За пределами Неба

      Сколько я так пролежала, вжимая в себя подушку, не могу сказать. Я смотрела на прикроватную тумбочку и не могла отвести от неё взгляда. На углу был скол. Когда-то давно, собирая после покупки, слишком сильно ударила её молотком. Сейчас кажется, это было вечность назад.       Подтянув к груди колени, я слегка сжала пальцы ног. Они были ледяными, как будто я окунула их в холодную воду со льдом. Голова, казалось, сейчас взорвётся — настолько сильной была пульсация внутри.       Телефон валялся где-то рядом. Мне не хотелось искать его, как, собственно, и двигаться. Но надо было. Встать и позвонить Ямамото. Но нужно ли? Не всё ли равно? Делать ничего не хотелось. Думать не хотелось. Хотелось только исчезнуть. Либо пусть весь мир исчезнет.       Я лежала, не шевелясь. Всматривалась в чёртов угол, будто он мог объяснить мне, как быть дальше.       В квартире царила тишина, в которой слышны были только отдалённые голоса соседей и моё собственное дыхание.       Когда веки начали тяжелеть, и подкралась сонливость, я поняла: нужно подняться. Пересилив себя, встала, но, сделав пару шагов, заметила опрокинутый стул. Замерев, я смотрела на него в странном оцепенении. Затем мотнула головой, прогоняя ступор. Подняла стул и, вернув на место рядом с письменным столом, взглянула в зеркало. Лицо опухшее, губы обветренные, глаза красные. Волосы напоминали собой гнездо — пока ревела, всё время хваталась руками за голову. Сейчас же, глядя на собственное отражение, хотелось сжаться в комок.       Не помню, чтобы когда-либо выглядела так.       Я постояла ещё минуту, пытаясь собрать разбегающиеся мысли и решить, что делать дальше. Ничего не выходило. Ладно, сначала надо умыться. Может, тогда получится соображать.       Пройдя в ванную, я ополоснула лицо холодной водой и даже нашла в себе силы затянуть волосы в хвост. Затем вернулась в комнату, окинув её заторможенным взглядом. Но соображать лучше не стала.       «Что дальше?».       Зацепившись взглядом за шкаф, поняла — нужно собрать вещи. Уехать, скорее всего, придётся надолго. Даже не знаю, вернусь ли я сюда когда-нибудь?       Порывшись в шкафу, достала свою старую спортивную сумку — с ней ходила в бассейн, когда занималась плаванием в старшей школе. Кинула сумку на кровать и стала заталкивать в неё первые попавшиеся вещи, особо их не рассматривая.       Пока тело было занято однотипными действиями, в мыслях крутилось одно и то же — то, о чём я уже думала сотню раз за последние часы. Брат. Мама. Намимори. Я цеплялась за прошлое и старательно гнала прочь возможное настоящее.       Закончив сборы, я поняла, что руки у меня немного трясутся. Не обращая на это внимания, потянула за язычок молнии, стараясь закрыть сумку, но вышло плохо — её постоянно заедало и заклинивало.       Отойдя на пару шагов от кровати, я оглядела квартиру, пока взгляд не зацепился за телефон. Точно, Ямамото. Ища сообщение от Гокудеры, я расхаживала по комнате взад-вперёд, наворачивая круги возле кровати. Нашла. Уже собралась связаться с Ямамото, как вдруг на лестничной клетке послышался какой-то грохот.       Не обращая внимания на привычный шум за дверью — в этом доме всегда было слышно: кто вышел из лифта, кто хлопнул дверью, кто споткнулся о порог — я скопировала номер и вернулась во вкладку вызовов.       В дверь постучали.       Стук был громким и размеренным. Оторвавшись от телефона, я слегка удивилась. Неужели Ямамото уже приехал? Думала, ему потребуется больше времени на дорогу.       «А вдруг это не он?» — кольнуло где-то под рёбрами. Но ноги уже несли меня к двери.       «Может, соседи?».       Погружённая в свои мысли, я подошла к выходу из квартиры и уже потянулась рукой к дверной ручке, как вдруг замерла, едва коснувшись холодного железа кончиками пальцев.       «Не открывай».       Мысль вспыхнула мгновенно — и так же мгновенно погасла. Я даже не успела её осознать.       Стук повторился. Уже громче, настойчивее.       — Открой! — голос был мужской, низкий, нетерпеливый и, что важнее всего, абсолютно мне незнакомый.       «Он знает, что я здесь».       Не раздумывая, я развернулась на пятках и бросилась в ванную, стараясь двигаться быстро, но при этом тихо. Плотно прикрыв дверь и задвинув щеколду, я навалилась на неё всем телом.       