За пределами Неба

      Меня разбудил гудок.       Громкий, низкий, раскатистый — так гудит грузовая фура. Я дёрнулась, ударилась локтем о дверь и несколько секунд не могла понять, где нахожусь. Сон всё ещё не отпускал меня. Мне чудилось то самое тепло — безопасно родное — и сладковатый аромат, окутывающий меня в объятиях матери. Но чем больше я приходила в себя, тем холоднее мне становилось. Тепло исчезало, а знакомый запах сменился другим: потёртой кожей и холодным утренним воздухом с запахом влажной зелени и дорожной пыли.       Послышался скрип. Повернув голову, я увидела Ямамото, расслабленно ведущего машину. Он поёрзал в кресле и устроился поудобнее, одной рукой держа руль, а другую спокойно уместив на колене.       Машина. Квартира…       «Нет. Не думай».       Я оборвала себя, не дав воспоминаниям хлынуть дальше. Вместо этого перевела взгляд на пейзаж за окном — мы давно ехали по автомагистрали. Снаружи всё ещё было темно, но у горизонта небо начало светлеть оранжевой полоской.       — Доброе утро.       Лёгкий, спокойный голос послышался с водительского сиденья. Он прошёлся по оголённым нервам электрическим разрядом.       «Какое к чёрту доброе утро?».       Я поджала губы и тут же медленно выдохнула, заставляя мышцы расслабиться. В конце концов, он сидел за рулём всю ночь, не смыкая глаз, так что я не имела права срывать на нём своё раздражение. Вместо этого я слегка кивнула и принялась разглядывать его.       На первый взгляд это был всё тот же Ямамото, что и восемь лет назад, разве что заметно подросший. Коротко стриженные чёрные волосы, знакомый разрез глаз, улыбка — не столь беззаботная, как раньше, но всё ещё сохранившая своё тепло. Но чем дольше я всматривалась, тем сильнее понимала — все эти годы не прошли бесследно.       Поблёкший, почти незаметный шрам на подбородке — свидетельство старых, давно заживших ран. И выражение глаз Ямамото становилось отстранённым и изучающим ещё чаще, чем в средней школе. В то время я замечала у него такой взгляд только на поле во время матча. Вне игры же с ним всегда было легко дышать, он излучал беззаботность, от которой становилось спокойно. Сейчас воздух в салоне сгустился, потяжелел и давил на плечи.       Поймав себя на том, что пялюсь слишком откровенно, я отвела взгляд и уставилась на дорогу — туда, где капот нашей машины пожирал белую ленту разметки.       «Ну, хоть привычка таскать с собой бейсбольную биту у него осталась», — я чуть улыбнулась, заметив в зеркале заднего вида чехол для бейсбольной биты — он лежал на сиденье рядом с моей сумкой. Вчера я не обратила на это внимания: чехол всё это время был при Ямамото.       — Ты всё ещё занимаешься бейсболом?       Ямамото бросил на меня быстрый взгляд и, схватив руль второй рукой, прибавил газу. Потом сказал коротко:       — Бросил, — и, постукивая указательным пальцем левой руки по рулю, пояснил: — После первого класса старшей школы.       — А-а-а, — растерянно протянула я и, кивнув на чехол, промямлила: — Подумала, раз ты…       — Это не… — начал он и тут же оборвал себя. Оттянул ремень безопасности от торса и сдвинул подальше от шеи. — Я иногда играю. Для себя.       Я замолчала. Ну конечно, Ямамото больше не играет в профессиональный бейсбол. Он в мафии. Когда это преступники были великими спортсменами? По крайней мере, я о таких точно не слышала. Да и правда, думала ли я, что у него найдётся время вести двойную жизнь? Днём — спортсмен, ночью — мафиози. Сложно ему было бы скрывать такое от публики. За звёздами сейчас следят так пристально, что знают даже, чем они ужинают. Утаивать такое было бы невозможно.       Перед глазами тут же появилась вчерашняя сцена в моём коридоре. Тёмно-бордовая лужа на светлом ламинате и двое мужчин, что уже никогда не пошевелятся.       — Ямамото-кун.       Он чуть повернул голову, всё ещё не отвлекаясь от дороги.       — Ты… — я облизала пересохшие губы. — То, что было в моей квартире. Эти люди. Ты делал такое и раньше? Тсуна… он тоже такое делал?       Ямамото долго не говорил. За окном проносились деревья, чьи верхушки постепенно освещало утреннее солнце.       Я уже успела пожалеть о своём вопросе. Правда оказалась чересчур тяжела.       — Да. Иногда приходится совершать подобное, — он говорил медленно, будто стараясь подобрать менее ранящие меня слова. Но какой теперь в этом толк? — Тсуна это ненавидел. И всегда старался решить конфликты дипломатией, если это было возможно.       Он замолчал. Руки на руле сжались до побелевших костяшек.       Кожу покрыло мурашками, и утренняя прохлада стала вдруг значительно заметней.       «Я догадалась об этом ещё вчера», — горько усмехнулась я и, обхватив себя руками за плечи, почувствовала, как кольнуло сердце. — «Но всё равно надеялась услышать, что это не так».       Вместо слов Ямамото «Иногда приходилось» часть меня почти хотела услышать ложь. Но он говорил правду. И даже при том, что она меня ранит, я не могу не вздохнуть от облегчения. Не знаю, что бы со мной было, соври он мне сейчас — даже ради моей так называемой «защиты».       «Как же противно от самой себя».       Я взглянула в окно на проплывающее мимо небо, которое становилось всё светлее, и невольно вспомнила Тсуну.       Мой милый, неуклюжий брат, что спотыкался о собственные ноги и вечно норовил разбиться на лестнице в нашем доме, убил человека.       Какой бред.       Он не мог выбрать такой путь сам. Он был слишком добр, слишком нерешителен в вопросах причинения вреда другим даже словесно. Будто Ямамото рассказал не про моего брата, а про чужого человека. Да и сам Ямамото порой казался мне незнакомцем.       Я хотела рассмеяться. Честно. Даже приоткрыла рот, чтобы съязвить и перевести всё в шутку. И не смогла. Вместо этого я будто задохнулась. Из горла вырвался хриплый звук втягивающегося воздуха. Пальцы слегка онемели, я сжала их в кулак и упёрлась ими в колени.       Мы молчали. Возможно, минуту, а может, и все десять. Не знаю, я не следила за временем.       Ямамото крутанул руль влево, заворачивая на обочину дороги. Там мне бросилась в глаза табличка:       «Намимори».       Сердце защемило. Я смотрела на табличку, пока она не скрылась из виду, а мы поехали дальше. Ямамото свернул с главной трассы и повёл машину где-то по окраине. Я не знала, куда именно мы направляемся, но поинтересоваться об этом желания у меня не возникло.       Ямамото сбросил скорость и стал больше уделять внимания зеркалам заднего вида. Слегка нахмурив брови, он весь будто напрягся.       Его насторожённость передалась и мне. Пытаясь понять причину столь резкой перемены настроения в салоне, я принялась оглядываться. Других машин в округе не было; раньше нам попадались редкие автомобили, чаще грузовой транспорт, но сейчас — ни одной. Мы продолжали ехать по этой широкой дороге, и её просторы начинали понемногу давить на психику. Слишком много открытого пространства. По обочинам тянулся густой лес. Намимори всегда утопал в зелени, и в Токио мне порой не хватало этого ландшафта. Сейчас же лес скорее настораживал — плотный, густой, затемнённый, где лучи рассветного солнца ещё не проникали сквозь тяжёлые кроны. Вокруг было неуютно тихо.       Не выдержав, я спросила у Ямамото:       — Всё нормально?       Тот практически никак не отреагировал на мой вопрос, его больше волновало пространство за пределами нашего седана. Но вскоре он всё-таки посмотрел на меня и постарался ободряюще улыбнуться — в этот раз у него даже получилось, совсем как раньше.       — Конечно, — откинувшись на спинку водительского сиденья, он продолжил успокаивать: — Не волнуйся, Киёми-тян.       Нахмурив брови, окинула его взглядом. Ровно до того момента, пока он меня не напугал, я не волновалась. И хотя бояться так и не перестала — слишком уж подозрительная насторожённость — раздражение всё же смогло пересилить страх.       