По тонкому льду

      Леви стоит на пороге дома семьи Йегеров и нетерпеливо отбивает пальцами рваный ритм по собственному локтю. Карла, миссис Йегер и хозяйка дома, стоит на крыльце параллельно ему и сдержанно улыбается, и Леви благодарен ей – от всей души – за то, что она никак не комментирует эту раздражающую привычку. Они знакомы слишком давно, чтобы чувствовать себя неловко из-за продолжительного молчания. Карла, возможно, практически воспитала и Микасу и самого Леви, и этого простого факта было достаточно, чтобы уважать ее больше, чем всех остальных соседей вместе взятых.       Дом Йегеров был небольшим, деревянным, окрашенным в светло-желтую краску, слоями слезающую по углам. Каменная дорожка до крыльца заросла травой, но газон был чистым и коротко подстриженным. Это был хороший дом, насколько он вообще может быть хорошим в этом районе у людей с их материальным положением, а оно было непростым. Тем не менее, они никогда не отказывали Леви в помощи и не отказали даже тогда, когда он пришел на порог несколько лет назад и попросил приютить Микасу, потому что маленькому ребенку было намного лучше в любящей семье, чем рядом с братом спортсменом, едва появляющимся дома из-за тренировок. Он присылал каждый месяц плату за аренду, продукты и даже деньги на карманные расходы, и хоть ни Карла, ни Гриша об этом не говорили, он знал, что эти деньги были совсем не лишними для семьи с тремя детьми, включая его сестру.       Наконец Микаса показалась на пороге. На ней была футболка с коротким рукавом и джинсы – не по форме, ведь занятия еще не начались. Но сегодня был первый день встречи будущих одноклассников, с которыми ей предстояло учиться всю среднюю школу, и этот день был важным. Кенни никогда не приходил с Леви в школу, даже по просьбе директора, и это было к лучшему. Но Леви отлично знал, что дети могли быть глупыми и злыми, и даже если он научил сестру основам самообороны, нельзя быть уверенным, что все будет хорошо. Общественная школа в Южном районе была местом, где собирались отпрыски самых разных маргинальных личностей, и Леви собирался убедиться, что с сестрой все будет хорошо.       Он мог отправить ее в частную школу. Он подсчитал свои финансы, и, что ж, он вполне мог это сделать, даже не прибегая к помощи Эрвина, но все друзья Микасы пошли в эту школу – мальчишки Эрен и Армин, которых Леви знал еще до их рождения. Их семьи не могли позволить себе подобное удовольствие, и потому и у Леви не было другого выбора, кроме как согласиться, когда Микаса серьезно посмотрела на него и сказала, что пойдет в школу только со своими друзьями.       В общем, сегодня был первый день, чтобы дети могли встретиться и познакомиться друг с другом, и Леви по личному опыту знал, как важно заявить о себе именно в это время. Иерархия в школах была очень жесткой. Люди были очень грубыми. И Микаса была не против его присутствия, и поэтому Леви был тут. Потому что они семья. Даже если они живут в разных домах и почти не общаются, даже если у них нет почти ничего общего… Они семья. Единственная семья, которая у Леви по-настоящему когда-либо была и в которую он верил всем сердцем.       Леви оглядел сестру с ног до головы и одобряюще кивнул. В этот же момент по лестнице кубарем свалился Эрен и с криком врезался в противоположную стену. Леви перевел взгляд на Карлу, но женщина и глазом не моргнула – она продолжила стоять на месте и дождалась, когда Эрен поднимется на ноги, отряхнет мусор с волос и подойдет ближе, по пути застегивая рюкзак.       – Привет, Леви!       Эрен помахал рукой и достал из кармана нечто длинное и живое, напоминающее сморщенного червяка или ящерицу.       – Смотри!       – Эрен поймал ящерицу на крыше, – деловито объяснила Микаса, и Леви заторможено кивнул, вручая ей карманные деньги на неделю.       – Эрен, дорогой, – Карла наклонилась к сыну и осторожно освободила животное из ладони, – что мы говорили об играх с животными?       – Она дохлая. Какая разница?       – Уверена, она была живой, когда ты ее поймал.       – Наверное…       Микаса спустилась с крыльца и встала по стойке смирно, ожидая, когда все выйдут из дома. Леви встал рядом с ней и молча наблюдал за тем, как Карла закрывает дверь на ключ, параллельно читая сыну лекцию:       – В следующий раз, когда захочешь поиграть с ящерицей, подумай. Понравилось бы тебе, если бы кто-то большой и страшный схватил тебя на руки без разрешения и стал тебя трясти?       Эрен прикусил губу, задумался. Зеленые глаза хищно сверкнули, как у маленького тигренка. Леви наблюдал за воспитательным процессом исподтишка, попутно радуясь, что это не его ребенок. Боже, у этого парнишки определенно были какие-то не диагностированные проблемки.       – Нет. Не понравилось бы.       – Верно, дорогой. Это неприятно. Поэтому ты больше не будешь так делать, верно?       – Да. Договорились.       Эрен кивнул с серьезным видом и поправил лямку рюкзака на плече.       – Мальчишки – идиоты, – мрачно пробормотала Микаса.       Леви посмотрел на нее, пытаясь понять ее настроение, но это было нелегко. Невольно он задумался, был ли он таким же в свои двенадцать? Но, наверное, нет, нет. В двенадцать лет его волновали вещи вроде поиска новой подработки, оплаты за тренировки или попыток рассчитать время, чтобы попасть домой дотемна и не попасться обдолбанному дядьке на глаза.       Впрочем, он все еще делал много глупых вещей в том возрасте.       Он все еще делает много глупых вещей даже сейчас.       – Ты права, Мика.       Леви развернулся и пошел заводить машину. Сегодня машина Йегеров была занята – Гриша уехал на ней на работу, так что у Леви просто не было другого выхода, кроме как согласиться их подвезти. Как только все заняли места, он завел мотор, и автомобиль тронулся с места. Эрен и Микаса о чем-то болтали на заднем сиденье. Карла, которая заняла переднее кресло, кому-то настойчиво отправляла сообщения через телефон. Леви, который отлично знал их семейную ситуацию, не мог не спросить:       – Зик?       Карла подняла на него взгляд, поджала накрашенные губы. Зик был сыном Гриши от предыдущего брака, и ему было шестнадцать – самое начало бунтарского периода. Когда Кенни только забрал Леви к себе, Зику было чуть больше года, и Леви частенько оставался у Йегеров присматривать за ним, потому что ни один из родителей не мог позволить бросить работу.       Несколько недель назад Зик ушел из дома и ночевал то у одних, то у других друзей, но последние пару дней совсем пропал с радаров. Все знали, что с ним все хорошо, потому что его постоянно видели на углу четвертой улицы в компании друзей, но мальчик упрямо продолжал игнорировать звонки и сообщения от родителей.       Ни у кого из Йегеров не было простого характера, но то же самое можно сказать и про их семью.       – Как обычно, – мрачно ответила Карла и добавила: – У него есть еще два дня, прежде чем я пойду и лично притащу его за шкирку домой. И мне будет все равно, что я не его родная мать, я клянусь. Эти мальчишки…       – Ты слишком к ним добра.       – Возможно.       Машина остановилась на школьной парковке. Леви заглушил мотор и окинул двор, полный людей, хмурым взглядом, прежде чем вытащить ключи из замка зажигания и покинуть салон. Микаса уже шагала впереди бок о бок с Эреном прямо к широко открытым дверям с лентой «добро пожаловать». Рядом с дверьми Микаса обернулась и застыла в ожидании, пока Леви и Карла не поравнялись с ними. Иногда Леви казалось, что он воспитал сестру не как ребенка, а как сторожевую собаку, которая делала, что хотела, и была сама себе на уме, но прилежно выполняла команды.       – Эй! У нас 7-В. Сюда, мелкие.       Микаса послушно развернулась посреди коридора и потащила Эрена обратно – в кабинет. Карла обошла их и Леви и подошла к учительнице, чтобы поздороваться. Затем настала очередь Леви. Он приблизился к учительскому столу и назвал имя сестры, чтобы ее нашли в списке.       – Вы отец?       – Нет. Нет, я старший брат. Леви Аккерман.       Он продиктовал свой номер телефона и помедлил, нахмурившись, прежде чем добавить:       – У меня не всегда есть возможность ответить на звонок. Если что-то понадобиться, обращайтесь к Йегерам, хорошо? Они… Они ее официальные опекуны.       – Хорошо. Спасибо.       Леви скривил губы в подобии улыбки и отошел в сторону, ища взглядом сестру. Микаса заняла место во втором ряду и внимательно слушала Эрена, который что-то рассказывал девочке с лихорадочным блеском в глазах. Все было спокойно..       Когда Кенни их бросил, Леви пришлось потратить много, слишком много сил и времени, чтобы избегать визитов службы опеки, но это везение не длилось бы вечно. Он не мог позволить им забрать Микасу в приют. Он не мог заботиться о ней самостоятельно, потому что был слишком молод и Микаса, боже, она тоже была слишком мала. И если бы не Эрвин, который сам нашел его дом, приехал и предложил спонсирование… Если бы не Эрвин, который помог Йегерам оформить опеку над Микасой…       Если бы не помощь Эрвина, Леви, вероятно, не смог бы это выдержать.       Если бы не Эрвин, Леви, вполне возможно, выглядел бы сейчас совсем как Тони Купер, чье осунувшееся лицо он не мог не узнать даже спустя столько лет. Тони, высокий мужчина с темной щетиной, стоял у стены в коридоре с детским рюкзаком в руках. Вероятно, его сын учился в том же классе, что и Микаса. Леви надеялся пройти мимо, но не получилось – людей в коридоре оказалось удивительно мало, и его заметили.       – Леви? Это ты, что ли?       Леви остановился посреди коридора и окинул мужчину безразличным взглядом, хотя он не мог отрицать, что все внутри его кипело от раздражения только от одного этого голоса.       – Тоже со своим отпрыском?       – Сестра.       Леви отвернулся и шагнул вперед, но Тони оказался рядом удивительно быстро. Вблизи его клетчатая рубашка казалась еще более мятой, а волосы – более грязными и неряшливыми, и Леви стиснул челюсти и посмотрел зло исподлобья, тут же готовый нападать.       – Прочь с дороги, Купер.       – Эй, мы же были друзьями. Зачем так грубо?       Карла отошла в сторону и тихо его позвала, но Леви лишь тряхнул головой. Он знал, что люди оборачивались на них, и знал, что рядом с этим огромным мужиком выглядел совсем не как настоящая угроза, но. Никогда не недооценивайте Аккерманов.       – Нет, Купер. Мы не были друзьями. Ты трахал меня в подсобке твоего семейного магазина, потому что боялся признаться жене, что ты гей. И сказал, что я тебя шантажировал, когда Мегги узнала. Как думаешь, так делают друзья?       – Ты знаешь, это было очень…       – Завали ебало, Тони. Мне надо идти. И если ты еще хоть раз попытаешься со мной заговорить, – Леви понизил голос и зазвучал грубо и резко, – я детально объясню тебе, как Аккерманы поступают с предателями. Я был милосерден к тебе тогда. Но все может измениться. Я очень злопамятный. Ты знаешь.       – Ладно. Боже, успокойся.       Леви вздернул подбородок и посмотрел мужчине прямо в глаза, и что-то в его взгляде заставило Тони взволнованно нахмуриться и сделать шаг в сторону, больше ничего не сказав. Леви прошел мимо и догнал Карлу, ожидающую его на пороге школы. Она выглядела обеспокоенной. Боже, ну конечно она беспокоилась. Все, кто общался с Леви, знали эту историю.       Все знали, что Тони был его первым парнем, и Леви, неиронично, доверял ему, хоть и понимал головой, что этого лучше не делать. Они были друзьями, они были любовниками – до тех пор, пока все не стало слишком сложно, пока Леви не стал слишком сложным, и Тони не отказался от него.       Конечно, Купер был придурком.       И Леви был идиотом, раз доверял ему. Но он был одинок, молод и почти влюблен – почти, потому что, в конце концов, его сердце не было разбито, но изрядно помято – возможно.       – Все хорошо? – Карла осторожно тронула его за плечо и тут же убрала руку.       Она хорошо понимала Леви. Она единственная, кто проявлял к нему эту обезоруживающую материнскую заботу, и Леви любил ее. Но сейчас он больше не был напуганным ребенком.       – Да. В норме.       Потому что все действительно было хорошо. Ну, так, как только могло быть.       Потому что Леви больше не был ребенком. Он стал сильнее, умнее и злее. Он научился закрывать свое сердце, чтобы люди не могли сделать ему больно. Он научился доверять только самому себе и своим возможностям. Он стал серьезным, правильным, самостоятельным взрослым, – так он себе говорил, но потом всегда, всегда в голову лезли мысли об Эрвине. И иногда Леви ненавидел его за то, что тот был рядом. Иногда он ненавидел Эрвина, потому что понимал, что слишком к нему привязался, слишком ему доверился, слишком полагался на него и его деньги. Леви не был таким уж самостоятельным. Без Эрвина он бы все еще жил в семейном доме в Южном районе и едва сводил концы с концами на трех работах.       Эти мысли заставляли чувствоваться себя слабым и бесполезным.       Нет, нет, Леви Аккерман, ты именно тот, кем тебя называют в интернете. Ты личная шлюха Эрвина Смита, ты обязан ему всем, что у тебя есть, и без него ты никто.       И как бы Леви ни ненавидел этот факт, он не может уйти.       Его накоплений вполне хватит, чтобы купить квартиру где-нибудь у края городской черты и сдавать ее, припеваючи существуя на доход с аренды, но Леви все еще здесь, потому что этих денег не хватит на оплату тренировок на катке и в зале, перелеты до мест соревнований, соревновательные сборы и качественную экипировку. Этих денег не хватит, чтобы хотя бы оставаться на уже имеющемся уровне и дотянуть до финала Гран-при. Это смешно. Потому что Леви нуждается в фигурном катании. А без Эрвина ему туда путь закрыт – туда, на самую вершину, куда постоянно толкает его травмированное эго и необходимость доказать, что он достоит жить и находиться на льду.       Это смешно. Леви нуждается в Эрвине.       Нуждаться в ком-то – это опасно.       Доверять кому-то – это страшно.       