По тонкому льду

      Лезвия коньков врезаются в лед с характерным звуком. Из-под ног летят осколки, как всплески воды – холодной, жесткой воды, которая не прощает ошибок.       Леви завершает прыжок, приземляясь на левую ногу. Чистый тройной сальхов, как по учебнику. Такой гладкий, аж зубы скрипят.       У бортика возвышается крупная фигура Майка в неизменном темно-сером спортивном костюме. Леви бросает на него взгляд и пролетает мимо, набирая скорость. Коньки крошат лед, наполняя каток звонким – вжи-и-ик.       Дыхание сбивается, поднимая звук бьющегося сердца к ушам. Леви замечает заминку собственного тела. Мгновение меньше сотой доли секунды.       Он сжимает челюсти и заходит на четверной риттбергер. Белые бортики с цветными логотипами закручиваются в тошнотворный водоворот. Леви прижимает руки к груди и громко выдыхает, выходя из прыжка.       Вжи-и-ик.       По ногам разливается горячая усталость вместе с легкой дрожью. Это – перегрузка. Пора остановиться.       Леви уходит на следующий прыжок. От бортика раздается предостерегающий бас:       – Аккерман!       Лед летит из-под лезвий. Леви ужасно жарко. Его бросает в горячку, как безнадежно больного. Прохладный воздух врывается в легкие, раскаляясь до предела.       Вжи-и-ик! Так звучит четверной сальхов.       Вжи-и-икк! Так – еще один.       Подол рашгарда с коротким рукавом задирается на спине. Леви чувствует эти складки, но лишь мгновение. В следующую секунду он разворачивается лицом и заходит на связку прыжков.       Тройной аксель. Четверной тулуп.       Вжи-и-ик.       Третий час тренировки отдается невыносимой тяжестью в ногах. Леви уже месяц тренируется по своей стандартной программе – и все еще не может привыкнуть. После перерыва его тело ослабло.       Это страшно.       Если он выйдет на турнир прямо сейчас, его просто осмеют.       В голове звучит голос покойного дядьки.       «Это все, что ты можешь, сопляк? Ты просто жалок. Коленки трясутся? Сжал зубы и прыгай. Прыгай! Или сдохни прямо сейчас».       Морозный воздух катка. Горящие щеки. Леви знает, что на счету каждая минута.       Вжи-и-ик! Четверной флип.       Он уже не отрабатывает программу. К черту дополнительные элементы. Он может выполнить их даже во сне.       Единственное, что его сейчас интересует, это прыжки. Эти чертовы прыжки, ради которых он готов убить себя на месте.       Четверной лутц. Тройной сальхов. Связка отдается тяжестью в висках, предвещая мигрень.       Леви разворачивается и решает – к черту все.       – Аккерман, черт тебя дери! Остановись!       А вот так звучит четверной аксель.       Вжиу-у-ук!       С недокрутом.       Леви приземляется и прогоняет завершающий круг по катку, чтобы сбросить скорость. На лбу выступает еще одна волна пота. Правое колено тянет от перегрузки.       Белоснежные бортики сливаются в одну сплошную полосу – он врезается в них, выставив руки вперед, и хватает бутылку воды. Холодная вода совсем не остужает кипящую кровь.       – Кто разрешал тебе прыгать?       Майк оказывается рядом в то же мгновение. Его громкий голос гремит в ушах, почти перекрикивая сошедший с ума пульс.       – Еще раз такое выкинешь, не пущу на лед всю неделю. У нас есть расписание. У нас есть план.       Леви убирает бутылку и разворачивается, все еще держась за бортик. Его трясет от усталости и чего-то еще, чего-то липкого и противного, в чем он не готов себе признаться.       – Значит наш план – дерьмо, – бросает сквозь зубы. – Мне нихуя не светит, если я не вернусь в форму.       – Твой четверной аксель – вот это дерьмо. А план тренировок согласован с врачом.       – В жопу…       – Леви.       Его обрывают на полуслове. На полупустом катке этот голос, который Леви никак не ожидал услышать сегодня, звучит громче обычного. Леви оборачивается, поджав губы, и наблюдает за тем, как Эрвин приближается к бортику с другой стороны.       – А он что тут делает?       – Он, – Эрвин отвечает сам за себя, – как твой спонсор, имеет полное право посещать тренировки.       – Еще немного, и я решу, что ты безработный бездельник.       – Уверяю, меня это не оскорбит.       Эрвин останавливается около бортика и кивает Майку в качестве приветствия. На нем серые брюки и светлая, местами помятая рубашка, видимо, после работы. За этот месяц Леви видит его, кажется, лишь второй раз, и мысль об этом заставляет задуматься, какого черта он вообще считает.       – Костюм готов, – добавляет Эрвин и сверяет время по часам на руке. – Сатоми ждет нас через полчаса.       – Мог бы просто написать.       – Ты не берешь телефон на тренировки, я же знаю.       Леви отрывается от бортика и ловит его взгляд – как всегда, серьезный и сдержанный. Каменное лицо, брюки со стрелками, дорогие часы, которые стоят как олимпийское золото – типичный директор многомиллиардной компании. Слишком эгоцентричный, чтобы тратить свое время на простых смертных – ну, или, он должен был быть таким. На деле эти спонсорские отношения существуют немного в другой плоскости.       Эрвин не пропускает ни одного чемпионата. Если есть возможность, он сопровождает Леви на примерку костюмов, на фотосессии для рекламных издательств. Эрвин приходит на его тренировки, водит в роскошные рестораны после интервью, без вопросов оплачивает все комплекты спортивной одежды жутко дорогого бренда, который Леви так нравится. Они знакомы уже пять лет, и за это время Эрвин потратил на него столько денег, что хватит на постройку мегаполиса и еще округа с частными домами в придачу.       Проблема в том, что Леви – взрослый мужик под тридцать, и он не умеет и не собирается смущенно краснеть, мило улыбаться и строить глазки в качестве благодарности. Сухое и короткое «спасибо» – его предел.       Ловить прямой взгляд, бесстыдно разглядывающий его бедра в обтягивающих спортивных брюках – возможно, тоже его предел.       – Я пошел.       Леви отворачивается и отталкивается от бортика, скользя к выходу. Во рту солено от собственного пота, выступающего над верхней губой, и он морщится.       Говоря откровенно, это – роскошь.       Просторный каток на краю спального района Лейквью. Индивидуальные часы посещения, чистые душевые, удобные раздевалки, высокие потолки над ледовой ареной. Все, что угодно, для олимпийского чемпиона, только вот сам Леви никогда не смог бы себе это позволить. Аренда катка стоит баснословных денег, зарплата Майка – не меньше. Больничные счета, расходы на транспорт, отели, костюмы. А при всем этом нужно где-то жить и чем-то питаться. Призовой фонд всех вместе взятых соревнований не покрыл бы и половины.       Выдержать это в одиночку невозможно, Леви когда-то пытался. Вышло хреново.       Изможденный от стресса спортсмен не способен побеждать, и он не смог. Он ушел из спорта семь лет назад, так и не попав в финал Гран-при, и, если бы не Эрвин, никогда бы не вернулся.       Если бы не Эрвин, он бы не выиграл золото на Играх.       Если бы не Эрвин…       – Он ничего мне не говорит. Он в норме?       Леви останавливается у порога, заслышав голоса. В гражданской одежде, на плече спортивная сумка. Он замирает у двери, взявшись за ручку. За дверью разговаривают Майк и Эрвин. Леви сразу понимает – о нем.       – В порядке, – отвечает Майк своим фирменным недовольным тоном. – Но прыжки ни к черту.       – Подробнее?       Блять.       Леви прикусывает щеку и опускает голову, сверля взглядом темно-синий ковер. Ну конечно, Майк не мог не заметить его заминку. Ну конечно, этот чертов сплетник расскажет все Эрвину. Эрвин и Майк две лучшие подружки, едва косички руг другу не заплетают.       