Первенец из нерожденных

Вакуум. Пустота. Ничто, никто, нигде. Сознание — рассыпавшиеся по столу крошки, из которых, даже сметенных, не собрать целого. Только что-то зиждется, что-то шевелится, что-то плачет и стонет, что-то движется вперед, навстречу свету, мечется, бьется в истерике. Формирующаяся мысль ощущается практически физически, будто колет под ребром или тошнит, или… Сакузо. Одно слово возникает у него в голове, яркими, светлыми буквами, сияя, словно путеводная звезда, и его тело собирается из миллиона песчинок в единое целое. Его легкие снова открыты и снова качают затхлый и пыльный воздух, которым невозможно надышаться. То ли потому, что он давно не дышал, то ли потому, что воздух столь грязен и тяжел, что органам не хватает кислорода. Он осматривается. Вокруг лишь бескрайняя пустыня из зеленого песка и обломков на километры и километры вокруг. По лицу бьет грубый ветер, отчего не получается даже раскрыть глаз — маленькие песчинки забираются в глаза и слепят, отчего остается лишь идти на ощупь. Знает ли он, куда он идет? Знает ли он, что его ждет? Нет, совсем нет. Его за собой тянет это непонятное слово, утягивает вперед, гудя набатом в голове. Сакузо, сакузо, сакузо. В его голове оно поется на распев, произносится быстро и забивает эфир, не давая сформировать никакой другой мысли. Его не волнует, что в его голове нет ни собственного имени, ни прошлого, ни того, почему он оказался в этой богом забытой пустыне. В его голове есть только цель, она вибрирует, тянет его к себе, заставляя тащиться вперед, спотыкаясь и падая в темноте полусомкнутых глаз. Он лишь только идет вперед, подвернув ноги на чем-то твердом под слоем песка. Его утягивает в себя буря, но может он думать только о том, что где-то там, далеко, в глубине есть сакузо. Что ни содранные колени, ни натертые мозоли, ни песок в глазах не может остановить его перед тем, как дойти до сакузо, чем бы оно не было. Сколько времени прошло перед тем, как он увидел палатку? Может, минуты, может, часы, а может он и вовсе шатался недели, прежде чем найти это маленькое пристанище. Конечно, таковым ее можно назвать с трудом: на палку был накинут какой-то кусок тряпья, чудом не снесенный ветром. Впервые его тело победило над тянущей его вперед целью и он, несколько секунд потоптавшись на входе, заглянул внутрь. Никого. Только песок, застеливший весь пол, только вой дикого ветра. Поддавшись ноющему телу, он забрался внутрь и опустился вниз, наконец-то почувствовав, что борьба с пустыней совсем измотала его. Каждая мышца, каждая косточка в его теле слилась с твердой горизонтальной поверхностью. Казалось, он распластался на ней, сросся, превратившись в песчаную скульптуру, которая никогда в жизни не поднимется с места. С тяжелым вздохом он попытался перевернуться, но почувствовал, как в его ребра уперлось что-то острое. Медленно, едва-едва, он приподнялся и по его позвоночнику потек холодный пот. Это была человеческая рука. Высохшая, серая, она одиноко торчала из песка, цепляясь за густой воздух своими черными ногтями. Его бросило в дрожь. Кто-то умер прям тут, ныне похороненный под слоем песка, одинокий и жалкий, а теперь тут он, такой же жалкий, не могущий даже встать от усталости. Ему захотелось подняться, убежать прочь, ну или хотя бы соорудить этому доходяге скромную могилу, в которой он сможет обрести покой. Но вместо этого он лишь с трудом перевалился на другой бок, понимая, что не сможет даже подумать о том, чтобы вернуться в бушующий песок, и тут же уснул, не в силах беспокоиться о трупе под ним. Сон, несмотря на то, как скоро он опустился на его голову, был беспокойным. В его голове на распев, речитативом, воем и криком раздавалось лишь одно непонятное слово. Сакузо. Сакузо было сложено из песчинок, сакузо выл ветер, сакузо срывалось с сухих мертвецких губ, сакузо было в темном, затянутым черными облаками, небе. Сакузо, сакузо, сакузо. И даже когда он открыл глаза, все, что он мог сделать, это встать, даже толком не стряхнув песок, что проник в его палатку, и идти дальше. В его памяти не осталось трупа, чья рука торчит из песка, приветствуя путников. В его памяти все еще нет имени. Он — просто он, без прошлого и нынешнего, без личности