Я ждал тебя.

Мирослав первым нарушил затянувшуюся паузу. — Что ж, полагаю, можно перейти к дарам. Голос государя вновь стал ровным, официальным. Слуги внесли тяжёлый окованный сундук, поставили ближе, прямо перед Арсением, и отступили, опустив головы. Несколько мгновений никто не двигался. Потом вперёд шагнул Андрей. Медленно. Будто заставляя себя сделать эти несколько шагов. Арсений наблюдал спокойно. Альфа остановился напротив. Вблизи неприязнь читалась ещё яснее. В жёсткой линии рта. В том, как напряжённо были расправлены широкие плечи. — Наш род принимает решение сына с уважением, — произнёс Андрей ровным, хорошо поставленным голосом. — И приходит с дарами, как велит обычай. Все слова были правильными. Безупречно правильными. Но тепла, ни искренней радости в них не было. Словно каждое слово произносилось через силу. Арсений слегка склонил голову, принимая положенную вежливость. Андрей сделал короткий жест слугам. Крышка сундука откинулась. Меха. Дорогие ткани. Резные шкатулки. Арсений задержал взгляд на содержимом всего на секунду. — Надеюсь, всё окажется… достойным, — продолжил Андрей. Едва заметная пауза перед последним словом прозвучала громче самой фразы. Будто смысл у неё был совсем иной. Арсений поднял глаза. Встретился с альфой взглядом. Понятно. Вот, значит, как. Его семья против. Недовольна. Семья считает всё происходящее недостойным. Рядом стоявший Антон резко повернул голову к отцу. Хотел что-то сказать. Но сдержался. Челюсть молодого альфы напряглась. На скулах заходили желваки. Но Андрей даже не посмотрел в его сторону. Продолжал стоять прямо, будто сына рядом не существовало вовсе. Арсений заметил движение краем глаза. И понял по-своему. Разумеется. Молчание. Ни слова поперёк отцу. Ни единого возражения. Значит, всё так и есть. Для них это вынужденный союз. Очередной политический расчёт. Антон опустил взгляд. А Арсений впервые за весь вечер почувствовал странное облегчение. Так было даже проще. По крайней мере, теперь не оставалось места для лишних иллюзий. День к этому времени уже не просто клонился к вечеру — он медленно стекал в сумерки, как расплавленный воск, теряя чёткость линий и звуков. Свет за окнами покоев Антона стал мягче, глуше, и тени в углах комнаты вытянулись, будто тоже прислушивались к его молчанию. Антон сидел неподвижно. Пальцы лежали на подлокотнике кресла, но не сжимали его — скорее, чувствовали, что нужно хоть за что-то держаться. Мысли не складывались в целые фразы. Они возвращались обрывками, как волны, которые снова и снова выбрасывает с пеной на берег. Арсений. Это имя всегда било точно в сердце. Взгляд омеги неизменно был слишком ровным, слишком собранным. В нём не было ни тепла, ни явного отторжения… Он пытался понять, что вообще чувствует к нему омега. Антон медленно выдохнул и закрыл глаза. Память снова, без разрешения, утянула его на пять лет назад. Ясный весенний день. Тот самый, который потом будет возвращаться во снах, так часто, так неотвратимо. Вызывая муку и потаённое желание. Антону тогда двенадцать. Он впервые при дворе. Всё слишком большое, чересчур громкое, слишком чужое. Он бегает по коридорам и двору, рассматривает княжеский терем, людей, оружие, коней — всё, что попадается на глаза. И в какой-то момент понимает, что потерялся. Отец исчез где-то за поворотом. Звуки стали глуше. И он, вместо того чтобы вернуться, сворачивает в противоположную сторону. Большой сад. Тихий, залитый светом, почти нереальный в своей весенней прозрачности. И именно там он впервые чувствует его. Запах истинности. Он не сразу понимает, что произошло. Сначала — удар в голову, как будто воздух стал другим. Слишком сладким. Слишком живым. Слишком… невозможным. Цветущая яблоня. Тонкие голоса. Антон идёт на звук, почти не отдавая себе отчёта, почему сердце начинает биться быстрее. И замирает. На лавке, в окружении омег, сидит ОН. На вид пареньку не больше семнадцати лет. Тёмные, чуть вьющиеся волосы. Большие миндалевидные глаза — пронзительно голубые, такие ясные, что в них становится больно смотреть. Тонкое лицо, почти хрупкое, будто вырезанное из света. Прямой изящный нос. Губы — мягкие, чуть приоткрытые, как будто он только что говорил или вот-вот рассмеётся. Он красив так, что это кажется нереальным. Антон замирает. Буквально врастает в землю. И в этот момент он слышит, как его зовут. — Антон! — голос отца где-то за спиной. Возвращает его в реальность. Но он не оборачивается. Он не может. Потому что боится: если отвернётся — это чудо исчезнет. Вечером на него внезапно наваливается — слабость. Потом ломота в теле. Пламя бушует под кожей. Мальчишка буквально горит. Слуги мечутся, лекарь приходит быстро. Станислав хмурится, смотрит внимательно, как будто пытается понять, не яд ли это, не простуда, не что-то известное. Но это не болезнь. Это гон. Внезапно начавшийся. Чересчур ранний для такого возраста, — удивляется врач. — Возможно, что-то его спровоцировало. Антону дают отвары. Горькие, густые, туманящие сознание. Он засыпает рывками, проваливается в тяжёлую темноту, из которой снова выныривает в жар. До утра он не понимает, что с ним происходит. Лишь к утру горячка начинает отступать. В следующий раз он встречает омегу через четыре дня. У князя Мирослава пир. Его берут туда почти случайно. С ним рядом Всеслав, племянник государя, такой же подросток, только спокойнее, увереннее, будто уже знает, как правильно сидеть и что говорить. Им дают место на краю стола. Большой мясной пирог. Разбавленное вино. Всеслав счастлив — он впервые среди взрослых воинов, он впитывает всё это веселье. Антон — нет. Он почти не двигается. Потому что видит только одного человека. Омега. Тот самый. Теперь уже не в саду, не среди цветущих деревьев — а на почётном месте. По левую руку от государя. Нарядный, но с едва заметной усталостью в чертах. Как будто всё это веселье даётся ему с трудом. И всё равно — омега выглядит так, что воздух вокруг него светится. — Что, малец, загляделся? — смеётся кто-то из воинов рядом. Антон не отвечает. — Не ты один, дар речи потерял, — хмыкает другой. Смех. Грубый, взрослый, уверенный. — Государь из-за течки этого омеги перенёс пир на четыре дня, — добавляет кто-то, уже с раздражением. — Царя понять можно. Больно красив парень. — Да я бы тоже не сдержался… И снова смех. Антон сжимает пальцы под столом. Так что больно. Он хочет встать. Хочет ударить. Хочет заставить их замолчать. Но он не делает ничего — этот омега теперь принадлежит государю. И потому Антон вдруг осознаёт самое страшное: он не имеет права даже злиться. Он смотрит на омегу. На его чуть затуманенный взгляд. На губы, которые кажутся припухшими — и от этого чужие слова становятся ещё более мерзкими, ещё более неправильными. И внутри всё переворачивается. Не ярость даже. Боль. Глухая, тянущая боль, слишком взрослая для двенадцатилетнего паренька. И впервые внутри появляется не просто отчаяние. А понимание, что ничего нельзя изменить. Потому что он уже знает — это то, что не отпустит его. Никогда. Скрип двери. В покои входит слуга. — Я всё привёз в целости. Антон медленно моргает, возвращаясь в настоящее. — Отлично, — говорит он ровно. — Пора.