Черт возьми.       – Ты видел, прыгает он как контуженный. Уверен, нога в порядке. Но голова еще помнит боль. Ему придется это преодолеть.       – Как скоро?       – Мысли читать не умею. Сам спроси у него.       – Если бы это помогло.       Леви врывается в коридор, гремя дверью. Его снова лихорадит, но теперь это не жар тренировки, а гневный огонь, который он отчаянно тушит. Сжать челюсти, взгляд в сторону. Несмотринесмотринесмотри.       – Поехали.       Машина Эрвина стоит на парковке у самого входа. Сегодня он без водителя. Пропускает Леви на переднее сиденье и садится за руль. Его каменное лицо невозможно прочитать, да Леви и не пытается. Раньше он любил ездить в этой машине – отличный автомобиль представительского класса, почти золотой слиток на колесах. В салоне всегда тепло и пахнет древесным освежителем для воздуха, а в бардачке – жвачка с перечной мятой. Любимый вкус Леви. Высота сиденья отрегулирована под его рост, в небольшом кармане двери – упаковка влажных салфеток. Раньше он любил ездить в этой машине. Раньше они с Эрвином, кажется, были почти что друзьями.       Но теперь, после того, как они поссорились, это пространство ощущается как ловушка. Со стороны между ними ничего не изменилось, но Леви знает, что последствия этой глупой ссоры все еще витают в воздухе невидимыми пушинками.       – Даже ничего не скажешь?       Голос Эрвина разрезает тишину в салоне, как только они выезжают с парковки. Леви отворачивается к окну, точно так же как Эрвин – не смотрит на него, сосредоточившись на дороге.       – О чем?       – Ты слышал мой разговор с Майком. И ничего не скажешь?       – Ты хочешь услышать что-то определенное?       – Я хочу услышать хоть что-то.       С каждым словом Леви все больше кажется, что выпрыгнуть из машины прямо сейчас на ходу – не самая плохая идея. У него нет приличных слов, которые он мог бы сказать и не получить осуждающий взгляд.       – Это было твое решение, и я с ним согласился, – продолжает Эрвин. – Мы поехали на Гран-при, хотя Ханджи запретила. Ты прошел курс реабилитации и продолжаешь тренировки. Мы готовимся к Олимпиаде.       Слова скачут по машине как мячики для пин-понга. Бам-бам-бам. Все – точно в Леви.       – Я пошел тебе навстречу и рассчитываю на то же в ответ. Честность, Леви. Доверие. Мне кажется, я его заслужил.       – С каких пор ты заделался психологом?       – Так ты ничего не скажешь? У тебя все в порядке?       Леви сжимает кулаки и прячет руки, скрестив те на груди. Поэтому он ненавидит подобные поездки. Каждая встреча – попытка залезть ему в голову. Но ему нечего сказать.       Эрвин был рядом и все знает. Он был рядом, когда на тренировке Леви повредил колено. Он был рядом, когда они поехал в больницу и Ханджи запретила нагружать ногу и когда Леви сказал, что все равно выступит на Skate America, чего бы это ему ни стоило.       Они были вместе, когда Леви едва не потерял сознание от боли на церемонии награждения, получая столь желанное золото.       Эрвин был рядом и не сказал ни слова, когда Леви вручали медаль – только смотрел хмуро из-под бровей и сжимал челюсти. После, в номере отеля, они поругались так, как не ругались никогда.       Эрвин, как оказалось, не был рад его победе. Пока Леви вкалывали болеутоляющее, чтобы хоть как-то доехать до больницы, Эрвин не замолкая ругал его и обещал, что ближайшие три месяца не выпустит на лед.       Он не мог понять, что кроме льда у Леви ничего и не было.       Для профессионального спортсмена во время сезона чемпионатов месяц без тренировок – катастрофа. Но три месяца – смертный приговор.       Фигурное катание – это суровый, тяжелый физически и морально спорт. Каждый тут сам за себя. На льду нет никого, кто поможет или поддержит. Победа или поражение – зависит только от самого спортсмена, от настроя и навыков.       