Леви думает об этом, когда отвозит Карлу обратно домой и высаживает у тротуара, вручая ежемесячную оплату за проживание Микасы в их доме. Он думает о том, как все взаимосвязано в этом мире и как легко эту цепочку нарушить, выбив всего одно звено в самом начале. Так было всегда, но раньше, когда все зависло от Леви, когда он трудился каждый день в поте лица на стройках, заправках, и уборщиком в отелях, он получал деньги за каждый отработанный час. Сейчас он мог отпахать десятичасовую тренировку с Майком и не заработать абсолютно ничего, а на следующий день позвонить Эрвину – и ему купили бы все, что бы он ни захотел. Эрвин всегда был щедрым, слишком щедрым для человека, который вкладывался в получившего травму спортсмена и допускал отказ как ответ на предложение заняться сексом.       Это сбивало с толку.       Сегодня в расписании были съемки для бренда спортивной одежды, и Леви поспешил на площадку сразу, как высадил Карлу у дома. Съемки проходили в студии недалеко от центра, и он знал это место – успел побывать здесь не один раз всю карьеру. Он знал этих фотографов, знал команду, но он никак не мог предугадать, что, как только он переступит порог гримерки, его встретит как всегда серьезное лицо Эрвина.       – Тебе так необходимо присутствовать на съемках?       Леви прошел мимо Эрвина и занял кресло для макияжа, ожидая, когда его менеджер Петра и визажисты обратят на него внимание. В зеркале Эрвин смотрел на него внимательно, а еще тяжело и как-то совсем устало.       – У меня выходной. До обеда. Я могу делать все, что хочу.       – Тогда тебе следовало выспаться. До обеда.       – Я выспался.       Леви сощурился и отвернулся, переключая внимание на визажистов, но его сосредоточенности хватило не надолго. Пока наносили макияж и делали прическу, он незаметно подглядывал: Эрвин без конца переписывался с кем-то по телефону. Пару раз он уходил из гримерку для телефонного звонка, потом возвращался, и его лицо становилось все более напряженным. Даже потом, когда они переместились в съемочную комнату, и Леви попросили выполнить несколько прыжков и, может, еще парочку элементов, Эрвин остался абсолютно безучастным, хотя обычно он любил смотреть на Леви во время тренировок и фотосессий.       Это было чем-то его хобби. Или странным фетишем. Леви позволял ему это, потому что Эрвин, в общем-то, платил за это. Но сегодня его внимание упало почти до нуля.       Леви прыгнул двойной аксель, взяв рекордную даже для него высоту прыжка. Эрвин продолжил смотреть в телефон.       Леви подпрыгнул еще раз, выполнив идеальный продольный шпагат на правую ногу, но. Эрвин все еще смотрел в телефон.       В груди, прямо под ребрами расцветало что-то горячее, опасное и ядовитое, кажется, что-то вроде изжоги, но Леви не мог найти правильного слова, чтобы описать это чувство. Возможно, он был немного удивлен. Или обижен. Или… Или это было что-то вроде голода, который заставлял внутри просыпаться незнакомое чудовище, нашептывающее в уши странные мысли. Леви так много думал об Эрвине сегодня, необычно много для самого себя, и, встретив его на фотосессии, автоматически решил, что также завладеет чужим вниманием. И просчитался.       Его загнали в гримерку сменить костюм, и пока Леви натягивал новые шорты, в голову пришла совершенно безумная, но ужасно заманчивая идея. Он оглянулся, убедился, что в гримерке больше никого нет, и подтянул резинку шорт еще выше. Это были короткие, почти слишком короткие для мужчины шорты, но все-таки в пределах разумного. Но если подтянуть их выше и наклониться вперед, прогнувшись в пояснице… что ж, они становились почти преступно короткими. А у него, Леви прекрасно это знал, была отличная задница.       Сложить два и два было нетрудно.       Леви пакостно улыбнулся самому себе, стянул нижнее белье, надел шорты. Затем повернулся к зеркалу спиной и подтянул шорты так, что ткань впилась прямо меж ягодиц, и под нижним вырезом стало видно линии мышц, а еще совершенно понятно, что на нем нет нижнего белья. Леви сделал фотографию. Рука задрожала. Он нагнулся еще ниже, выгнулся в спине и сфотографировался еще раз, тут же почувствовав себя как настоящая шлюха, хотя, по факту, в этом была своя правда.       Проблема была в том, что Леви никогда не делал таких фотографий и уж тем более никогда не присылал ничего подобного Эрвину. Но у него все еще была отличная задница и прогиб в пояснице на пять с плюсом, и Эрвин должен был это оценить. Или Леви выставить себя полным кретином. Но ему не впервой, так что все в порядке.       Переведя дух, он стащил шорты, надел обратно нижнее белье и вновь – уже не понятно, в который раз, облачился в аутфит для съемок. Когда он вышел из гримерки, его уже все ждали. Пока поправляли макияж, Леви открыл диалог с Эрвином и отправил сообщение.