После недавнего оцепенения я будто только сейчас вспомнила, что всё ещё жива. Дыхание участилось, тепло разлилось по всему телу. Глаза начало жечь будто изнутри. Такое случалось со мной часто — обычно в моменты выброса адреналина. Странная реакция, но привычная.       Я ещё не успела отдышаться, как с той стороны входной двери раздался удар. Ещё один. На третий что-то хрустнуло. Петли взвизгнули, и по всей квартире прокатился грохот. Дверь выбили.       На секунду всё стихло. Только сердце колотилось так громко, что, казалось, они услышат его сквозь стены. Я зажала рот ладонью и вжалась спиной в дверь ванной, будто это могло сделать меня невидимой.       «Дура. Надо было вылезать в окно».       Мысль проскочила запоздало. Моя квартира находилась на втором этаже — если бы постаралась, то смогла бы выбраться на улицу. Но вместо этого я заперла себя в ванной комнате. Действительно дура.       — Где она? — раздался первый голос. Мужской, низкий, тот самый, что крикнул «Открой». Он был ближе — кажется, шагнул в прихожую и остановился.       Я навострила уши, пытаясь понять, сколько человек зашло в мою квартиру. Догадаться, что это люди, настроенные по отношению ко мне агрессивно, было несложно. Стараясь следить за ситуацией снаружи, я осматривала ванную в поисках чего-то, что при необходимости можно использовать в качестве оружия.       Но ничего не находила.       — Да тут она, — произнёс второй голос, более спокойный и деловитый. — Явно собиралась куда-то.       Наверное, он заметил оставленную на кровати сумку. Что ж, времени у меня мало. Квартира небольшая — студия, где в одной комнате и кухня, и спальня, и рабочая зона. Так что сейчас они решат проверить ванную. Прятаться-то больше негде.       Схватив фен и прижав его к груди, я встала сбоку от двери и приготовилась. Их, похоже, двое — это плохо, но могло быть и хуже. Когда они откроют дверь, ударю либо кину в них фен и брошусь прочь из квартиры — ещё повезло, что ванная рядом со входной дверью в коридоре.       Шаги приблизились к ванной, я сглотнула.       — Эй, сюда, — позвал деловитый другого, — свет включён.       Меня нашли.       Я перехватила фен покрепче, чувствуя, как немеют пальцы. Тряхнув головой, не позволила себе думать о постороннем.       «Соберись». Сейчас они выломают дверь. Щеколда их точно не остановит.       — Йо, — в этот момент послышался третий мужской голос, спокойный и с какой-то мрачной весёлостью в тембре. — Вас явно не приглашали.       На секунду воцарилась тишина, а потом взорвалась какофонией звуков.       Короткий вскрик — того самого, с деловитым голосом. Кажется, он не успел договорить начатое «Вонгол…». Глухой удар. В дверь влетело что-то тяжёлое, и я инстинктивно отпрыгнула подальше. Затем раздался ещё один удар, сильнее прошлого. По двери пробежала лёгкая дрожь. После на пол свалилось что-то громоздкое — звук напомнил падение мешка с рисом.       Второй, тот, что интересовался «где она?», взревел:       — Ублюдок!       Его шаги загрохотали — он явно понёсся вперёд, но тут же замешкался. Я услышала свист рассекаемого воздуха, потом влажный хруст и булькающий всхлип.       Затем раздался звон разбитого стекла. И глухой удар. Было подозрение, что это разбилось моё зеркало.       Дальше — тишина. И снова шаги. Кто-то замер перед дверью. Лёгкий стук, и тихий голос за дверью спросил:       — Киёми-тян?       Голос был узнаваемым, но лишь слегка. В голове плавала мысль — кто это? — но я не могла схватить её и удержать. Вместо этого сделала шаг назад, подальше от двери, и упёрлась спиной в душевую кабину.       Ещё один негромкий стук, и тот же голос произнёс:       — Всё в порядке? Это я. Открой, пожалуйста, — потом, помолчав и, видимо, вспомнив о чём-то, продолжил: — Ямамото Такеши. Помнишь меня?       Руки разжались. Фен полетел на пол и издал громкий треск. Я сползла вниз по душевой дверце и села прямо на пол, рядом с разбитым феном.       Дверь грохотнула. Щеколда отлетела в сторону — как я и думала, она была ненадёжной преградой.       В дверном проёме показалась высокая мужская фигура в чёрном костюме и тёмно-голубой рубашке с галстуком. Но я рассматривала его недолго — взгляд приковала к себе красная лужа на полу в моём коридоре и пара неподвижных мужских ног, видневшихся в проёме. В неестественных позах.       