Фигурное катание – это все, что знает Леви. У него никогда не было другого пути.       Он слишком мрачный для преподавания. Слишком закрытый для шоу бизнеса. Спорт – единственное место, где ему позволено быть самим собой, быть агрессивным, жадным и упрямым. Он должен оставаться тут так долго, насколько это возможно. Любым способом.       И Эрвин – один из этих способов. Эрвин платит за все, едва ли не за воздух, которым он дышит, и поэтому Леви обязан выигрывать, и делать это как можно скорее. У него нет права показывать слабость. У него нет права жаловаться на боль в этом чертовом правом колене, которое внезапно вновь начинает тянуть, перегруженное на тренировке.       Черт возьми!       – Я в порядке, – выплевывает Леви сквозь зубы.       – Майк так не считает.       – Майк может идти в задницу. У нас, вроде, другие условия.       Леви поворачивается и рычит Эрвину прямо в лицо, заставляя наконец посмотреть на себя.       – Ты отстегиваешь бабки, а я даю себя трахать и иду на золото. Разве нет? Я что-то упустил?       – Не повышай на меня голос.       – Тц.       Злость и ненависть. Чувства, которые знакомы ему лучше всего. Злость на весь это дерьмовый мир была с ним с раннего возраста. Именно они помогали ему каждый день находить силы вставать по утрам, посещать тренировки и упахиваться на сотнях подработок, чтобы наскрести деньги на предварительные взносы для соревнований. Злость помогала ему выполнять все те связки безумных прыжков, пока еще живой дядька плевался в лицо оскорблениями, считая это своеобразной формой обучения. Все так же злость была тем, что заставило Леви выйти на чемпионат с поврежденным коленом. В нем было много этого чувства, и оно искало способ освободиться.       Он всегда был отбросом общества, его семья, во всяком случае, та часть, о которой он слышал, состояла из воров и мошенников. Место под солнцем приходилось вырывать голыми руками, с силой, будто от этого зависит его жизнь, потому что так и было. Леви привык копить в себе эту злость и использовать ее как топливо для выживания, но с появлением Эрвина необходимость в этом появлялась все реже и реже.       И вот теперь он вновь горит этим адским пламенем, но не для того, чтобы выжить. В бесконечной борьбе за кусок хлеба больше нет нужды, и эта злость от безделья сжирает заживо самого Леви. Он топит ее поглубже, давится бушующим пламенем, чтобы не сказать лишнего. Он знает все, что скажет Эрвин. Знает, почему тот недоволен. Знает, что от него хотят. Но он не может этого дать.       В тишине они заезжают на парковку жилой высотки. Леви выбирается из салона и идет к лифту, не дожидаясь Эрвина, но тот успевает. Двери лифта звенят и разъезжаются, пропуская в кабину.       Квартира Эрвина – на верхнем этаже. Огромная площадь, светлые обои, деревянные полы. Здесь обычно тихо и пусто, но не сегодня. Сегодня тут собралось много людей. В гостиной разложены чемоданы. В одном – ленты и нитки, в другом – папки с бумагами. На вешалке в сером чехле висит новый костюм. Леви не может его разглядеть, потому что весь вид загораживает узкая женская спина. Сатоми Ито собственной персоной разглаживает складки костюма через чехол и тут же оборачивается, заслышав шаги. Страшно даже подумать, сколько Эрвин ей платит, чтобы она приехала сюда лично.       На ее лице появляется улыбка. Леви улыбается в ответ и протягивает руку, чтобы поприветствовать женщину. Она почти не говорит по-английски, поэтому тут всегда присутствует переводчик.       – Здравствуй, – произносит женщина на ломаном английском и без лишних слов протягивает костюм.       