и без близких, которые о нем будут помнить. Все, что у него есть — это цель. И ни пересохшая глотка, ни трясущиеся колени, ни урчащий живот, не могут его заставить остановится. Кроме земли. Голой, серой и пыльной, но сухой, едва покрывшейся песком. Она неприятно скрипела на старых ботинках, в которых он проснулся, но воздух стал легче. Возможно, потому, что перестал дуть ураганный ветер, трепавший его длинные черные волосы, а может просто пустыня, сложенная из пыли, песка и человеческих трупов перестала давить на его и без того истерзанные легкие. Но не только земля заставила его остановиться на месте. Огромный белый купол закрыл ему обзор. Сложенный из треугольников, он тянулся на многие километры в диаметре, а в высоту, казалось, походил на небоскреб, царапающий небеса. Ему надо внутрь. Внутрь и вниз. Доковыляв, он коснулся треугольника. Холодный и ровный, он был странным контрастом в сравнении с серым, безжизненным окружением. Купол был явно творением рук человеческих и он, сползая по стене на землю, не смог сдержать слез. За мыслями о своей цели он не замечал, как ему было страшно. Как он боялся умереть, стать вечным рабом песка, остаться блуждать по пустыне вечно, в конце став лишь черной рукой, торчащей из поверхности. Его ведь… кто-то потеряет. Кто-то ждет его. Много, кто ждет. Много людей тоскуют по нему. Он тоскует по многим. Это чувство прижало его к земле снова. В легких кончился кислород, а все нутро затряслось. Он чуть не умер, подставив столько людей. Он чуть не сгинул, пока по нему кто-то будет скучать. А если они никогда не найдутся? А если этот купол, сотворенный человеческими руками пуст? Что тогда? Что, если его цель просто ведет его к смерти? Что, если «сакузо» и есть смерть? По его лицу лились горячие слезы, что, щекотали его щеки, грязные после бури. Его мозг, доселе занятый одним лишь сакузо и вновь обретенной жизнью, наконец-то начал обрабатывать сигналы, доселе подавляемые желанием выжить. Ужас начал прорываться по всему телу, заставляя колени трястись, застилая мозг пеленой из белого шума и затуманивая зрение. Ему показалось, что все происходящее — это сонный паралич, и он сейчас лежит в своей теплой постели, прижатый демоном, питающийся его страхом. Он закрыл глаза и постарался досчитать до десяти. Глубоко вдохнул, медленно выдохнул. Вдох, выдох. Он перевернулся на живот и, трясясь, встал, оперевшись на купол, чтобы не упасть. Ему надо идти. Ради тех, кто его ждет. Ради сакузо. Сакузо, сакузо, сакузо. Вновь раздавалось в его голове беспокойной песней, которая становилась тише с каждым его шагом. Чем дальше — тем легче и в какой-то момент эта вечная какофония кажется даже терпимой. До тех пор, пока вдали он не видит, как бьются на ветру синие флаги, устремленные к небу. Ему кажется это чем-то инородным. Все вокруг такое неподвижное, серое, пыльное и два шпиля, с развевающимися на них синими полотнищами. Дергающиеся, высокие, отзывающиеся на каждый порыв ветра. Почти живые. Хоть что-то живое в этом мертвом мире. Ему хотелось побежать. Быстро перебирать ногами, чувствовать, как волосы хлещут его по щекам, как работают на полную легкие, но вместо этого он может только тащиться вперед, кряхтя и трясясь. — Стой! — раздается откуда-то голос и он замирает, вперившись взглядом в мужчину, полностью в белой форме. В руках его пушка. Он ощущает себя загнанным зверем: грязным, растрепанным, голодным и злым. Но останавливается и ждет, ожидая решения своей судьбы. — Ты только восстановился? Или ты уже съехал с катушек? — голос мужчины неровный, нервный. Он явно не знает, чего ожидать от очередного путника из пустыни, поэтому подходит медленно, с опаской. Он мотает головой. Он понимает значение слов, но самому говорить сложно, поэтому требуется некоторое время, чтобы произнести короткую фразу. — Не стреляй, — он поднимает руки вверх. — Пожалуйста. Мужчина кивает и выдыхает, подходя ближе. Похоже, он прошел проверку и ему хотя бы не прострелят мозг, прям перед цивилизацией, к которой он так долго шел. — Ага, не отшибленный. Пойдем, — он машет рукой и удаляется к флагам, заставляя юношу ковылять по дороге вперед. И он шел, надеясь на ответы. Но знал бы он, что под куполом надежды нет.