Через некоторое время Ямамото съехал с дороги и остановился у обочины. От удивления я даже не сразу сообразила, что сказать. Мы остановились на середине дороги, где кроме леса ничего не было.       — Приехали? — уточнила я, отстегнув ремень безопасности и полностью развернувшись к Ямамото.       — Да… — он кивнул мне и продолжил разглядывать лесную чащу. Я проследила за его взглядом, но за окном не было ничего — только тёмная полоса деревьев на фоне светлеющего неба.       Не успела я настоять на продолжении разговора, как моё внимание привлекло светлое пятно среди тёмного леса. Именно туда пристально смотрел Ямамото.       С удивлением я наблюдала, как к нам приближается человек с платиновыми волосами — они-то и были тем светлым пятном, замеченным мною раньше.       Я узнала его сразу. В отличие от Ямамото, блондинов со столь светлыми волосами я встречала очень редко — не самая типичная внешность для Японии.       Он сильно отличался от себя-подростка, что запомнился мне по средней школе. Высокий, хотя и немного ниже Ямамото, с широким разворотом плеч. Одет он был в чёрный строгий костюм, сливающийся с тенями, что отбрасывали деревья, — точно такой же, что носил и Ямамото, только рубашка теперь у него была бордово-красная.       Меня передёрнуло от всплывших ассоциаций. На кончике языка ощутился тот самый сладковато-солёный вкус.       Я зажмурилась и, замотав головой, прогнала непрошеные воспоминания. Когда же открыла глаза, Гокудера уже успел приблизиться к нашей машине. Ямамото тут же открыл водительскую дверь и выбрался наружу.       — Йо, Хаято, — поприветствовал он… друга? Или вернее будет — коллегу?       Тот лишь фыркнул на приветствие и, что удивительно, промолчал. Скользнул взглядом по мне и тут же спросил:       — Проблем не возникло?       Вопрос был адресован Ямамото. Тот хлопнул его по плечу:       — Всё в порядке. Пара непрошеных гостей, — он осёкся и мельком глянул на меня, — не представляли угрозы.       Гокудера кивнул. Сейчас, вблизи, я смогла понять, насколько же уставшим и измученным он выглядел. Бледный, с тёмными кругами под глазами и тяжёлым, угасшим взглядом, где от прежней изумрудной яркости не осталось и следа.       Он наклонился и, заглянув в открытую дверь, обратился ко мне:       — Сестра Десятого, нам придётся пройти через лес. — Он окинул меня взглядом, задержавшись на босых ногах. Затем открыл свой портфель, что держал в левой руке, и принялся в нём шариться. Вытащив на свет простенькие сланцы и протянув их мне, сказал: — Тебе стоит переодеться, если есть во что. Мы пока с бейсбольным идиотом отойдём поговорить.       Я рассматривала протянутую мне часть гардероба. Ямамото, поняв причину моей заминки, пояснил:       — Пока ты спала, я написал ему, чтобы он прихватил с собой какую-нибудь удобную обувь, — и хлопнул недовольного Гокудеру по плечу, рассмеявшись.       Удобную? Перспектива прогулки по лесному настилу в столь лёгкой и открытой обуви не придала мне большой радости.       — Другую обувь найти не получилось, — Гокудера неловко пожал плечами, — не было времени.       Повертев вручённый мне предмет гардероба, я поняла: в моём положении выбирать не приходится.       — Спасибо, — прижав обувь к груди, сказала я.       Гокудера как-то затравленно на меня взглянул и, втянув носом воздух, захлопнул дверь машины. Развернувшись, он схватил Ямамото за локоть и потащил за собой поближе к деревьям. Тот не сопротивлялся — только бросил на меня короткий взгляд через плечо: мол, всё нормально.       Не став наблюдать за ними, я потянулась к заднему сиденью за своей сумкой. Нечаянно задела чехол с битой Ямамото. Он соскользнул с сиденья и упал на пол. Я чертыхнулась, бросила сумку на водительское кресло и перегнулась назад, чтобы поднять чехол.       Пальцы сомкнулись на плотной ткани ближе к середине, и я машинально приподняла его.       