По тонкому льду

      С переднего сиденья открывался отличный вид на тонированные раздвижные двери отеля. Солнечные лучи падали на полупрозрачный козырек, и дорожка до входа становилась похожа на клетчатый плед. Леви наблюдал за тем, как двери попеременно разъезжались, пропуская мужчин в черных костюмах и женщин в блестящих вечерних платьях. С каждой секундой выражение его лица становилось все более мрачным, отчасти, потому что с водительского сиденья на него смотрел Эрвин со своим вечно невозмутимым каменным лицом, и в его взгляде читалось все более нетерпеливое ожидание. Леви поправил воротник белой рубашки и обернулся.       – Я ненавижу эти сборища. Старые извращенцы считают, что просто обязаны показать, что готовы трахнуть меня в любое, блять, время.       Эрвин наблюдает за его тирадой, никак не реагируя, но к концу его взгляд заметно теплеет.       – Только без драк. Если тебе когда-нибудь понадобиться кто-то, чтобы трахать тебя в любое время, просто дай мне знать.       – Извращенец. Это все, что ты собираешься сказать?       Эрвин пожимает плечами и складывает локти на руле, будто ожидание его утомило. Леви опускает взгляд и проверяет время на экране его смартфона, лежащего на приборной панели. У них есть еще пять минут, прежде чем их появление засчитают за опоздание, и он собирается использовать их до последней секунды.       Одна из причин, почему Леви ненавидит подобные встречи, идет рука об руку с его ненавистью к светским смолл-токам. Он, мальчик, выросший в Южном районе среди продавцов травки и пьяниц, не понимает этих разговоров. Пару лет назад Эрвин всерьез взялся за его обучение социальному этикету, отчасти, чтобы минимизировать количество видео, гуляющих по интернету, как Леви посылает кого-нибудь из обнаглевших медиа прямо в зад. Это дало свои плоды, но Леви до сих пор ненавидит любые интервью и благотворительные вечеринки, потому что под камерами с микрофон для него просто не было места, как и среди миллионеров, родившихся с золотой ложкой во рту.       Пока эти люди летали на личных самолетах в Европу на каникулы, Леви отрабатывал сверхурочные на подработке, таская мешки с цементом по стройплощадке.       Пока эти люди расстраивались, что родители подарил им машину не той модели, Леви считал последнюю мелочь, найденную под диваном, чтобы как-то оплатить счета за воду.       Пока эти люди поступали в ведущие вузы страны на деньги все тех же богатых родителей, Леви по девять часов гонял круги на катке, мысленно молясь, чтобы Кенни продержался трезвым хотя бы еще пару недель, до соревнований.       Эти люди никогда не воровали хлеб и яйца из магазинов, чтобы выжить до следующей получки, и это заметно.       Леви бросил еще один взгляд на экран телефона и взялся за ручку двери, готовясь к выходу.       – Я начинаю подозревать, что это все часть твоего плана, чтобы заставить меня с тобой тусоваться, я прав?       Эрвин улыбнулся краешком губ, забрал телефон и взглянул на Леви, убеждаясь, что он готов идти.       – Ну. Частично.       Пять минут прошло. Леви толкнул дверцу машины и вылез из салона, одергивая рубашку – для пиджака погода была слишком жаркой. Эрвин повторил его действия, захлопнул дверь и направился к нему, огибая капот машины. Это была походка человека, по которой невозможно было сказать, спешил он или нет.       – Отец Эммы действительно заболел, но она все еще спросила, нуждаюсь ли я в ее присутствии. И я ответил «нет».       Они двинулись вперед, прямо к стеклянным дверям отеля. У входа стоял портье. В холле было почти что тихо, если не считать группы репортеров, которую безуспешно пыталась выгнать охрана. Леви ускорил шаг, пытаясь преодолеть расстояние до лифта как можно быстрее.       – Готов поспорить, ты ее расстроил, – наконец произнес Леви и, поймав непонимающий взгляд Эрвина в стеклянной стене лифта, добавил: – Эмму.       – Что ж, она обычно не проявляла недовольства, когда я просил сопровождать меня. Пока я плачу за ее платья, ее это устраивало, полагаю.       – Она называет тебя своим папиком, ответь честно?       