      «У тебя есть свободное время после съемок?»

      На другом конце студии Эрвин поднял голову и вопросительно выгнул бровь, наконец, посмотрев на Леви.       «Пара часов. Потом встреча с акционерами. Ты что-то хотел?»       Леви прикусил внутреннюю сторону щеки, давление резко подскочило.       Так. Главное следовать согласно плану.       Визажисты отошли в стороны, Леви сдул с глаз челку и набрал сообщение. Палец затрясся над кнопкой «отправить». Секунда – сообщение улетело в диалог.

      «Мы могли бы наверстать упущенное»

      Затем – фотография из гримерки, немного кривая, но достаточно четкая. Леви в коротких шортах перед зеркалом. Из-под края ткани выглядывают светлые, округлые ягодицы, ниже – крепкие бедра с рельефными мышцами. Чуть выше – талия в прекрасном, балетном прогибе в обтягивающей ткани синего рашгарда.       Леви отправил фотографию и замер, как гончая на охоте наблюдая за реакцией Эрвина. Эрвин, между тем, несколько раз моргнул, продолжая смотреть на экран телефона. Затем он глубоко вздохнул. Один раз – длинно и довольно громко, почти как если бы он злился. Его брови едва заметно поднялись, затем нахмурились. Эрвин откинулся на спинку дивана и поднял голову, впиваясь в Леви цепким, горячим, темным взглядом.       Леви знал этот взгляд. Он входил в топ пять хит парада его любимых взглядов Смита, занимая заслуженное первое место, увы, потеснив серьезный и злой, применяемые обычно, когда что-то шло не так на работе.       Так вот, Леви знал этот взгляд. От него по рукам шли мурашки и во рту собиралась слюна. От него подскакивал пульс и внутри становилось горячо-горячо и тесно, потому что этот взгляд обещал потрясающий, просто великолепный секс.       Эрвин прислал сообщение: «Отличный план»       Затем Леви позвали на площадку. Он вернулся под свет ярких ламп и поправил резинку шорт, молясь, чтобы его член не встал еще сильнее. В животе бушевало чистое, яркое удовлетворение и гордость от успеха этого нехитрого плана, и Леви почувствовал, что все делает правильно. Пока не начался соревновательный сезон, это был его способ отработать потраченные Эрвином деньги. Это было логично и вполне приемлемо, потому что Леви сам пришел к этому решению… верно?       Это была причина, почему Эрвин все еще с ним. Это был способ оставаться нужным.       В этом не было никакой проблемы, потому что между ними не было чувств, только небольшая симпатия и договоренность о сотрудничестве. Поэтому Леви мог это сделать. Поэтому он мог флиртовать, присылать Эрвину откровенные фото и предлагать переспать. Потому что это было не важно. Он ничего не чувствовал.       Верно?       Верно, Леви?       Леви отработал фотосессию до конца – попрощался с командой, переоделся в свою одежду. Они с Эрвином встретились у двери гримерки. Леви почти задал вопрос «поехали к тебе?», когда его толкнули обратно внутрь и закрыли дверь на замок.       Эрвин не оставлял вариантов для выбора, как не оставлял времени на лишние мысли, наступая ближе, тесня к диванчику у стены, оглушая горячими прикосновениями.       Леви представлял, как Эрвин коснется его груди – и он почувствует приятное тепло. Он почувствует что-то легкое, ненавязчивое, почти бесцветное, потому что это будет просто прикосновение. Леви представлял, как Эрвин поцелует его, и он сможет медленно дышать в его губы. Леви представлял, как окажется в его руках и позволит целовать себя дальше, как обычно, как было всегда – потому что он ничего не почувствует.       Леви представлял, что эти касания окажутся лишь физическими действиями, и они не будут нести никакого смысла, веса и, соответственно, угрозы.       И, как оказалось, он пытался обмануть самого себя.       От поцелуев Эрвина кружилась голова. Его ладони забрались под футболку и с нажимом провели по ребрам, и Леви свернуло, скрючило от этого прикосновения как от огня. Он захотел закричать, но вместо этого его тело выгнулось под чужими руками и прижалось ближе.       Запах его одеколона был ненавязчивым и таким знакомым, что Леви невольно прижался губами к чужой шее и провел по ней языком.       Его возбуждал запах Эрвина. Его возбуждало его тепло, вкус его языка у себя во рту, настойчивость рук, подталкивающих прямо к спинке дивана. Раньше это было иначе. Раньше здесь было больше простой физиологии и меньше самого Эрвина, чье имя без перерыва крутилось у Леви перед глазами красной строкой. Что-то было не так.       