Я задохнулась. Горло сдавило невидимым обручем, и меня затошнило. Вжавшись в стеклянную дверцу душевой, я попыталась отползти, но отступать было некуда.       — Чёрт, — проследил за моим взглядом Ямамото и, прикрыв за собой дверь, осторожно, не спеша, подошёл ко мне и опустился на корточки.       Оторвав взгляд от уже закрытой двери, я уставилась ему в глаза. Лицо было таким же, каким я его запомнила. Та же тёплая, открытая улыбка. Только в глазах — пустота. На минуту в них вспыхнуло узнавание, он даже немного отпрянул, но потом прикрыл глаза, вздохнул и, видимо, вернув себе спокойствие, произнёс:       — Вы с Тсуной всё так же похожи, — и снова улыбнулся той самой улыбкой. Вот только глаза его по-прежнему были пусты. Они как будто разучились улыбаться вместе с ним.       «Брат».       Всхлипнув, я заревела. Это слишком. Слишком много.       Ямамото растерянно замер рядом со мной. Потом нерешительно положил мне руку на плечо, слегка похлопывая.       — Ну-ну... эй... всё наладится. Наверное, — он осёкся, поняв, как глупо выглядело подобное утешение.       Оно звучало так фальшиво, что стало даже смешно. Абсурдно. Продолжая реветь, я фыркнула и закашлялась, захлебнувшись этим странным смехом-плачем. Ямамото перенёс руку мне за спину и легонько похлопал.       — Кто это... был? — не переставая всхлипывать, спросила я.       — А, это шестёрки Мельфиоре.       Он ответил так, как будто я должна была понять всё сразу, без объяснений. И что-то я действительно поняла. Это те люди, которые убили брата, и из-за которых Гокудера просил меня оставаться дома.       Видя, что я немного успокоилась, Ямамото встал.       — Нам уже пора ехать, — он протянул мне руку, предлагая подняться. Я нерешительно приняла её. Не было у меня уверенности, что я вообще смогу сейчас куда-то идти. — Ты хочешь взять с собой что-нибудь?       — Сум... Сумка на кровати, — пролепетала я.       — Я возьму, — приоткрыв дверь, он замер, оглянулся на меня и успокаивающе улыбнулся: — Подожди здесь минутку, хорошо?       Кивнув, я осталась стоять на месте. Не прошло много времени, как Ямамото вернулся. Позвав меня за собой, он посторонился, пропуская меня к выходу из квартиры. Я выскользнула из ванной. Взгляд сам собой попытался найти тела тех мужчин, что вломились в мою квартиру. Кровь растекалась багряной лужей не только по полу, её брызги окропили собой стены тесного коридора, оставшись на мебели и осколках действительно разбитого зеркала. Воздух был тяжёлым, сладковато-солёным, оставляя металлический привкус на корне языка. Желудок сжался, подталкивая своё содержимое вверх по пищеводу. Те двое лежали практически друг на друге. Тот, что ближе к ванной, сполз по стене — это его ноги я видела ранее. Второй рухнул сверху, лицом вниз, прямо на его торс.       Светлый ламинат с древесным рисунком сейчас напоминал тёмное озеро, которое постепенно разрасталось по узкому пространству.       Из горла вырвался сдавленный хрип, ноги начали подкашиваться. Но тут Ямамото загородил собой обзор, и от его движения я отпрянула назад и поскользнулась на влажном полу. Он успел схватить меня за руку и помог восстановить равновесие. Мне нестерпимо захотелось оттолкнуть его как можно дальше и выбежать из квартиры прочь. Но та часть меня, что отвечала за рациональность, воспротивилась. Он здесь, чтобы защитить меня.       Надеюсь.       Всё это время Ямамото молчал, но вскоре, поняв, что я не могу шевелиться, он мягко развернул меня и подтолкнул в спину. На негнущихся ногах я направилась к выходу, всё ещё продолжая бороться со рвотными позывами.       Входная дверь болталась на одной петле. Верхняя часть вылетела и валялась у стены, по коридору разлетелись щепки. Я осторожно протиснулась в дверной проём, стараясь не задеть острые края дерева. Ямамото вышел следом и тут же указал в сторону лестницы, едва касаясь моего плеча и ускоряя шаг.       Лифт остался в стороне — Ямамото даже не взглянул на него. Путь по лестнице вниз занял, кажется, меньше минуты. Мы почти бежали. Он быстрым и ровным шагом, я — спотыкаясь и постоянно оглядываясь назад.       