Лифт приближался к верхнему этажу – они ехали на террасу на крыше. И чем больше времени проходило, тем лучше Леви понимал, какое дерьмовое у него настроение. Проблема была, конечно, в нем самом и в его колене, с которым, вообще-то, было все-все-все в порядке, кроме одной маленькой детали.       Сегодня на тренировке оно снова заболело, и эта маленькая деталь может в скором времени разрушить Леви всю жизнь, если он не придумает… Если не сможет…       Блять, да он просто ничего не может.       Эрвин тем временем повернулся к зеркалу. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и после посмотрел на Леви, который в этот момент тоже смотрел на него.       – Эмма не называет меня так. У нас строго профессиональные отношения.       – Профессиональные? Как у нас с тобой?       – Нет. У нас с тобой, – Эрвин замолчал, задумавшись, и Леви всем телом почувствовал, какой неловкой была эта пауза, – все совсем иначе.       Захотелось поморщиться. Или развернуться и уйти. Потому что все было сложно. А Леви так не любил. У него и так было полно поводов для головной боли.       И Эрвин добавлял к ним еще один.       На словах все было понятно: Эрвин платил за него, Леви отрабатывал его вложения, забирая золотые медали. Иногда они трахались – просто так, потому что им обоим это нравилось, и это было удобно.       Леви пытался придерживаться этой линии, когда они только познакомились. Они вернулись к этому, почти строго профессиональному общению, когда он получил травму, но прошло немного времени, и вот: Эрвин снова звал его на свои встречи, на которых Леви вообще не должен был появляться. И Леви соглашался, потому что…       Потому что Эрвин умел уговаривать?       Потому что Леви чувствовал себя должным ему?       Потому что они не умели разделять работу и личное?       Потому что они были друзьями?       Во рту разлилась неприятная горечь, Леви попытался ее сглотнуть, но не получилось. Чтобы хоть как-то облегчить паузу, он поспешил сказать:       – Если ты когда-нибудь заставишь меня назвать тебя «папочкой», я тебе врежу.       – Я запомню. К счастью, этого не случится. Тебе ли не знать, что у меня нет подобных кинков.       Голос Эрвина прозвучал совсем рядом, прямо над ухом. Леви нахмурился и повернулся к нему, чтобы увидеть, как Эрвин делает шаг назад с легкой, загадочной улыбкой на лице.       – И у нас не такая разница в возрасте.       – Четыре года, дедуля. Нравится помоложе, а?       Эрвин недовольно сощурился, но ничего не ответил. Он знал, что эти шутки были лишь способом избавиться от стресса. Едва ли это вообще можно было назвать шутками, потому что Леви сам не верил, во что говорил.       Фигуристы остается конкурентоспособными на протяжении короткого промежутка времени. Карьера начинается рано, еще с детского сада, но настоящие, взрослые соревнования становятся открыты лишь с семнадцати, потом – четыре-пять лет, пока спортсмен не выдыхается морально или не получает серьезную травму. К возрасту Леви больше половины фигуристов уже уходят в отставку, и ему многие советовали поступить так же. Но он никогда не делал так, как ему говорят другие.       Так что, по спортивным меркам, и сам Леви был почти что дедулей. Не совсем, но все-таки почти. Счет шел не на годы, на месяца – сколько еще он сможет заставлять себя делать эти безумные прыжки? Сколько еще выдержит его тело?       Об этом не хотелось думать. Хотя бы не сейчас.       Леви нравилось обманывать себя, думая, что он все еще находится на пике своей карьеры, и у него все хорошо, потому что он все еще чувствует себя более живым на льду, чем вне его, и потому что Эрвин по какой-то причине все еще поддерживает его. Это большая удача.       Большая удача, что Эрвин заметил его когда-то и предложил свое спонсирование. Большая удача, что он все еще остается рядом спустя почти шесть лет. Большая удача, что Эрвин оказался не похож на этих зазнавшихся извращенцев, считающих, что весь мир крутится только вокруг них, хотя, конечно, и в нем было полно раздражающих черт, так и кричащих, что человек вырос, никогда не зная, каково это: воровать, чтобы выжить.       