Вернее, что-то было по-другому.       Нет. Нет-нет-нет и нет.       Просто коллеги. Просто секс.       Это ничего не значит, и именно поэтому Леви может целовать губы Эрвина с такой силой. Именно поэтому он может кусать его шею и ключицы, едва не оставляя синяки. Именно поэтому он может толкать Эрвина на диван, переворачивая их и оказываясь сверху – и седлать его бедра, почти со злостью выбивая короткие стоны. Между ними нет никаких чувств, поэтому Леви может трахаться с ним как захочет, ведь все нормально.       Он может тянуть его за волосы и кусать губы снова и снова, пока не пойдет кровь. Он может сжимать бедра Эрвина своими коленями, не давая ни шанса на сопротивление, и тереться об его живот, оставляя свой запах, закрывая от остального мира, запирая его в ловушке, из которой невозможно выбраться…       – Леви. Леви. Леви, стой.       Пауза. Его схватили за плечи и стиснули до боли, встряхивают как детскую игрушку.       – Успокойся.       Голос Эрвина звучал серьезно. Слишком серьезно. Возможно, почти взволнованно, и Леви слышал его таким, кажется, впервые. Он оторвался от чужих губ и нахмурился. Перед глазами все кружилось, плясали темные пятна, но ему все-таки удается сфокусировать взгляд и рассмотреть опасно близкое лицо Эрвина – покрасневшие губы, блестящие от слюны. Растрепанная прическа – Леви обнаружил, что зарылся рукой в его волосы. Напряженный, недовольный взгляд, все еще мутный от поцелуев. Вот здесь следует остановиться.       – Что не так?       Он опустил руки на широкие плечи и перевел дух. В животе ворочалось, скреблось что-то горячее, дикое и отчаянное. От этого закладывало уши и тряслись ладони.       – Ты действительно спрашиваешь?       – Да. Ты хотел потрахаться. Мы трахаемся. Что не так?       Эрвин нахмурился, его горячие ладони скользнули на бедра и застыли, сжав мышцы. Леви проследил за этими движениями и снова посмотрел в лицо напротив.       – Я хотел спросить это у тебя, – проговорил Эрвин и провел языком по губам. – Ты ведешь себя странно.       Леви моргнул несколько раз, но взгляд все равно уплывал к губам. Целоваться с Эрвином было чертовски приятно. Сидеть на его коленях и прижиматься своим возбуждение к его – тоже, тоже было чертовски приятно.       – Потому что хочу переспать с тобой?       Мысли уплывали, как опавшие листья в быстрой реке. Секунда – и пустота. Вторая – и Леви вновь смотрел на чужие губы.       – Потому что не хочешь этого.       Еще секунда. Леви моргнул и отодвинулся назад, увеличивая расстояние между их лицами. Ладони Эрвина сжались на бедрах, будто пытались удержать его на месте.       – Я хочу, – уже немного раздраженно.       Эрвин посмотрел так, будто видел его насквозь. Будто действительно знал, что творится у Леви в голове, и это было пугающе. Отрезвляюще неприятно. Это был взгляд человека, который был уверен в своей правоте.       – А мне кажется, ты хочешь насилия. И, может, что-то доказать самому себе.       Кровь отхлынула от лица, оставив лишь холод – и ударилась в сердце, зашипев горячей волной раздражения. Леви подскочил с чужих коленей в ту же секунду, заняв позицию у противоположной стены.       Иногда Эрвин вел себя, как самодовольный всезнающий придурок, и Леви было это известно. Иногда Эрвин говорил ужасно раздражающие вещи и чаще всего оказывался прав, и это злило еще сильнее.              Поэтому все было сложно между ними. Отчасти, потому что Леви привык лгать самому себе, а Эрвин не оставлял ему выбора, кроме как смотреть правде в глаза.       – Что тебе снова не нравится? – прорычал Леви, поправляя перекошенную футболку резкими, быстрыми движениями. – Я стараюсь, окей? Я пытаюсь дать тебе то, что ты хочешь. Я пытаюсь хоть чем-то, блять, быть полезным для тебя.       Он отряхнул одежду, убрал со лба волосы и отступил еще дальше, сжимая кулаки. Эрвин продолжил сидеть на диване – лишь наклонился вперед, оторвавшись от спинки. Минуту назад они страстно целовались, сейчас – уже сверлили друг друга злыми взглядами, и в этом не было ничего сексуального. Это было слишком сложно для Леви. Слишком много эмоций, слишком много переменных. Он пытался поступать как лучше, чтобы не потерять то хрупкое равновесие, что было между ними. Его попытки, очевидно, не оценили.       – У нас уже был этот разговор, – мрачно ответил Эрвин, и Леви тут же сжал челюсти до скрипа.       