На улице я замерла, пытаясь отдышаться. И только сейчас заметила, как сильно стемнело и похолодало, — похоже, солнце давно зашло. Поёжившись, я запоздало осознала, что одета в одну домашнюю одежду: шорты и растянутую футболку. К тому же босая.       Обернувшись к Ямамото, хотела уточнить наше дальнейшее направление. Желательно в обувной магазин. Домой я точно не вернусь, а в сумке с вещами обуви нет.       — Нам туда, — указал он на припаркованный неподалёку тёмно-серый седан.       Машина была покрыта тонким слоем дорожной пыли. Видимо, он ехал долго и не останавливался. Подойдя к автомобилю, он открыл пассажирскую дверь, и я села внутрь.       В салоне было чисто. Кожаное кресло холодило голую кожу бёдер. Пахло кофе и чем-то ещё — не парфюмом, а просто чужим, незнакомым мне запахом. В подстаканнике стоял полупустой стаканчик из-под автоматного кофе.       Обойдя машину, Ямамото открыл водительскую дверь и, забравшись в салон, бросил мою сумку на заднее сиденье. После чего повернул ключ в замке зажигания и завёл двигатель, который заурчал ровно, почти успокаивающе. Я откинулась на спинку сиденья и прижалась виском к холодному стеклу. Босые ноги поджала под себя — кожаное кресло скрипнуло, но мне было всё равно. Мы ехали. И это то, что имело сейчас значение.       — Куда мы едем? — уточнила я, вспомнив, что так и не поинтересовалась об этом ни разу.       — В Намимори, — ответил он сразу же, лишь мельком глянув на меня.       — Они там? — сдавленно выдала я, не поясняя, кто такие «они». Я не могла сказать: «Гокудера и тело моего брата». К счастью, Ямамото понял.       — Они тоже направляются туда.       — Ясно, — сказала я и, помолчав, постаралась привести мысли в порядок. Выходило не очень.       — Те... люди в квартире — это они убили моего брата? — я отвернулась от Ямамото и уставилась в окно.       — Нет, у них бы силёнок не хватило, — послышался насмешливый голос со стороны водительского кресла.       Я резко повернулась и уставилась на него. Он кривил губы в усмешке. Потом, поджав их, посмотрел на дорогу — взгляд стал пронзительным, руки крепче сжали руль.       — Его убил их босс. Бьякуран.       — Почему он… Почему Тсуна? Он никому никогда не делал ничего плохого! — слегка повысив голос, я обхватила себя руками. — Любой другой, только не он. Я знаю!       — Потому что он был боссом Вонголы. Очень сильным.       Это был короткий, спокойный ответ, который породил ещё больше вопросов. Те люди в квартире тоже упоминали эту «Вонголу». Да и раньше, давно — будто бы из другой жизни — я слышала это слово то тут, то там. Когда его произносил Реборн. Иногда Гокудера. Или даже сам Ямамото. Я никогда не понимала, о чём речь, а Ямамото смеялся и говорил, что всё это лишь игра.       — Чем является «Вонгола»?       Я испытующе взглянула на него, почти ожидая старой реакции. Смеха, руки за голову и надоевшего «ну-ну, это просто игра… игра такая, понимаешь?». И удивилась, когда он заговорил — серьёзно, без смеха, не пытаясь увиливать.       — Вонгола — это мафия, — его скулы напряглись, и это было единственное, что выдавало его напряжение.       — Что... мафия? — я оторопело уставилась на него.       Да, я подозревала — уже не могла не подозревать — что здесь замешана какая-то преступность. Но всё же мой неуклюжий братик и «мафия» не желали вставать в одну логическую цепочку в моей голове.       — Как?.. — язык еле ворочался во рту, будто тоже отказывался произносить столь абсурдные вещи. — Как Тсуна вообще связался с мафией? Когда?       Ямамото не ответил сразу. Он смотрел на дорогу — туда, где фары выхватывали из темноты белую разметку. Потом ровным голосом сказал:       — Ещё в школе. До приезда Реборна, Девятый… — он сделал короткую паузу, — предыдущий босс выбрал его своим преемником.       — Вы все об этом знали? Ты, Гокудера-кун и… — оторопело пролепетала я, чувствуя, как внутри расползается холод.       Это то, что всё время ускользало от меня. «Мафия» — кто вообще смог бы предположить нечто подобное? Я думала: плохая компания, может, кто-то буллит Тсу-куна в школе, хотя, учитывая характер Гокудеры, скорее стоило пожалеть неосторожного задиру.       Предположений я строила много, и все они были разными. Но ни одно не казалось столь масштабным. Серьёзно — тогда же они были просто детьми. Мы все были детьми.       «Стоп. Реборн?!».       — Погоди... — я потрясла головой. — Реборн? При чём тут он? Ты упомянул его случайно? Или он тоже связан с мафией? — облизнув губы, я вспоминала все те случаи, когда этот малыш упоминал что-то странное или наставлял на кого-нибудь свой игрушечный пистолет. Тряхнув головой, я попыталась загнать возникшее подозрение обратно в самый дальний угол своей головы. Это невозможно: — Он ведь просто ребёнок. Чудаковатый конечно, но ребёнок!       Ямамото хмыкнул — коротко и совсем не весело.       — Реборн не ребёнок, — Ямамото посмотрел на дорогу, но взгляд его ушёл куда-то дальше. — Сильнейший киллер в мире. И он… он репетитор Тсуны.       Помолчав, добавил шёпотом еле слышно, себе под нос:       — Был.       Я онемела. Ребёнок-киллер. Сильнейший в мире. Он шутит? Взглянув на Ямамото, поняла: нет, не шутит.  Я вспомнила того самого ребенка в шляпе и в чёрном костюме. Он всегда вызывал у меня чувство неправильности. Иногда даже пугал. Я никогда не понимала почему, одёргивала себя — ненормально бояться ребёнка. «Он просто старается вести себя как взрослый, все дети такие», уговаривала себя я, но всё-таки предпочитала держаться от Реборна подальше. Рядом с ним почему-то болела голова.       — Как? — я замолчала, стараясь подобрать правильные слова. — Как такое возможно?       — Ну, я и сам не знаю, — уже более натурально улыбнулся он, слегка посмеиваясь. Потом посмотрел в зеркало заднего вида и стал перестраиваться на соседнюю полосу. — Аркобалено вообще одна большая загадка. Никто не знает, как и для чего, даже они сами.       Я отвернулась к окну. За стеклом мелькали огни встречных машин.       — Почему мне не сказали? — голос прозвучал глухо, но я не отводила взгляда от дороги. — Тсуна, Гокудера, ты... вы все знали. И молчали. Я спрашивала, и не раз, а вы...       Повернувшись к нему, я продолжила тараторить:       — Кто ещё знал кроме меня? Сасогава? Киоко-сан? Или, скорее, её брат Рёхей-кун? Может, ещё кто? Та соседская девчонка Хару-чан? — сбившись, я подалась вперёд. — Кто ещё знал? Все, кроме меня?       Ямамото выждал паузу, давая мне возможность перевести дыхание. И тут же сказал — так же, как и до этого, спокойно, будто пропустил мимо ушей мои обвинения:       — Киоко и Хару... — он на секунду замолчал, подбирая слова, — они так же, как и ты, не знали. Может, догадывались. Не уверен.       Мельком посмотрев на меня, он снова перевёл взгляд на дорогу, добавляя уже более мягким тоном:       — Мы просто не хотели вас вмешивать. Тсуна хотел защитить — и тебя, и девочек.       — Защитить? — мне захотелось рассмеяться, громко, не сдерживаясь, как смеются психопаты в фильмах. — То, что было в квартире, это ваша защита? Или то, что он мёртв. Может, это?       Ямамото замолчал. Он вцепился в руль обеими руками, сжимая его так крепко, что побелели костяшки пальцев. Взгляд у него был такой, будто я только что его ударила.       — Вы должны были мне сказать, — тихо пробормотала я, чувствуя, как сотый раз за день на глаза набегают слёзы. — Он должен был мне рассказать.       Мне было противно от себя. Что изменят мои крики или слёзы? Но я ничего не могла с собой поделать. Только смотреть в окно и глотать тихие рыдания. Нервы не выдержали.       Ямамото тоже молчал, смотрел на дорогу. То ли он не знал, что мне ответить, то ли мои слова попали в больное место. Не знаю. Он выглядел потерянным — такое для него редкость. Было раньше, по крайней мере.       Взглянув на рыдающую меня, он тут же отвёл взгляд. Потом сглотнул и открыл было рот, чтобы что-то сказать. Но так и не произнёс ни слова.       В машине опустилась тяжёлая тишина, которую можно было почувствовать кожей, прерываемая только моими редкими всхлипами.       Сначала я не обратила внимания — слишком сосредоточилась на себе и своих мыслях, вспоминая прошлое и подмечая то, что раньше не могла объяснить. Но вскоре не смогла это игнорировать. По салону медленно расползалось тепло. Оно практически незаметно подползло ко мне и, окутав целиком, будто проникло внутрь. Мышцы расслабились, всхлипы замедлялись вместе с дыханием — оно выравнивалось.       Где-то на периферии сознания мелькнула мысль: «Что это? Ямамото…», но утонула в навалившейся сонливости. Глаза закрылись, веки отказывались открываться, сознание постепенно погружалось во тьму.       — Киёми-тян, — тихий голос Ямамото подействовал на меня не хуже стопки снотворного, — тебе нужно отдохнуть. Ты поспи, я разбужу, как мы приедем.       Это тепло напомнило мне иное, казалось, давно забытое. Оно было другим. Совсем другим. Даже в затуманенном сознании я поняла это. Родное. Близкое. Вот каким было то странное чувство в моей памяти. Сейчас оно несло мне только спокойствие.       Я провалилась в глубокий сон.