Тем не менее, сейчас они все-таки стояли рядом, и Леви старался как можно менее заметно закатывать глаза на светские речи окружающих. Он мог только изредка отвечать на вопросы и отсчитывать минуты, пока не настанет время уходить. Эрвин, который держался по левую руку, наоборот, чувствовал себя как рыба в воде.       Эрвин умел улыбаться, когда это надо, тактично шутить, делать удачные комплименты, и со всем этим у него получалось удерживать в голове информацию едва ли не на каждого присутствующего, кто подходил к ним поздороваться.       Вероятно, он и Леви были просто слишком разными.       Спустя полчаса Леви обнаруживает себя на скамейке в самом углу террасы в окружении нескольких женщин, кажется, лет за пятьдесят. Он знает их имена и лица, потому что они активно инвестируют в спортивные мероприятия в городе и при каждой возможности стараются завести с ним беседу. К сожалению, они не намного приятнее своих супругов, но сбежать от них в несколько раз сложнее, потому что, по какой-то причине, им нравится кислое лицо Леви и его грубоватые ответы. Леви стряхивает их ладони со своих плеч и резко поднимается на ноги, заставляя женщин охнуть от неожиданности.       – Мне пора идти.       На сцене в противоположном конце террасы произносят речь. Официальная часть прошла, но Эрвин должен быть где-то в первых рядах. Его персона одна из самых важных тут, и Леви даже не пытается найти его в толпе. Он проскальзывает за чужими спинами и шагает к лифу. Никто не обращает на него внимания.       Тем не менее, когда он заходит в лифт, Эрвин появляется словно из ниоткуда и шагает в кабину, поправляя взлохмаченные от спешки волосы. На его лице широкая победна улыбка. Леви несколько раз моргает и тактично ожидает, пока двери не закроются, чтобы сказать:       – Какого хрена?       – Я подумал, мы уходим, – выдает Эрвин как ни в чем ни бывало. – Разве нет?       – Я ухожу.       Леви делает шаг в сторону и скрещивает руки на груди, прежде чем продолжить:       – А вечеринка еще не закончилась.       – Здесь ужасно скучно, и ты это знаешь. Так что я с тобой.       – У тебя что, никаких дел больше нет?       Эрвин игнорирует его недовольный тон и облокачивается о стенку лифта, затем проводит ладонью по волосам, окончательно разрушая прическу. От него пахнет легким одеколоном и шампанским, и Леви невольно продолжает смотреть на него, даже когда Эрвин поднимает голову и смотрит в ответ, даже когда их спутавшиеся между собой взгляды длятся слишком долго и этот момент становится слишком интимным, чтобы признать это вслух.       Леви ловит себя на мысли, что единственный вкус алкоголя, который он получал за все эти годы, он сцеловывал с губ Эрвина.       – Нет, – чужой голос заставляет отвернуться и прийти в себя. – Я никуда не спешу. А ты?       – Я обещал помочь Нифе, – Леви сглатывает и продолжает смотреть куда-то в пол, – в "Пэтси". У них новый холодильник.       – Я могу присоединиться?       – Ты серьезно?       Эрвин пожимает плечами. Он говорит, что никуда не спешит, тем не менее, в его уставшем взгляде Леви невольно читает, что вместо поездки на другой конец города этому мужчине лучше вернуться домой и поспать. Он пытается вспомнить, когда последний раз видел Эрвина действительно счастливым, но все, что приходит в голову, это прошлое Рождество.       Эрвин забрал его с вечерней тренировки, и они поехали на окраину города, куда-то к парку Линкольн. Там между двух жилых домов спряталась небольшая кофейня. Они купили по кружке горячего чая и рогалики с корицей и пошли гулять по заснеженным улицам. Людей почти не было, все уже вернулись по домам после работы, и только они вдвоем бродили мимо темных витрин магазинов. Эрвин говорил обо всем, кроме работы. Леви думал только о подготовке к предстоящему сезону Гран-при. Они вернулись в машину ближе к полуночи, включили печку и целовались так долго, что у Леви опухли губы. И тогда Эрвин улыбался. И ни в его голосе, ни во взгляде не было этой вселенской усталости, только мечты, надежды, уверенность и теплота.       Но после этого, после того, как Леви получил травму, если задуматься, Эрвин больше никогда не выглядел так беззаботно. И от этого открытия в животе заворочалось что-то тяжелое, черное и ядовитое, и Леви стало так неприятно и неловко, что захотелось закричать.       – Почему бы и нет, – наконец ответил Эрвин, когда они вышли из лифта. – Еще даже не вечер.       Леви ускорил шаг.       Он хотел отказать. Он хотел сказать, что в этом нет необходимости, и Эрвину стоит немного отдохнуть.       Леви хотел разозлиться и, возможно, даже отчитать его, потому что очевидно, очевидно Эрвин опять взвалил на себя слишком много работы, но. Это не его проблема.       Это не его обязанность, заботиться об Эрвине. Они просто коллеги, в конце концов.       Так что Леви лишь поджал губы и замедлился на секунду перед дверьми отеля, чтобы сказать:       – Ладно. Думаю, большой мальчик вроде тебя будет вполне полезен.       Они сели в машину. Эрвин – в светло-голубой рубашке и брюках со стрелками, наверняка стоившими целое состояние. Леви – в костюме от Армани без пиджака, который когда-то купил ему Эрвин. Хороший материал, идеальный фасон. Он скорее сам отрежет себе ноги, чем позволит попасть хоть одному пятнышку на эту одежду.       – Но сначала заедем ко мне. Надо переодеться.

***

      – Это… немного не то, о чем я подумал.       Эрвин стоял посреди кухни в ресторане «Пироги у Пэтси» и неловко чесал затылок. На нем была растянутая футболка со Спанч-Бобом, которую Леви великодушно отдал, чтобы не испачкать дорогой костюм, и сеточка для волос, которая делала его похожим больше бабулю Смит, хотя ее Леви не имел чести знать. Образ дополняли темно-синие спортивки, дырявые на коленях и короткие, так что доходили Эрвину лишь до середины голени, и в завершение – блестящие классические туфли, которым, увы, у Леви не нашлось замены. Сам Леви стоял рядом в примерно похожем боевом облачении и терпеливо ожидал, пока Нифа найдет в связке ключей те, которые смогут открыть заднюю дверь.       Тем временем Эрвин все еще стоял посреди кухни в захудалом ресторанчике в Южном районе и закинув голову разглядывал огромный производственный холодильник в самом углу цеха. Холодильник оказался выше дверного проема и, ко всеобщему ужасу, шире, чем дверь для персонала, так что сейчас Нифа, главный менеджер кафе и давняя знакомая Леви, пыталась найти ключи, которые могли бы открыть вторую створку дверей и позволить им пронести это чудовище. Это было бы прекрасно. В противном случае Леви придется сделать крюк вокруг квартала и заехать в мастерскую к Бреду, чтобы одолжить инструмент и выпилить эту дверь к чертовой матери.       Но нам бы этого не хотелось. Верно, Нифа?       Боже, ты знаешь, Аккерманы никогда не отличались своим терпением.       – Нашла!       Нифа достала небольшой ключ из общей связки. Ее щеки раскраснелись от напряжения и, возможно, от присутствия высокого и конвенциально симпатичного мужчины в лице Эрвина. Кажется, у нее был парень и ребенок от бывшего мужа, но она все равно продолжала флиртовать с клиентами, и это… что ж, всем было все равно. Это Южный Чикаго. Смиритесь.       Как только она ушла открывать дверь, Эрвин сделал шаг в сторону Леви и склонил голову. – Есть ли какой-то план, как ты собирался вынести это в одиночку?       – Руками. Или есть другие варианты?       Эрвин вытащил из кармана перчатки, покачал головой. На его лице читалось забавное выражение одновременной решительности и растерянности. В цеху пахло старым растительным маслом, жареным мясом и кетчупом. Вокруг ходили повара, то и дело задевая их плечами. Из зала доносились голоса гостей и крики официантов, оглашающих заказы.       – Ты уверен, что тебе можно поднимать это с твоим коленом?       – Уверен. А тебе стоит меньше болтать и больше работать, Злотовласка.       Леви поправил собственные перчатки и обошел холодильник. Начиналась самая сложная часть.       – Убери с дороги эту хрень. Нет, не эту. Нет… да. Убери ее. Куда? А я ебу? Ну, туда. Да. Теперь давай сюда, будем толкать.       – А у вас нет тележки?       – Какая нахрен тележка? Толкай давай.       – Это не бе…       – Раз! Два!       Леви с Эрвином встали с одной стороны, два повара, Фред и Карл – с другой. Холодильник заскрипел, процарапал дном по полу длинные следы. Нифа, наблюдающая за ними через окно раздачи, схватилась за сердце.       – Эрвин, левее!       – Я понял. Сейчас. Сейчас… Держите!       – Кто-нибудь, откройте это чертову дверь!       Гости в зале замолчали. Официантки встали рядом с Нифой у окошка раздачи заказов и наблюдали за действием, затаив дыхание. Огромный железный зверь в виде доисторического холодильника преодолел расстояние до двери в цех и замер, не вписавшись в проем. Карл, высокий ирландец с бритой головой и тоненькими усами, отошел в сторону и с ужасом посмотрел на сложившуюся ситуацию.       Карл проехал неделю в корабельном контейнере, набитом манекенами для тренировки хирургов, чтобы пересечь границу и оказаться в США. Карл был одним из первых гей-активистов в Южном районе, и повидал много дерьма. Он оставался невозмутимым, когда Пэтси едва не сгорел от неисправной проводки, когда их пыталась ограбить банда с пятого квартала и даже когда неподалеку отстроили приют для бездомных, куда мигом слетелись все местные нарики и устроили фестиваль оргий. Карл повидал много дерьма, и Леви никогда не думал, что увидит его настолько испуганным, каким увидел его прямо сейчас.       – Он не пройдет, – пробормотал Карл. – Придется наклонить, – затем еще более отчаянно: – мы его не удержим. Святой Патрик, мы его не удержим.       – Только сопли не распускай, – Леви поморщился и отошел подальше, оценивая безысходность ситуации.       – Придется пилить дверь, – изрек Фред глубокомысленно.       Из-за спины тут же раздался рев Нифы:       – Только через мой труп!       – Сколько этот холодильник весит?       Эрвин вытер пот со лба и сделал шаг к Леви, удрученно уперевшись руками в бока. Леви почти физически ощущал, как на потную кожу налипают запахи старого масла и специй. Он еще неделю будет пахнуть кухней – сто процентов.       – Дохуя, – ответил он лаконично.       Фред кивнул чему-то в своей голове и повторил:       – Придется пилить.       Это, конечно, услышала Нифа:       – Я тебя сейчас распилю, итальяшка хренов! Папа Карло, руки убрал от моего холодильника!       Леви поморщился от ее крика. От громкости, от духоты, от запахов начинала болеть голова. Холодильник встал прямо посреди прохода так, что не пройти. Оставалось перелезть через окно выдачи заказов и забрать из подсобки пилу. Или молоток. Решено.       – Заебало, – он поправил перчатки и полез к окну, но Нифа тут же закрыла его руками.       – Нет! Запрещаю!       – Дай мне пройти!       – Нет! Нельзя! Толкайте так!       – Нихуя он не лезет! Сама толкай, раз умная! Пусти меня!       Раздался грохот. Леви покачнулся вперед и выпал из окна, разъехавшись всеми конечностями по столешнице. Нифа дернулась в сторону и завалилась на кассовый аппарат, едва не снеся его со стойки. Все замолчали. На кухне раздались шаги, а после голос Эрвина:       – Все живы?       – Почти.       Леви подтянулся на локтях и сел на столешнице, тут же спрыгивая вниз. От одной мысли, что он в ботинках перелез через стол, у него начинало болеть сердце, но это то, как делаются дела в Южном районе. Грязно, уверенно и с опасностью для здоровья. К этому нужно просто привыкнуть и держать наготове метлу.       – Я пилю чертову дверь, – объявил он, наконец выпрямившись, – и мы избавляется от этого холодильника нахрен. Вопросы?       В ответ была тишина. Леви решительно нахмурился и пошел в подсобку за инструментом. Спустя еще полчаса жуткой возни и криков дверной проем был расширен, и холодильник оказался на улице. Все уставшие, взмокшие как собаки, но довольные, стояли вокруг и смотрели на это стальное чудовище посреди пейзажа неукрощенных чикагских переулков. Душный воздух время от времени прерывался долетаемым с конца улицы запахом мусора, мочи и пыли. Так ощущалась безусловная победа.       – А мы не могли, – начал Эрвин, наконец привалившись к стене, – вызвать грузчиков?       Он задрал подол футболку и вытер блестящий от пота лоб, затем потрепанный временем Спанч-Боб вернулся на место и закрыл впечатляющий пресс, на который Леви не мог не глазеть.       – Грузчики берут двадцатку в час.       