Вот так ему захотелось вцепиться в шею мужчины зубами и перекусить ее с хрустом. Дядька всегда учил его бить первым, но если не успел – бей в ответ еще сильнее и беги.       – Нет. У нас был этот разговор до того, как я расхерачил колено и на полгода ушел из спорта. Все твои деньги улетают в никуда. Я – хреновое вложение.       – Ты снова это делаешь.       От возбуждения не осталось ни следа. Леви замер у стола с зеркалом, как дикое животное, угодившее в капкан. Эрвин снова говорил с ним тоном, предполагающим, что Леви – предсказуемый, жалкий идиот. Леви ненавидел этот тон. Он тоже венчал хит-парад привычек Эрвина. На этот раз тех, за которые Леви хотелось его ударить. В нем все еще остался этот мелкий, драчливый мальчишка из Южного района, распускающий кулаки по любому поводу.       – Конкретнее, Смит.       Внезапно Эрвин поднялся с дивана. Он не подошел ближе, но одно это движение заставило Леви подобраться и мысленно рассчитать траекторию для атаки. Эрвин никогда его не бил.       Нет, вернее, Эрвин никогда бы его не ударил, будь он хоть трижды зол. Пять лет бок о бок позволили Леви узнать этого мужчину со всех возможных сторон, и он знал, что у Эрвина есть этот тормоз, эта черта, которую он никогда не перешагнет. Потому что Эрвин был хорошим человеком. Во всяком случае, лучше самого Леви, первым инстинктом которого при любой ссоре была связка «бей и беги». Или – «бей, а затем бей еще сильнее». В доме Аккерманов только так решались дела, и только так его голос мог быть услышан. Леви дрался с Кенни ради возможности посещать тренировки. Леви дрался с ним ради зимней куртки, единственной в доме. Леви дрался с ним ради собственной защиты.       Эти привычки въелись в него слишком глубоко, чтобы их искоренить. Они были частью его натуры. Нападать, чтобы жить. Защищаться, чтобы выживать и нападать вновь.       Но Эрвин был совсем другим. Эрвин умел говорить то, что на самом деле думает, и слушать других людей. Эрвин умел заставлять Леви чувствовать боль и без побоев.       – Ты снова превращаешь секс в валюту, на которую, по твоему мнению, можно обменять мое спонсорство, – отчеканил громко.       Леви взглянул на него из-под бровей.       – И в чем я не прав?       Возможно, это был не правильный ответ.       Леви не знал.       Он лишь видел, что после этих слов Эрвин замер на месте, и его взгляд изменился – заострился, потяжелел, как потяжелел сам воздух в комнате, и Леви стало сложно дышать. Растерянность, легко превращаемая в ярость, брала его за глотку и стискивала стальной ладонью.       – Я знаю, что это нелегко с твоим характером, – теперь Эрвин по-настоящему злился, – но постарайся хоть иногда меня слушать, хорошо? Я имею на это право, ты так не думаешь?       Ругаться с Эрвином было неприятно, даже противно. Эрвин, который обычно так восхищался его талантами, теперь смотрел сурово и холодно, и Леви ненавидел его за это. Ненавидел его за то, что под этим взглядом ощущал себя брошенной хозяином псиной, глотку которой раздирал невыпущенный отчаянный вой.       – Постарайся уделить моим словам хоть немного внимания и перестань держать меня за ублюдка, который платит тебе, только чтобы залезть в штаны.       – Это все, что я могу тебе дать, – слова давались с трудом, вместо этого Леви хотел бы закричать и уничтожить тут все к чертовой матери. – До Гран-при еще два месяца…       – Хватит!       Он вздрогнул всем телом, не сдержавшись, не ожидав, что Эрвин повысит голос.       – Ты умный человек, Леви. Так почему из твоего рта выходит она чушь?       – Да потому что это правда!       Злость клокотала под ребрами, расцветала буйно и ярко. Леви отлично умел злиться. Это помогало ему выживать – назло всем.       – Этот мир так работает! Нельзя получать что-то просто так. Ты не можешь верить в это и на полном серьезе втирать, что спонсируешь меня из чистого альтруизма! Сколько денег ты потратил в этом году? Десятки, блять, тысяч. Я столько не стою. И ты это знаешь.       И тут Эрвин тихо усмехнулся. Почти рассмеялся, но сдержался. В его голосе звучала явная усталость, нет, скорее, разочарование, и Леви впервые действительно подумал, что он облажался. Перед Эрвином он облажался. Упустил что-то, нет, вернее, осознанно выбрал игнорировать.       Он выбрал игнорировать тот факт, что Эрвин почти всегда выбирал провести свои выходные вместе с ним. Он выбрал игнорировать то, что Эрвин никогда-никогда-никогда на самом деле не произносил «ты должен победить». Вместо этого он говорил «я знаю, что ты победишь».       