***

      Мне снилась залитая солнцем гостиная нашего старого дома. Мы с братиком играли, сидя на полу. Он возился с любимым роботом, я листала книжку с картинками, когда в комнату вошла мама.       — Тсу-кун, Киё-тян, — негромко позвала она нас, — сегодня к нам в гости приедет очень важный гость с папиной работы.       Я оторвалась от книжки. Мама стояла в дверях, нежно улыбаясь нам. Братик, всё ещё не выпуская робота из рук, прошлёпал к ней.       — Мам, что такое работа? — схватив подол её юбки, спросил он.       Отложив книгу, я тоже подошла к ним, внимательно вслушиваясь в мамин голос. Мне было так же интересно.       — Работа — это как у вас с Киё-тян занятия в садике, только для взрослых. Папа делает важные дела, встречается с разными людьми, а иногда ему нужно уезжать далеко-далеко, даже дальше, чем детский садик.       — Насколько дальше? — спросила я. Наш детский садик находился очень далеко. Мы каждый раз так долго до него добираемся, что из-за этого нам приходится рано вставать. А работа, выходит, ещё дальше?       Мама не ответила. Вместо этого она подхватила меня на руки и, взяв Тсу-куна за ладошку, повела в прихожую.       Там уже стоял папа. Он был огромным, занимая собой весь коридор.       — Ну что, мои малыши, готовы к поездке? — всплеснув руками, он подхватил Тсу-куна на руки и стал его подбрасывать вверх.       Я покрепче прижалась к маме. От неё пахло чем-то сладким и вкусным. Братик заплакал — он плакал так громко, что мне тоже захотелось зареветь.       «Папа плохой».       — Дорогой, перестань, — отругала мама папу. Тот прижал братика к груди и, весело улыбнувшись, сказал:       — Тсу-кун, ты ведь уже большой мальчик, — после этого он кивнул в нашу с мамой сторону, — вон смотри, Киё-тян совсем не плачет.       Я заплакала.       Мама тяжело вздохнула и стала слегка раскачивать меня на руках, приговаривая:       — Тише, тише...       Голос у неё был мягким и нежным. Прижавшись к ней ещё ближе и покрепче схватившись за рубашку, я посмотрела на брата.       — Ну-ну, Тсу-кун, ты чего? — одной рукой придерживая Тсу-куна за спину, папа ловко подхватил с пола робота и заставил его смешно помахать рукой. — Смотри, смотри, кого я нашёл! Это же твой парень, да? Такой крутой. Он, между прочим, сказал мне по секрету, что хочет поехать с нами, будет защищать вас с сестрёнкой. Но только если ты перестанешь плакать.       Братик шмыгнул носом и, схватив своего робота, прижал его к груди.       — Такси нас уже ждёт, — папа надел ботинки и открыл входную дверь. — Выдвигаемся, а то опоздаем.       Мама направилась вслед за ним, всё ещё держа меня на руках. Мы уселись в жёлтую машинку — как у братика, только очень большую — и поехали к важному гостю. Мне всегда нравилось ездить на машинах, так что я, прижавшись к окну, стала разглядывать улицы нашего городка.       — А куда мы едем? — услышала я вопрос брата и, оглядевшись, уставилась на папу.       — Мы должны встретить моего друга с работы, — папа поднял вверх указательный палец и важно сказал: — Он приедет на большущем самолёте.       — О, мы привезём самолётик домой? — восторженно спросила я.       — Ха-ха… Такой самолётик не поместится у нас дома, — мама с папой радостно засмеялись.       — Тогда мы можем оставить его во дворе и играть с ним там, — поддержал меня брат.       Отец засмеялся ещё громче. Мама погладила братика по голове:       — Такие самолётики останавливаются только в больших-пребольших аэропортах.       Пока мама рассказывала нам с братиком, что же такое аэропорт, мы как раз приехали туда.       В аэропорту было шумно и очень много людей. Все куда-то спешили, толкались и громко разговаривали. Я никогда раньше не видела столько незнакомых лиц сразу. Мы с Тсу-куном тут же спрятались за мамину юбку — он с одной стороны, я с другой. Мама стояла прямо и теребила рукав своей рубашки, улыбаясь своей обычной нежной улыбкой.       