Первенец из нерожденных

Металлическая тарелка, стоявшая у кровати, неприятно бряцнула, когда он ее отодвинул от себя. Еда на ней не была плохой, да и даже если бы она была отвратительным пойлом, он бы все равно мог в себя ее запихнуть — Сакузо не было привыкать есть любое дерьмо, которое просто оказывалось съедобным. Просто ему надо было хоть как-то выразить свой протест. Показать, что единственный человек, до которого ему не дотянуться, не повлиять, может делать с собой что хочет, вопреки его идеально вылизанной теории. — Тебе не кажется это контрпродуктивным? Тебе же все равно нужно есть, какая разница, из чьих рук. Сакузо усмехнулся. Разница была, и большая. Но едва ли существу, созданному искусственно, это было дано понять. — Это просто мой акт неуважения. Знаешь, показать, что ты мне не нравишься. — А, — протянул задумчиво голос. — И все? — И все. Или этого недостаточно? Прошло несколько долгих секунд. Он думал и думал, и Сакузо чувствовал, как воздух от этих мыслей становился все гуще, все душнее. — Не понимаю. Объяснишь? — Ох, — Сакузо вздохнул, подбираясь к тарелке. — Понимаешь, еду можно отравить, это во-первых, поэтому то, что я бы это поел было бы признаком доверия. Во-вторых, это символ заботы. Как о больных и немощных. Съел бы я это — принял твою заботу. А мне она и с доплатой не нужна. — То есть, чтобы заслужить доверие всех вокруг нужно просто их накормить? — в голосе прозвучал скепсис. — Я слышал, что еще нужно давать свободу мыслеизложения, покупательную способность и место для развития потенциала… — Удивительно, как тебя посчитали умным… — Сакузо закатил глаза. — Без еды и воды ты сдохнешь в течение недели. — Я знаю, — голос возмущенно фыркнул. — Но ведь этого едва ли достаточно для счастья. Нужно… — Да, и поэтому ты устроил эту нору. Чтобы все были счастливы! — Сакузо не смог сдержать смеха. — У самого-то все на месте? — Счастье в моем случае — это долгий процесс. Сейчас первая ступень на пути к нему. Следующее поколение вырастет уже совершенно иным. Мы построим развивающееся и полноценное общество, без ошибок, которые были созданы человечеством. Сакузо пожалел, что уже решил показывать свое «фи» едой. Так хотя бы можно было отвлечься на пережевывание синтетического куска свинины, а теперь ему приходится выслушивать этот высокопарный бред. — Да-да. Коллективной памяти не существует, и никто из новых выдрессерованных поколений не задаст вопрос «а что, если Катон несет какую-то пургу». Как у тебя с работой с возражениями? Надеюсь, в тебя запихнули достаточно книжек по маркетингу, чтобы ты выдал какой-нибудь полоумный бред достойный менеджера по продажам? Катон хмуро выдохнул. — Зачем спрашивать, если их мир — утопия? — Утопия? — Сакузо показалось, что они идут по кругу. — А что есть утопия? Мир, где все добрые, ходят за ручки и улыбаются друг другу? А как они тогда узнают, что такое добро, если твой мир — плюшевый мишка? — Катон не ответил, и Сакузо поспешил сменить тему. — Лучше, вон, не знаю. Настрой электричество на втором уровне. — Переживаешь за него? — Просто не хочу, чтобы он пришел седым заикой. — Хм. Я подумаю, — Сакузо уже выучил, что это, обычно, обозначает «нет». — Почему ты мне рассказываешь, где он? Не боишься, что я ему наврежу? — Разве это входит в твою философию? Он-то ничего плохого не делает. Просто идет, ведомый своей целью, как и должен, — Сакузо усмехнулся. — И вообще. Неизвестно еще, что перевесит: твоя идея или я. Голос Катона вздохнул. — Хотел бы я знать.