуне. — Ноги гудят, если честно, и я вспотел весь. Это было совсем не честно, ноги пока не гудели, а напротив, ощущались — когда не подводило колени, — мощными и готовыми еще долго прыгать, однако ситуацией казалось глупым не воспользоваться. Петя постарался принять усталый вид. Получаса должно было ему хватить и на халтурную растяжку, и на короткий душ — слава богу, в одиночестве. Немного он боялся, что Илья станет его уговаривать, потому что отказать второй раз, пожалуй, не смог бы, однако тот, видимо, поверил его сомнительной актерской игре.  — Но тогда подожди меня потом, — лишь произнес он. — Пожалуйста. Петя не стал уточнять зачем, только кивнул, не понимая до конца, рад он или не рад уже этой кроткой просьбе.