Я осторожно выглянула из-за юбки. Тсу-кун тоже высунул нос.       По длинному коридору к нам шёл старый-старый дедушка, одетый в синюю рубашку со странными деревьями. Такие иногда надевал папа. У него была трость с блестящей золотой штукой наверху, и он стучал ею по полу — тук-тук-тук.       Дедушка остановился прямо перед папой, и папа поклонился очень-очень низко. Мы никогда не видели, чтобы папа кому-то так кланялся, и я на всякий случай спряталась обратно за мамину юбку.       — Тимотео-сама, позвольте представить вам мою семью, — выпрямившись, папа указал на нас и по очереди назвал наши имена.       Я снова выглянула. Дедушка в этот момент посмотрел прямо на меня. Лицо у него было всё в морщинках, но он вроде не выглядел страшным. Улыбнувшись мне чуть заметной улыбкой и кивнув, перевёл взгляд на Тсу-куна. Братик стоял, вцепившись в мамину юбку, и смотрел на старика во все глаза.       — Здравствуйте, — вдруг сказал дедушка. Голос у него был негромкий, но приятный. — Меня зовут Тимотео-сан. Я очень давно знаю вашего папу. Можно мне тоже называть вас так, как зовут вас дома?       Я переглянулась с Тсу-куном. Он всё ещё прятался за юбку, но уже не так сильно. Выйдя чуть вперёд — на полшага, не больше — я кивнула. Тсу-кун тоже кивнул, хотя его голова почти не показалась из-за маминой юбки. Без братика сразу стало некомфортно, так что я бросилась обратно за юбку и вцепилась в неё сильнее, чем раньше.       — Какие стеснительные детки, — дедушка ещё раз улыбнулся и, обратившись к родителям, сказал: — Тогда поедем к вам домой. Я очень устал с дороги и был бы рад выпить чаю. У вас найдётся?       — Конечно, Тимотео-сама, — ответила мама, чуть поклонившись. Она погладила меня по голове и взяла Тсу-куна за руку.       До дома мы добрались так же, как и приехали сюда, на большой жёлтой машине. Только теперь вместе с нами ехал ещё и дедушка. Он сидел рядом с дядей-водителем и обсуждал с папой что-то совсем непонятное.       По приезду домой — обратная поездка была слишком долгой, и я устала — взрослые собрались в гостиной, где ранее мы играли с братом, пить чай и обсуждать свои скучные разговоры.       — Идите поиграйте во дворе. Только не убегайте далеко, — мама разрешила нам пойти погулять.       Мы с братом, радостно переглянувшись, побежали во двор. Совсем недавно папа подарил нам с братиком красивый яркий мячик.       Взяв мяч, жёлтый с красной полоской, мы с Тсу-куном выбежали во дворик. Солнце светило прямо на нас, отчего было очень тепло. Я бросила мяч братику. Он поймал его двумя руками и прижал к животу. Наверное, боялся, что он упадёт, как в прошлый раз. Потом, нахмурившись, постарался кинуть его как можно точнее мне в руки. Мяч пролетел мимо и укатился в кусты.       — Ха! Я победила! — крикнула я Тсу-куну и побежала в кусты за мячиком. Мы сыграем ещё раз, и, возможно, в следующий раз братик даже выиграет. Конечно, я не собираюсь ему уступать и тоже постараюсь изо всех сил.       Увидев мяч, я радостно схватила его.       — Нашла! — громко крикнула я брату и уже собиралась вылезти из кустов, как вдруг услышала странный рокочущий звук.       Оглядевшись в поисках звука, я увидела выглядывающую из-под куста мордочку собаки. Сама она была маленькая, коричневая и с огромными ушами. Я таких видела только на картинках.       Собака залаяла и бросилась ко мне.       Громко закричав, я выронила мяч и бросилась прочь из кустов. Ноги сами понесли меня обратно к брату. Я влетела в Тсу-куна, и мы оба рухнули на траву. Кажется, я упала прямо на него. Тсу-кун заплакал то ли от неожиданности, то ли от страха, но тут же обхватил меня руками. Мы сидели на земле, вцепившись друг в друга, громко плача, и смотрели на носившуюся вокруг нас собаку.       Она то приближалась, то отпрыгивала назад, заливаясь лаем. Зубы, что выглядывали из её рта, казались такими большими и страшными, что казалось, собака вот-вот нас укусит. Вжавшись в брата, я отвернулась от неё.       Стало тепло.       