Леви сгружает спортивную сумку на диван. Руки мелко трясутся от усталости, непривычно легкие после тренировки. Он видит темный силуэт костюма под непрозрачным чехлом, и ладони покалывает от нетерпения. Это третий костюм, который Сатоми делает для него – и каждый раз они оказывались восхитительны.       В спальне никого – Леви запирает дверь и укладывает костюм на кровать, расстегивая замок. Дыхание невольно замирает.       Под чехлом – произведение искусства. Полупрозрачное боди с длинными рукавами, переходящее в черные бархатные брюки. Боди вышито черными и серебряными перьями, мелкими стразами и кружевом. Их так много, что начинает рябить в глазах, но Леви уже знает – под светом ледовой арены оно будет смотреться великолепно. У него дрожат люди, когда он это надевает. Возможно, это самая дорогая вещь, которую он когда-либо надевал, помимо олимпийской медали.       Когда он выходит из спальни, все разговоры мгновенно прекращаются. Можно физически почувствовать, как всеобщее молчание повисает в воздухе. Леви дергает плечами, поворачиваясь на месте, позволяя рассмотреть всем костюм получше. Узкие брюки плотно облегают бедра, но это все еще достаточно удобно.       Сатоми подходит ближе и что-то произносит на японском. Через мгновение ее тонкие пальцы впиваются в его руку и принимаются прямо так подшивать участки пустой прозрачной ткани.       – Сатоми-сан говорит, – подает голос девушка переводчик, стоящая прямо за плечом японки, – что у вас лучшее тело из всех ее клиентов. Она никогда не видела, чтобы у мужчины была такая узкая талия.       – Она это уже говорила.       Леви поджимает губы и отворачивается, пытаясь скрыть смущение, и так натыкается взгляд на Эрвина. Эрвин стоит у противоположной стены и наблюдает за ним тем самым взглядом, от которого по спине бегут мурашки – темным, почти черным взглядом, который ощущается как настоящее прикосновение. И пусть сейчас Сатоми буквально держит его за плечо, все равно этот взгляд Леви чувствует намного явственнее. Будто хотят его съесть. Или, может быть, упасть ему в ноги.       – Доволен? – хрипло спрашивает Леви.       Эрвин поднимает голову и наконец смотрит прямо в лицо, и кажется, что в комнате кроме них больше никого не осталось.       – Идеально.       Леви выдерживает этот взгляд ровно столько, сколько позволяет его совесть. Затем Сатоми просит его поприседать, чтобы убедиться, что костюм не стесняет движения. Леви отворачивается и выполняет несколько упражнений. Ткань хорошо тянется и позволяет сесть на шпагат без малейших неудобств. Леви показывает большой палец и еще раз крутится на месте, намеренно игнорируя прожигающий взгляд Эрвина.              Примерка занимает полтора часа, по окончанию которых тело начинает измученно ныть. Видимо, три часа постоянных прыжков оно готово выдержать, но половину этого времени ничего не делая – ни за что.       – Останься, – шепчет Эрвин на ухо, когда все собираются уходить.       Сатоми с помощниками возвращает вещи в огромные чемоданы и забирает костюм на подшивку. Леви замирает посреди этого хаоса и ждет, пока все не уйдут. Он в одних спортивных брюках и футболке. Прохладный паркет под босыми ступнями ощущается как настоящие спасение. Леви прикрывает глаза и пытается отвлечься от тянущего ощущения в правом колене, от которого во рту становится сухо от страха.       Почему его нога заболела вновь именно сегодня?       Как долго он сможет соревноваться, пока не потеряет возможность передвигаться вообще? Сколько времени у него осталось?       Легкие шаги Эрвина звучат в коридоре и останавливаются у порога гостиной. Леви открывает глаза ровно в тот момент, когда он начинает говорить.       – Ты знаешь, – медленно произносит Эрвин, будто через силу. – У моего спонсирования было лишь одно условие. Чтобы ты продолжал заниматься тем, что любишь.       