Что-то было не так.       Он лежал в руке неправильно. Слишком длинный и отчего-то не круглый, а плоский. Тяжесть в нём была не такой, как у биты, — та всегда казалась толстой, увесистой деревяшкой, которую держишь за тонкий конец. А здесь, под тканью, угадывался узкий, чуть изогнутый контур.       Я оглянулась. Гокудера с Ямамото всё ещё стояли поодаль и обсуждали какие-то свои дела, не глядя в мою сторону. Просто не хотели мешать переодеваться? Или вдобавок обсуждали что-то важное?       Я снова повернулась к чехлу и, схватив пальцами шнурок, слегка потянула. Ткань разошлась, открывая рукоять, обмотанную тёмной кожей.       Катана.       Я такие только в фильмах видела да в трансляциях спортивных матчей. Только вряд ли эта — для спорта.       Тупо уставившись на рукоять, я не шевелилась. В голове была звенящая тишина.       Именно этим Ямамото вчера…       Дрожащей рукой я дотронулась до рукояти. Холодная.       Грудь сдавило. Наверное, я должна была закричать. Или отбросить чехол. Или хотя бы заплакать — сделать хоть что-то кроме того, чтобы замереть и молча давиться подкатившей к горлу тошнотой.       Но сил уже не было.       Я просто растерянно сжимала эту чёртову катану и не знала, что делать дальше. Проклятая рукоять стала расплываться перед глазами, нос заложило, и мне пришлось втягивать воздух ртом.       Звук открывающейся двери ударил по нервам. Я отбросила чехол с катаной и вжалась спиной в дверь — подальше от той, что открылась с противоположной стороны.       В проёме показался Ямамото. Он скользнул взглядом по брошенному чехлу, по моему лицу. Улыбка его слегка поблёкла, и выражение глаз стало грустно-виноватым. Похоже, ему было некомфортно от того, что он напугал меня.       — М-м… прости, Киёми-тян, если заставил волноваться, — он кивнул на чехол и, понизив тон, продолжил: — Я могу его забрать?       Выдав нервный смешок и шмыгнув носом, я отвела взгляд и промычала что-то утвердительное. Ямамото потянулся и, схватив свою катану привычным движением, затянул шнурок и повесил чехол на плечо.       — Переодевайся, здесь нельзя долго оставаться. Дальше вы с Хаято отправитесь вдвоём, а мне нужно будет сбить след с нашего хвоста. Если он вообще есть.       — Ты уходишь?       — Да.       Я молчала, не зная, что сказать, лишь подтянула к себе свою сумку, вцепившись в неё мёртвой хваткой, как в единственный островок нормальности.       Он поправил съехавший ремешок от чехла, улыбнулся мне всё так же мягко и снова отошёл к Гокудере.       Я провожала его удаляющуюся фигуру и пыталась не развалиться на части. Судя по всему, он заметил, как я рассматривала его катану.       Слишком много всего. Слишком страшно.       Как бы я ни старалась привыкнуть к новой для себя действительности, принять её и свыкнуться с ней, всё было тщетно. Ничего не выходило. Абсолютно. Происходящее казалось мне спектаклем, заранее отрепетированной постановкой, где я — его единственный зритель. Мозг отказывался воспринимать случившееся как-то по-другому. Ну как в нашем современном обществе — в Японии, с её конституцией, уголовным кодексом, камерами и патрульными машинами на каждом углу — могло происходить нечто подобное? Как кто-то — не персонаж криминальной хроники, не заголовок в вечерних новостях, не актёр на сцене, а вполне реальный человек, которого я знала ещё с детства, и стоящий сейчас в двух шагах от меня — мог вот так буднично, почти обыденно убить двоих людей в коридоре чужой квартиры?       Всегда, когда я слышала новости об ограблении, убийстве или же о других преступлениях, всё это казалось мне таким далёким. Подходящим для новостных сводок да для какого-нибудь остросюжетного криминального боевика. А не для моего скучного мира с учебниками, нечастыми вылазками с друзьями в бар и ещё более редкими походами в бассейн.       Прикусив нижнюю губу, я попыталась выкинуть все мысли прочь. Не сейчас.       «В данный момент тебе нужно быстро переодеться», — обратилась я к себе.       Ямамото и Гокудера тактично не торопят меня и дают мне личное пространство, но я должна быть рациональной и не тратить время, размазывая сопли. Всё это потом, когда останусь одна, когда буду в безопасности. Если буду.       Проигнорировав озноб, пробежавший по коже, я открыла сумку и достала первую попавшуюся толстовку и джинсы. Тут же принялась торопливо переодеваться. Пальцы не слушались, пуговица на джинсах не поддавалась, и мне пришлось приподняться на сиденье, отчего я треснулась макушкой о потолок и опрокинула стаканчик — поднимать его не стала, не было времени.       Одевшись, я перевела дух. Хоть и понимала, что вокруг никого нет, а Ямамото и Гокудера точно не будут подсматривать, но всё же переодеваться на открытом пространстве и в незнакомом месте было неловко и как-то некомфортно. К тому же Ямамото напугал меня своим замечанием о возможном хвосте, что преследует нас.       — Всё! — выбравшись из автомобиля, я окликнула мужчин.       Те обернулись ко мне и, удостоверившись, что я закончила своё маленькое стриптиз-шоу, приблизились к машине. Нервно поправив лямку от сумки на плече, я невольно бросила взгляд на чехол. Всё такой же. Крепко зашнурованный.       — Ладно, мне пора, — Ямамото слегка хлопнул меня по плечу. — Был рад тебя увидеть, Киёми-тян.       Он кивнул Гокудере, на что получил гневный взгляд и бурчание:       — Придурок, встретитесь ещё, — уже привычно для них проворчал тот.       Их общение между собой навевало на меня меланхоличную ностальгию. Даже при том, что сейчас они кажутся мне более близкими друг другу людьми, нежели раньше.       Ещё раз помахав мне на прощание, Ямамото залез в машину и, включив двигатель, рванул дальше по дороге, стремительно удаляясь от нас. Я смотрела ему вслед и испытывала двоякое чувство. С одной стороны, не могу не сказать, что Ямамото меня пугал, но с другой — он был надёжным и уже каким-то привычным. Забавно, а ведь в прошлом он казался мне самым нормальным из друзей брата. Сейчас же я признаюсь себе в том, что боюсь его. Если бы я не чувствовала, что он не причинит мне вреда, я бы даже на шаг не приблизилась. Не после того, что было.       — Сестра десятого, — привлёк моё внимание Гокудера, — нам туда.       Он мотнул головой в сторону леса, откуда совсем недавно вышел. Я отрывисто кивнула и пошла вслед за ним.       В голове промелькнула мысль: зачем же нам идти через лес, но тут же пропала. Спрашивать было страшнее, чем просто идти.       Из-за всей этой ситуации я реагировала на каждый шум, что слышала в лесу, поминутно вздрагивая, сбиваясь с шага и постоянно оглядываясь. Никогда бы не подумала, что здесь может быть так шумно. Тапочки, в которых я была, как я и догадывалась, были не самой удобной обувью для лесной тропы: кое-где даже тропинки не было. Хуже может быть только босиком или на каблуках.       — Сестра десятого, — Гокудера остановился и подождал, пока я доберусь до него, — шёл он явно увереннее и быстрее меня.       — Не волнуйтесь, я защищу вас.       Он пытался меня успокоить, но мне хотелось поддеть его, спросив: «Как брата?». Во мне всё ещё клокотала злость. Я не понимала, на кого именно злюсь: на Мельфиоре, Гокудеру, или на брата, а может, и вовсе на себя. Я не приезжала. Практически ни разу не вернулась домой с тех пор, как переехала. Всегда находила отговорки, ссылаясь на сильную занятость: подготовка к экзаменам, дополнительные занятия, поступление в вуз и так далее. Ни мама, ни Тсуна не обижались и не настаивали.       — Что-нибудь стало известно о маме?       Вместо ответа я задала вопрос. Внутри всё замерло, стянулось в один сплошной комок. Как я продолжала жить, если в груди месиво из органов, понятия не имею.       — Новостей нет, — Гокудера отвёл взгляд. Кулаки его были сжаты, и я удивилась, как он ещё не оторвал ручку своего портфеля, с такой силой он вцепился в неё. — Мы ищем. Поиски не прекращались ни на секунду.       Он продолжил двигаться дальше, придерживая ветку стоящего рядом дерева, чтобы она не хлестнула меня по лицу.       — Могло… может… — на одеревенелых ногах я сделала пару шагов вперёд, — мама, как и Тсуна?..       Голос сорвался, договорить не получилось. В голове раздался звон. Он всё нарастал и нарастал, заглушая собой окружающие меня звуки.       Почувствовав крепкую хватку на своих плечах, я взглянула на Гокудеру. Тот смотрел на меня со столь серьёзным и твёрдым взглядом, что начавшаяся было паника перестала захватывать мой разум.       — Нет, — убеждённо сказал он и ещё крепче сжал мои плечи. — Если бы с матушкой произошло подобное или вообще хоть что-то, мы бы точно об этом узнали.       Его уверенность передалась и мне. Я чувствовала, что он прав. Подняв взгляд к кромке деревьев, поджала губы. С мамой должно быть всё в порядке. Иначе и быть не может. Я не могу потерять ещё и её. Скоро мы найдём её, обязательно. А пока я должна быть сильной.       «Для кого?» — прошептал предательский голос в голове.       Тсуны… больше нет, мама пропала. Ради кого мне пытаться быть сильной?       Тепло чужих ладоней исчезло с моих плеч.       — Сестра Десятого.       Голос Гокудеры был хриплым и сухим, доносившись до меня будто сквозь толщу воды. Он чуть отодвинулся, но больше ничего не говорил. Только смотрел. Я повела плечами. Выглядел Гокудера, как побитая собака. В нём без особого труда угадывались и боль, и вина. И каждый раз при виде меня эти чувства в нём становились настолько заметными, насколько это вообще было возможно.       Я кивнула, давая понять, что могу идти дальше, и двинулась следом. Пройдя ещё немного, я стала замечать за ним странности. Его шаги стали менее устойчивыми, и скорость будто замедлилась. Мышцы на спине Гокудеры напряглись. Мне показалось, что он не хочет идти дальше.       «Стоит ли спросить, что случилось?».       Не заметив, как Гокудера остановился, я врезалась в него. Шумно выдохнув и сморщив нос, отступила.       — Мы пришли, — голос у него был сиплым и каким-то пришибленным.       Посмотрев вперёд, я заметила, что дальше деревья поредели и стало светлее.       — Куда? — спросила я и завертела головой. Может, я пропустила какое-нибудь здание?       Гокудера чуть кивнул головой на виднеющуюся поляну. Обойдя его и направляясь к поляне, я заметила, что Гокудера всё ещё не двигается. Оглянулась. Он стоял, слегка опустив голову, мешки под глазами стали заметнее, возможно, из-за отбрасываемой деревьями тени. Лицо побелело ещё больше, а в глазах появился влажный блеск.       «Там?..».       Я быстрым шагом отправилась к поляне и вскоре услышала за спиной несмелые шаги Гокудеры.       Выбежав на поляну, я резко остановилась. Воздух вышибло из грудной клетки, будто я резко влетела в невидимую стену.       Посередине поляны, на влажной траве, лежало что-то продолговатое и тёмное. Это не должно находиться здесь.       «Неправильно!».       Я не верила. Отказывалась верить.       Звуки исчезли совсем. Их будто отрезало. Ни шелеста листьев на ветру, ни шагов подошедшего Гокудеры. Ничего.       Всё ещё не веря в увиденное, я сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Ноги стали ватными, глаза пекло. Я учащённо заморгала и заставила себя идти.       Остановилась в двух шагах. Дальше не могу…       За спиной послышался стон. Он ворвался в мой мозг, разорвав пространство, как лопнувший воздушный шарик.       Я не обернулась. Не могла оторвать глаз.       — Я… — сдавленным голосом прошептал Гокудера, — оставлю вас. Наедине.       И он покинул поляну.       Ноги перестали меня держать. Я рухнула на колени. Он был чёрный. С золотым гербом на крышке. Вокруг пахло лаком и мокрой землёй.       