Не как от солнца — по-другому. Тепло шло от Тсу-куна. Оно будто обнимало — такое же чувство, как когда мама опускает меня в тёплую ванну. Приятное. Я открыла глаза и увидела, что всё тело брата окутывает мягкое оранжевое свечение. Оно струилось вокруг нас — подобно пару, поднимающемуся из кружки горячего шоколада, только красивее. Как будто солнце решило пожить прямо у нас во дворе.       Собака замолчала, потом начала пятиться и поскуливать. Она поджала хвост, а потом и вовсе бросилась прочь — обратно в кусты.       Но мне уже было всё равно на неё. Я смотрела на брата. Он всё ещё плакал, слёзы текли по щекам, но глаза у него были совсем другие — они стали такого же яркого оттенка, как и воздух вокруг нас. Мне стало спокойно, как бывает только рядом с мамой. Как будто братик мог защитить нас обоих от всего на свете.       Я прижалась к нему крепче. Слёзы высохли на щеках.       — Тсу-кун, Киё-тян, — послышался дрожащий голос мамы. Оглянувшись на дом, я увидела, как мама и папа быстро бегут к нам с братиком. Наверное, они увидели что-то из гостиной. Стеклянные двери, выходившие на веранду, были открыты. Лица родителей выглядели встревоженными и испуганными. Следом за ними, опираясь на свою трость, по деревянному настилу неторопливо прошёл дедушка Тимотео. Он спустился во двор, держась на расстоянии, давая простор родителям. Взгляд у него был серьёзным — так смотрит воспитательница, когда кто-то приносит ей рисунок, и она пытается понять, что же там на самом деле: зайчик или всё-таки домик.       Добравшись до нас, папа схватил меня и передал на руки маме.       — Уведи её, — серьёзно сказал он ей и, присев на корточки перед Тсу-куном, стал тихонько его успокаивать.       Я заревела — мне не хотелось уходить от брата. Хотелось вернуться назад, окунуться в это приятное тёплое чувство ещё раз. Я выгнула спину, пытаясь выбраться из объятий матери.       Мама не отпустила меня, как бы я ни выгибалась. Она прижала меня к груди и быстро понесла в дом. Я ревела, колотила её по плечам, но мама только крепче обнимала меня и шептала:       — Тише, Киё-тян, тише. Всё хорошо.       Мы прошли через гостиную, где ещё недавно взрослые пили чай, и поднялись по лестнице. Мама внесла меня в нашу с Тсу-куном комнату, подошла к окну и задёрнула шторы, всё ещё шепча успокаивающие слова. Подойдя к кровати, она опустилась на неё, стала раскачивать меня и напевать мою любимую мелодию.       Вдыхая её знакомый и родной запах, я стала чуть успокаиваться. Всё ещё всхлипывала, но уже не вырывалась. Усталость навалилась разом, как будто кто-то положил на меня тяжёлое одеяло.       Потом дверь открылась.       Вошёл папа. На руках у него спал Тсу-кун. Глаза у братика были закрыты, дыхание ровное и тихое. Он больше не светился. Папа аккуратно положил его на кровать. Кивком указал маме на дверь и так же молча вышел. Он так и не улыбнулся своей обычной радостной улыбкой.       Мама посмотрела на меня и брата. Поцеловала меня в щёчку и, уложив рядом с Тсу-куном, укрыла одеялом.       — Киё-тян, присмотришь за братиком? Мама на минутку отойдёт, хорошо?       Я утвердительно моргнула и отвернулась к брату. Его лицо было спокойным, как будто он просто уснул после долгой игры. Я придвинулась ближе осторожно, чтобы не разбудить, хотя он даже не пошевелился.       Входная дверь тихонько захлопнулась. Я могла расслышать негромкий гул голосов мамы и папы из коридора. Но мне было совсем не интересно, о чём они там говорят. Потянув руку, я дотронулась до раскрытой ладошки брата.       Мне хотелось снова почувствовать то тепло — то самое, которое греет теплее солнца, горячего шоколада или тёплой ванны.       Но его не было.       Я прижалась к Тсу-куну щекой. Он был обычным — просто тёплым, как всегда. Никакого свечения, приносящего спокойствие и уют. Ничего этого не было.       «Наверное, братику холодно», — подумала я.       Я обхватила его руками так крепко, как только могла, и попыталась согреть. Дышала на его плечо, гладила по спине, прижималась всем телом. Я думала: если я буду греть его достаточно сильно, может, то тепло вернётся.       Всё ещё продолжая спать, Тсу-кун придвинулся ближе и, обхватив меня руками, как порой обнимал своего любимого робота, снова затих.       Я замерла. А потом обняла его ещё крепче. Вскоре меня начала одолевать сонливость, и я, не в силах ей сопротивляться, заснула рядом с братом, не выпуская его из рук.