Леви хочет рассмеяться ему в лицо. Потому что это глупо.       Заниматься тем, что любишь. Так легко сказать, но на практике все намного сложнее.       Он не любит фигурное катание. Это его потребность. Необходимость. Одержимость. Это единственный смысл, соединяющий его с реальностью. Это зависимость, которая иногда заставляет его чувствовать себя Богом, но иногда – иногда он ненавидит это всей душой, но даже так он ни за что не смог бы отказаться от этого пути.       – Не дури мне мозги. Бабки, которые ты в меня вливаешь, должны хоть как-то окупиться. Я не содержанка. Я спортсмен, твою мать.       Есть вещи, на которые нельзя смотреть. Не потому, что запрещено. Есть вещи, которых просто слишком много, и в них самих слишком много чего-то человеческого, настоящего, через край, что их нельзя наблюдать напрямую. Взгляд Эрвина сейчас – одна из таких вещей.       Это взгляд человека, который, возможно, готов отдать ради него столько, что о таком неприлично говорить вслух. Взгляд человека, который не может отвернуться, даже если надо бы.       – Ты не содержанка, – повторяет за ним Эрвин, и в его голосе слышится легкая тень улыбки.       Он подходит ближе и затем еще и еще – и Леви может только стоять и наблюдать, как две широкие ладони ложатся на его бедра и подталкивают к дивану. Он отступает назад и продолжает движение, и эта секунда покорности, возможно, является единственным моментом, когда он готов Эрвину уступить.       – Ты – легенда.       Слова заползают ядовитыми змеями под ворот футболку. Туда же скользят горячие руки. По животу, по груди, подтягивают футболку к горлу и заставляют снять. Леви опускается на диван, ложится на спину, и Эрвин тут же оказывается сверху, прижимая всем весом. Его горячие прикосновения неторопливые, но Леви знает, что это не на долго.       Они не спали больше двух недель. Огромный перерыв, учитывая, как они привыкли это делать раньше.       – Ты самый сильный человек, которого я знаю, – шепчет Эрвин.       Горячие дыхание обжигает ушную раковину. Леви опускает голову и следит за тем, как большие ладони подхватывает его под колени и разводят бедра в стороны одним уверенным, давно выученным движением. В паху становится жарко и тесно.       – Но ты все еще человек. Нельзя вести себя настолько безрассудно. Особенно достигнув твоего статуса.       – Замолчи. Не желаю выслушивать твои нотации.       – Тогда ты не против послушать что-нибудь другое?       – Да что угодно, только не это.       – Хорошо.       Эрвин прижимается губами к его шее – жарко, крепко, едва не оставляя следы. В это же время его руки поддевают резинку спортивных штанов и стягивают несколькими рывками, оставляя Леви в одной футболке, задранной до груди.       – Думаю, я могу без остановки говорить о том, как сильно скучал по твоей маленькой попке.       – Блять.       Леви поднимается на локтях и пытается закрыть чужой рот ладонью, но его ловят и роняют обратно на диван. Эрвин по-хулигански улыбается и сжимает его запястья, фиксируя на груди.       – Прекрати.       – У тебя отличное тело. Все это знают, – улыбка становится еще шире. – Разве стоит этого стесняться?       – Я стесняюсь не себя, а твоей тупой болтовни.       – Врешь.       Эрвин вновь подхватывает его бедра и наконец отпускает запястья. Леви использует эту свободу, чтобы вцепиться в обивку дивана и развести колени шире, наблюдая, как Эрвин сплевывает на ладонь и прижимается пальцем к его анусу.       – Тебя это заводит. За столько лет я успел понять. Это не сложно.       Внутрь проникает один палец, затем второй. Леви растянул себя во время душа после тренировки, но пальцы Эрвина все еще шире его собственных, и оттого принимать их нелегко. Он откидывается затылком на диван и глубоко вдыхает, заставляя себя расслабиться.       – Твоя дырочка сжимается сильнее, когда я говорю с тобой. Так тесно, что не двинуться. Ты стараешься для меня?       Эрвин сгибает пальцы и без ошибки находит нужную точку, вдавливая кончиками пальцев точно в нее. Леви сжимает обивку дивана до треска и жмурится так сильно, что перед глазами появляются блестящие звездочки. Вопреки попыткам сдержать голос, изо рта вырывается тихий, жалобный вздох.       – Вот так. Поскули для меня. Ты знаешь, я люблю, когда ты меня просишь.       На каждое предложение приходится по одному крупному, глубокому толчку. Эрвин укладывается сверху и прижимает его к дивану, скользя внутри пальцами ровно так, как Леви любит. Отчасти, поэтому Леви все еще терпит его упрямый характер. Эрвин умеет читать его без слов. Эрвин выучил его тело как прилежный студент от корки до корки и вот уже который год успешно применяет навыки на практике.       – Давай, мой хороший. Попроси.       Тело гнется над диваном идеальным полукругом. Леви впивается ладонью в плечо Эрвина и смаргивает с глаз внезапную влагу. Его член болезненно стоит и трется о чужой живот, умоляя о внимании. Он слишком упрямый, чтобы делать все то, о чем Эрвин его просит, но он не может скрыть честную реакцию своего тела. Его крупно трясет, и теперь это не из-за злости или усталости.       Между ним с Эрвином все сложно, но когда они остаются наедине и снимают одежду – все становится намного проще.       – Трахни меня, Эрвин. Сейчас.       – Еще раз.       Леви захлебывается в возмущении и хмурится, сканируя лицо напротив. У Эрвина стоит так, что едва штаны не рвутся, но он все равно умудряется раздавать приказы с каменным лицом.       – Достань свой член и трахни меня.       – Молодец.       Эрвин расстегивает брюки, освобождая крупный напряженный член. Это красная головка почти вызывает сочувствие – как же ему, наверное, было тяжело сдерживать себя. За мгновение Леви вспоминает, как несколько недель назад, во время их ссоры, он трогал сам себя, думая о члене Эрвина, и мысль об этом тут же выводит его из себя. Между ними ничего нет.       Это рабочие отношения и секс, который устраивает обоих. Поэтому, отчасти, это так хорошо.       Леви хочет его член в себе прямо сейчас, и в этом нет ни особого смысла, ни обязательств, которые они не смогут сдержать. Эрвин входит в него осторожно, медленно и немного болезненно от недостатка смазки, и Леви готов признать, что скучал по этому ощущению.       Он готов признать, что член Эрвина, возможно, самый лучший, какой был в его жизни, потому что больше никто не заставлял его ноги олимпийского, на минуточку, чемпиона трястись так от одного движения.       – Тише-тише.       Эрвин прижимает его к себе и вокрует таким ласковым голосом, что хочется подохнуть на месте прямо в его руках.       – Давно мы это не делали, да? Все хорошо, держись за меня.       Леви чертыхается сквозь зубы и все-тки впивается рукой в его плечо. Эрвин скользит внутри неспешно, вперед-назад. Затем снова внутрь. Головка члена попадает по простате и толкается глубже, раздвигая мягкие стенки. Леви мажет по дивану моментально, как будто срывает предохранители. Эрвина слишком много: он внутри, заполняет его до предела, снаружи прижимает к своей груди, ведет ладонями по бедрам, целует в висок. Его шепот заползает в уши ядовитым туманом, перекрывая кислород.       – Сожми руки сильнее. Держись, давай.       – Следы оставлю, – голос не слушается, срывается в сиплый хрип.       – Сильнее, Леви.       К черту их ссоры. К черту Эрвина Смита.       