Дрожащей рукой я потянулась к нему и в сантиметре от крышки гроба отдёрнула руку обратно. Сжала кулак. Щёки холоднуло.       «Давай…» — велела я себе.       И слегка сдвинула крышку в сторону. Холодное дерево обожгло пальцы. Я чуть снова не отдёрнула руку.       Он там был.       Я отшатнулась. Мне в нос ударил сладкий цветочный запах. Дно гроба было усыпано белыми хризантемами. Кожа была белой, мраморной, испещрённой сине-фиолетовыми прожилками вен. От него исходил такой холод, что, казалось, он просачивался в самую глубь меня, забирая даже то незначительное тепло, что всё ещё теплилось во мне.       Перед глазами мелькнули чёрные точки. Не помню, как, но я схватилась за крышку негнущимися пальцами и задвинула её обратно, навалившись всем весом на неё сверху.       Не отпускала. Даже когда мышцы заныли, а пальцы побелели. Если удержу, то это не станет правдой, не вырвется наружу в реальность. Так быть не должно. Постепенно тело стало подводить меня. Дрожь усилилась, и я стала сползать вниз. Силы покидали меня вместе с дыханием — прерывистым, хриплым. С каждым вздохом. Понемногу. На крышку закапали капли. Я даже не заметила того, что плачу. Наверное, с того самого момента, как вышла на поляну. Наклонив голову, уперлась лбом в холодное дерево. Обмякнув, я полностью оперлась на гроб, прижимаясь к нему уже не просто лбом, а щекой и грудью.       Безмолвие поляны разорвал мой громкий, хрипловатый вопль. Будто меня разрывали изнутри.       — Прости. Прости меня… — захлёбываясь слезами и глотая части слов, просила я его. — Я должна была… приехать. Не отступать… А просто… быть рядом.       Слова сбивались, тонули в рыданиях. А потом голос просто кончился. Наружу вырывались только всхлипы. Горло горело огнём…       Я смотрела на гроб и не видела его. Только размытая чернота стояла перед глазами. Мысли сыпались подобно песку сквозь пальцы. В голове билось только одно, отдаваясь гулким эхом в пустоте:       «Тсуна… прости… Тсуна… пожалуйста».       На мгновение… всего на секунду — перед глазами вспыхнуло его лицо, мальчишеское, недовольное, но всё же с привязанностью во взгляде. Будто он опять слушал моё ворчание: «Делай домашку». Образ поплыл, лицо изменилось. Стало старше. Холодным. Неподвижным.       Я зажмурилась, пытаясь прогнать это видение. Но ни гроб, ни тело никуда не исчезали. Подо мной холодела лакированная древесина.       Ещё некоторое время мои рыдания разрывали безмолвие поляны. Но вскоре стали затихать.       В ушах шумело. Непонятно что, просто белый шум. Не двигаясь, я рассматривала свои полусжатые руки, лежавшие на крышке гроба, и не узнавала их. Всё казалось чужим. Руки, тело, мысли. Гроб и брат, лежащий в нём, — тоже чужие. Я стала наблюдателем — не участником.       — Тш-ш-ш… ш-ш-ш…       Послышалось лёгкое шуршание. Сначала не обратив на него внимания, я как и прежде была неподвижна. Но потом вяло, будто сквозь вязкую гущу, проникла мысль: «это из гроба». Меня будто коротнуло. Я отшатнулась, спина ударилась о землю, но боли я не почувствовала. Не делая попыток подняться, затаив дыхание, наблюдала за гробом.       Шум изнутри нарастал. Послышался глухой удар, возня. И затем скрип отодвигающейся крышки. Она с тихим стуком съехала в сторону.       Оттуда, щурясь от света, поднимался Тсуна.       Живой. Четырнадцатилетний.       Он огляделся широко раскрытыми глазами. Заметил меня, взгляд блеснул узнаванием.       — Киё-тян?.. — вопросительно позвал он меня. Вскоре его растерянность сменилась беспокойством. Не отрывая от меня взгляд, он подался вперёд и, ударившись коленкой об стенку гроба, потерял равновесие и бухнулся лицом вниз, рядом с моими ногами.       — Ит-ти-те, — простонал он, потирая ушибленный нос. — Больно-то как…       И затих. Глаза его наполнились сначала непониманием, а затем и ужасом. Он заметил, где находится. Увидел крышку и цветы.       — Почему… — уставившись мне в глаза, он кривовато улыбнулся, — почему я в гробу?