Леви хотел бы сказать, что к нему относились, как к дорогой любимой игрушке, но это было бы ложью. У него были привилегии намного больше, чем у диковинного зверька, куклы или шлюхи, и он выбрал игнорировать это, потому что тогда это бы означало, что Эрвин… Что Леви для него…       Действительно важен?       – Я ужасный эгоист, Леви.       Эрвин тяжело вздохнул и сделал шаг вперед. Один-единственный шаг, который застиг Леви врасплох и заставил задержать дыхание.       – Ты прав, я трачу на тебя свои деньги не просто так. Я хочу быть частью твоего успеха. Хочу, чтобы ты повторял мое имя, принимая очередную золотую медаль.       Слова, которые произносил Эрвин, были простыми и понятными. Леви понимал каждое из них, но, собравшись в предложения, они обретали неподъемный вес и тянули его вниз. Душили, затягивая на шее петлю. Вот как это ощущалось.       – Ты – невероятно, исключительно талантлив, и я хочу быть рядом каждый раз, когда мир сотрясается от твоей победы. Я хочу видеть тебя на льду. Это моя цель.       Его выворачивало наизнанку. Его заставляли слушать эти откровения, и это было опасно, потому что Эрвин произносил вещи, которые Леви просто не мог вынести, не почувствовав что-то в ответ.       – Я не прощу себя, если талант вроде тебя окажется на свалке из-за каких-то денег.       – Это не какие-то деньги.       Его все еще трясло от злости, но еще здесь был страх. Страх, который заставлял думать о том, о чем не следовало, и говорить-говорить-говорить все то, что кипело в нем уже долгое время.       – Это все мое будущее, – Леви сжал челюсти и вскинул голову, чувствуя, как задыхается. – Я завишу от тебя. Моя карьера зависит от тебя. Ты предлагаешь мне просто расслабиться и принимать твои деньги, ничего не давая взамен. Я… Я не могу так.       – И ты готов продать мне свое тело, потому что не можешь так?       – Я и так всегда это делал. Просто немного иначе.       Болела голова. Еще – болели ребра, и это было странно, потому что для этого не было причины. И все-таки грудину жгло непривычной тяжестью, и Леви хотелось закричать от бессилия.       Он не знал, что делать дальше. Он просто пытался быть полезным.       Он пытался дать Эрвину еще одну причину остаться рядом. Он хотел, чтобы Эрвин оставался рядом. Или… Или все-таки это было слишком близко? Поэтому это было так страшно?       – Я хотел бы быть достаточно бесстыдным, чтобы принять твое предложение, – голос Эрвина зазвучал пугающе тихо. – К несчастью для тебя, правила устанавливаю я. Я продолжу спонсирование, но это последний раз, когда мы разговариваем лично.       Леви нахмурился. Попытался считать в чужом лице хоть какую-то эмоцию, хоть что-то знакомое, но Эрвин даже не смотрел на него. Эрвин не смотрел на него, и его голос был голосом человека, который разговаривает с незнакомцем или деловым партнером, но никак не человеком, которому позволял целовать себя последние три года.       – Мы сделаем это правильно. Никакого секса. Никакого общения. Только деловое сотрудничество. Надеюсь, этого будет достаточно, чтобы ты больше не пытался выставить себя за шлюху?       Слова ударили пощечиной. Леви услышал шум собственной крови в ушах, гул приближающегося конца света и медные колокола.       На мгновение он подумал, что больше не сможет сдерживать себя и ударит Эрвина прямо сейчас. Потому что так его учили – бить в ответ. Он мог бы успеть.       Он мог бы шагнуть вперед и ударить Эрвина в челюсть – силы уж точно хватит. Он мог бы опрокинуть его на пол и бить до тех пор, пока от лица не останется одна кровавая лужа. Он мог бы держать его на лопатках и душить, душить, пока тот не начнет скулить как побитая псина. Он мог бы.       Он мог бы, если бы это был не Эрвин. Он мог бы избить всех, кто причинял ему боль, если бы в этом был смысл.       Он мог бы уничтожить весь мир, но это ничего бы не изменило. Столько злости, столько насилия – и они все были бесполезны, потому что ни один удар, каким бы сильным тот ни был, не смог бы ничего изменить в лучшую сторону.       Леви прикрыл глаза и отвернулся, слушая, как Эрвин покидает гримерку.       – Пошел ты к черту, Смит.       Но Эрвин его услышал. Замер на пороге. Выждал мгновение.       – Приятно было пообщаться, Аккерман.       Затем дверь закрылась. А Леви – Леви показалось, что он сжимает кулаки так сильно, что вот-вот сломает себе пальцы.