Леви задыхается в его руках как астматик на беговой дорожке. У него нет ничего, кроме фигурного катания и Эрвина, благодаря которому он еще остается на плаву. И каким бы грубым Леви ни был, он, на самом деле, глубоко в душе по-настоящему ему благодарен. Эта глупая, позорная преданность как всегда появляется в самые неподходящие моменты, и вот теперь помимо всего Леви не может отпустить мысль, что для Эрвина ему тоже хочется что-то сделать. Он хочет, чтобы Эрвину было хорошо, приятно тут, рядом с ним. Эрвину человеку, который-всегда-остается-рядом. Эрвину мужчине, который ласково гладит его по щеке и приговаривает «вот так, мой хороший, молодец».       Леви жмурится изо всех сил тянет его к себе, впечатываясь губами в губы. Он не может вспомнить, когда целовал его по собственной инициативе в последний раз. Возможно, такого никогда и не было. Эрвин одобрительно мычит и облизывает его губы так старательно, так голодно, что поджимаются пальцы на ногах, и Леви понимает, что вот-вот кончит.       Ебанный стыд.       – Блять.       – Я знаю, язнаюязнаю, – горячий шепот отгоняет посторонние мысли. – Кончай, Леви.       Эрвин сам сбивается с ритма, видно, уже на переделе.       После трех часов на катке его тепло, его ласковые прикосновения действуют удивительно успокаивающе. Леви ни за что не признает это вслух, но запах кожи Эрвина, даже его пота – его возбуждает. Он чувствует себя как дикое животное в период случки – его трясет, ломает, выворачивает, и Леви невольно вспоминает день, когда они поссорились, когда не общались неделю, и он почти поверил, что Эрвин его бросит.       Он почти поверил, что все закончено, но почему-то ни один из них не ушел.       Он почти убедил себя, что ему будет все равно, если Эрвин уйдет, но вот сейчас он вновь принимает его член, будто от этого зависит его жизнь, и это лучшее из того, что произошло с них за эту неделю. Эрвин – одна из самых сложных вещей в его жизни. Но сейчас Эрвин – самое простое и правильное, что у него есть.       Леви кончает от грубых толчков, подчиняясь шепоту-приказу. В руках Эрвина горячо и тесно и трудно дышать. В руках Эрвина знакомо, привычно и, к сожалению, именно в его руках Леви чувствует себя собой.       – Блять, Эрвин.       – Прости.       Эрвин дышит рвано. Толкается еще раз, еще – его член дергает глубоко внутри и разливает сперму, и Леви пытается выровнять дыхание, четко ощущая, как в него кончают.       – Потерпи немного.       Эрвин сжимает его бедра отчаянной хваткой, почти по-собственнически, и Леви позволяет ему. Леви позволяет поцеловать себя в лоб, в висок и скулу, позволяет гладить себя по щеке и смотреть вот этим вот голубым честным взглядом так, что кишки внутри в узел сворачиваются. И это страшно.       Между ними ничего нет. Но в этот момент Леви почти кажется, что это не так.       Он тут же разворачивается и выпутывается из рук Эрвина с заметным остервенением.       Эрвин просто такой. Он умеет улыбаться, когда это нужно. Умеет смотреть таким взглядом, когда это нужно. Умеет быть внимательным и ласковым. Это его натура. Но Леви – Леви не такой. У него и так крупные сложности с доверием, и ему не нужны лишние проблемы. Особенно те, которые могут помешать его карьере.       – Ты уходишь?       – Конечно. Кончу твою смывать. Сколько раз просил, блять, не делай так.       – Нет. Я не про это.       Голос Эрвина звучит ниже обычного. Леви подбирает свои штаны с пола и оборачивается, стараясь держать лицо, потому что его ноги – эти уставшие ноги едва его держат. Эрвин наблюдает за ним с нечитаемым выражением, и Леви убеждает себя, что перемена в интонации ему лишь почудилась.       – Останешься на ночь?       – Хочешь спать с кем-то в обнимку, заведи себе девушку.       Леви поджимает губы и разворачивается, направляясь в ванную. Иногда Эрвин просит его остаться на ночь – и никогда не получает согласия.       Между ними ничего нет.       Это рабочие отношения и секс, который устраивает обоих. И Леви не хочет это испортить.