И только сейчас, возможно, Эрвин понял всю натуру Южного района. На его лице отразилось абсолютное смирение и опустошение, там же пробежала мысль, которую Леви без труда считал. Зная об этом заранее, Эрвин бы без труда отстегнул двадцатку, черт, он бы отдал и в десять раз больше без раздумий! Но так тут просто не делали. Ни Нифа, ни Леви, ни Карл, ни Фред не знали, какого это – иметь лишнюю двадцатку, которую можно потратить на что-то вроде выноса холодильника, когда на это мероприятие можно было позвать соседней и сделать это бесплатно.       Да, они распилили дверь. Да, они уничтожили пол в цеху. Но. Они сделали это бесплатно.       – Спасибо, мальчики! – Нифа показалась из-за двери с широкой улыбкой. – Новый холодильник будет через десять минут, вы как раз вовремя. А теперь, Карл, Фред! Жопы подняли и работать!       Повара смачно выругались и послушно скрылись в помещении. Леви стянул с головы сеточку для волос, которую Нифа заставила их надеть, и облокотился о стену рядом с Эрвином, скользя мутным взглядом по серой дверце холодильника в неглубоких вмятинах, которые кто-то пытался безуспешно выпрямить и которые, похоже, были следами от пуль. Мимо прошла кампания молодых парней, и Леви тут же отлепился от стены и громко свистнул, узнав лица.       – Эрик? Ты, пацан?       Эрик и его дружки мигом поджали головы и собирались было задать стрекоча, как Леви снова крикнул:       – Стоять! Поди сюда. Сюда. Бля, шевели булками.       – Да, мистер Аккерман?       Леви скривился от обращения. Его дядька Кенни – вот он был мистер Аккерман, старый блохастый пес, а не он. Или он все-таки настолько стар?       – Нужен?       Леви стянул перчатки и кивнул в сторону холодильника, мрачной фигурой возвышающегося посреди переулка.       – Отдаете?       – Двести. Если забираешь прямо сейчас.       Эрик скривился и глянул ему за спину, оценивая предложение.       – Рабочий хоть?       Леви, который уже вошел в свой режим Южной стороны, знал, что на это можно ответить, но ему не хотелось ни шокировать ребенка, ни оскорблять честь миссис Адлер, так что он просто поджал губы и проворчал:       – Не веришь мне?       Минутная заминка. Эрик нахмурился и глянул на Леви хмуро и совсем не по-детски. Так умел каждый, кто вырос в этом районе.       – Ладно, – наконец ответил он и протянул руку.       Леви пожал его руку, забрал деньги и развернулся, походкой победителя возвращаясь к курилке. Эрвин все еще стоял у стены и наблюдал за этим представление с нечитаемым выражением.       – Ты только что продал его за двести баксов?       Леви пожал плечами и затолкал банкноты себе за пояс.       – Дороже все равно никто не возьмет. А малой толкает всякое, знает, что с ним сделать.       Он дошел до двери и замер, окидывая Эрвина взглядом. Эрвин все еще во фрустрации стоял на месте. И Спан-Боб на его футболке выглядел все более комично. Какая там у Смита должность? Исполнительный директор? Так вот, вряд ли кто-либо в мире вообще мог подумать, что однажды директор многомиллиардной компании по производству медицинского оборудования будет стоять в переулке неблагополучного района в старой детской пижаме и дрожащей рукой прикуривать сигарету. Ха.       А сам уверял, что бросил.       – Меня воротит от тех тарталеток размером с цент, – сообщил Леви и дернул подбородком в сторону ресторана. – Надо поесть. Там и полегче станет. Давай.       Эрвин несколько раз кивнул, сделал последнюю затяжку и бросил недокуренную сигарету в лужу. Они вернулись в помещение и прошли в зал, заняв привычное место у окна. Конечно, они ужинали вместе лишь несколько раз, но Леви нравилось думать об этом столике, как о «их месте». Как только они опустились на диваны, к столику подошла официантка, и это была Микаса. Леви не заметил ее до этого       Двенадцатилетняя девочка в красной юбке-карандаше деловито разложила на столе меню и повернулась к Леви, вскинув бровь.       – Как обычно?       Леви кивнул и сложил локти на столе, наклоняясь к сестре ближе. Сводной сестре, конечно, но здесь не было особой разницы. Он воспитывал ее в одиночку, заменив собой и отца, и мать, и дядьку, пока пару лет назад ему не пришлось переехать в квартиру ближе к катку, чтобы эффективнее готовиться к Играм, а Микасу милосердно не взяли к себе Йегеры, живущие через дорогу.       – Не знал, что у тебя сегодня смена.       Микаса поджала губы и бросила колючий взгляд на Эрвина, который не спешил выбирать заказ.       – Ты же не доставляешь Йегерам проблем, верно?       – Я следую правилам.       Девочка перехватила записную книжку и мрачно посмотрела на Леви, будто хотела добавить, что-то еще, но не стала.       – Всем правилам? – тишина, – Микаса?       – Почти. Мистер Йегер сказал…       – Если я узнаю, что ты повторила ту выходку с прошлого года…       – Вы готовы сделать заказ? – девочка резко развернулась и вырвала Эрвина из его мыслей.       Леви недовольно скрестил руки на груди, прекратив допрос, пока Эрвин еще раз пробежался взглядом по меню.       – Да, я… Я буду пиццу с гриба… – он замер, заметив выражение лица Леви, четко означающее, что с выбором он прогадал. – Жареного ципле… – и снова мимо. – Пасту? – Утвердительный кивок. – Пасту с томатами. И черный чай. Спасибо.       Микаса повторила заказ и развернулась на пятках, удаляясь от столика. Как только она отошла дальше, Эрвин наклонился и шепотом спросил:       – Что-то не так с пиццей?       – Ты не хочешь знать.       Получив ответ, Эрвин задумчиво кивнул и выпрямился, облокачиваясь спиной о диван. На этом месте было прохладно из-за кондиционера, висящего над входом, но посетители чаще выбирали места в другом углу зала, так что здесь было почти тихо.       – Разве дети уже могут работать в таком возрасте?       – В каком? Ей шестнадцать.       Эрвин нахмурился и скептически посмотрел на Леви, который с невозмутимым лицом наблюдал, как на кухню ввозят новый холодильник.       – Разве ей не двенадцать или около того?       – Ее поддельное айди говорит об обратном. Но ты этого не слышал.       Эрвин дернул уголком губ в улыбке и понятливо кивнул, поворачивая голову в сторону кухни. На месте старого холодильника стоял его более новый, широкий и блестящий ровным металлом собрат. Леви скосил взгляд в сторону и посмотрел на профиль Эрвина, который даже в растянутой одежде и с беспорядком в волосах казался здесь чужим. Его линии бровей, носа, челюсти – широкие, статные черты человека из другого мира. Там, откуда родом его предки, люди были другими. Совсем другими, не похожими на выходцев из Южного района, чьи гены мутировали под радиацией свалок и поколениями пьяниц и торчков. Леви был другим. Он знал, что за несколько лет под спонсированием Эрвина он начал нормально питаться, набрал мышечную массу, его круги под глазами стали намного-намного меньше, и все-таки он оставался человеком совершенно другого телосложения. Другого мышления.       У них не было ничего общего. Почему тогда Эрвин продолжал звать его на свои светские вечеринки? Почему помогал Леви?       – У Пэтси удачный сезон? – вдруг спросил Эрвин, и он от неожиданности вздрогнул.       – С чего бы?       – Холодильник. И, кажется, я видел новую раковину. И кондиционер.       – А… Да, наверное.       Леви прикусил щеку и опустил голову, хмуро разглядывая столешницу. Он не мог признаться, что в этом были замешаны деньги Эрвина. Точнее, деньги Леви, ведь Эрвин отдал их ему, но все же…       Леви сам работал в Пэтси когда-то. Здесь были его друзья. Его семья. Люди, которые делились с ним продуктами и одеждой, когда было совсем туго с деньгами. Люди, которые пускали их к себе переночевать, когда Кенни обкуривался так сильно, что не мог различать человеческие лица и ходил по дому с пистолетом, грозясь пристрелить любого, кто окажется в зоне его видимости.       Нифа была его подругой детства. Карл отвозил его с Микасой в школу каждое утро. Фред научил, как пользоваться отверткой, и молотком, и эклектической дрелью, и паяльником. Лара помогала с учебой взамен на защиту в школе. С Викторией они были из одного приюта. Дебби – показала, как зашивать порезы и пользоваться бинтами. И, конечно, когда у Леви появилась возможность, он не смог отказать, когда Нифа попросила его о помощи. Конечно, она обещала отдать все деньги со временем, но они оба знали, что на этой уйдет минимум лет десять, если продажи внезапным способом не увеличатся.       Так что да, можно сказать, у Пэтси был удачный сезон.       Микаса принесла еду. Леви пододвинул к себе тарелку с картофелем в мундире и начал медленно есть, только сейчас по-настоящему осознав, каким голодным он был.       – Как тебе сегодня? – раздался голос Эрвина.       Леви поднял взгляд и молча проследил за тем, как тот наматывает на вилку узел из макарон в самой несветской, в самой южно-районной небрежной манере.       – Мариса проела мне мозги, – пожаловался честно.       Эрвин понимающе усмехнулся и затолкал пасту в рот, тщательно прожевывая. Судя по выражению его лица, вкус был не самый потрясающий, но вполне сносный, так что Эрвин с готовностью дожевал порцию и со знанием ответил:       – У нее не легкое время. Слышал, она продает половину своей недвижимости.       – В жизни не поверю, что эта тетка на мели.       Возможно, в одном они все-таки были похожи. Леви потребовалось несколько лет, чтобы признать это и вытащить это из Эрвина наружу, но как оказалось, она оба любили посплетничать. Эрвин, потому что вырос на попечительстве бабушки и тети и с детства впитал эту науку. Леви, потому что, опять же – Южный район. Все тут любили посплетничать и, как специально, именно тут сплетни были самые сочные и провокационные. Убийства, ограбления, мошенничество, инцест! Боже, чего только не происходило на этих улицах. Леви долгое время отрицал в себе любовь к сплетням, потому что считал это занятие низким и недостойным, но в конце концов кровь взяла верх. Узнал бы Кенни, помер бы со смеху, ведь когда-то именно Леви ходил по району с чинной миной и делал вид, что отличается от всех вокруг. Что он умнее, чище, благороднее. Нет, нет и нет.       Тут выживают только настоящие отбросы. И Леви выжил.       Эрвин продолжил новостную сводку:       – Она приняла буддизм в прошлом месяце. Избавляется от материального и едет медитировать на Тибет.       – Издеваешься? У нее на шее сегодня было бриллиантов двадцать.       – Ты не разглядел. Это сияют ее награды за благодетельность. А не двадцать четыре бриллианта Сваровски в оправах из красного золота.       – Ну конечно. Мне нужно проверить зрение.       – И кто из нас старый?       Эрвин широко улыбнулся и вытер губы салфеткой, отодвигая пустую тарелку. Леви проследил за его движением и улыбнулся в ответ. Он знал, что сохранит воспоминание об этом вечере надолго, дольше, чем готов себе признаться. Он знает, что продолжит вспоминать об этом моменте и об этой улыбке годы спустя, даже если они с Эрвином больше не будут общаться.       Потому что в такие моменты между ними все вновь было просто. Леви не был олимпийским спортсменом, а Эрвин – директором огромной компании. Они были просто… Леви и Эрвин. Двое мужчин около тридцати, которым просто было весело в обществе друг друга. Такие моменты Леви ценил безмерно, потому что потом всегда наступал другой день, и их жизнь занимала только работа.       – Какого... ?       Леви сощурился и повернулся к окну, уже поднявшись на ноги на одних инстинктах.       – Это моя машина? – растерянно спросил Эрвин, но Леви уже не было рядом, чтобы ответить.       Леви вылетел из ресторана и оказался рядом с машиной в то же мгновение, отгоняя от водительской двери группу маргинально выглядящих парней. Те уже стояли с битами и плоскогубцами наготове, но Леви успел быстрее.       – Брысь отсюда, пиздюки! Куда руки тянем?       – Черт! Леви!       Парни бросились назад, испугано оборачиваясь, и Леви сделал еще несколько шагов, замахиваясь кулаком.       – Клешни свои убрали, я сказал!       – Мы не знали, что это твоя!       – У нас договор.       – Дак мы не на работе!       – Пизди больше!       Леви замер и дождался, пока парни не скроются за поворотом, потом обернулся и проверил крыло машины – к счастью, обошлось без повреждений. К счастью, все знали их дядьку Кенни и их дом почти не обворовывали. К счастью, все знали их фамилию и не нуждались в напоминаниях. К счастью, когда дядька помер, Леви убедился, что все запомнили и его, хоть и не всегда в хорошем свете.       Он обернулся, чтобы увидеть, как Эрвин выходит из ресторана и идет к нему вдоль тротуара – плавной, неспешной походкой, которую Леви узнал бы из тысячи.       – Спасибо, – сказал тот и достал из кармана ключи. – Я оплатил счет. Не знал, вернешься ты или нет.       – Окей.       – Твои знакомые?       – Здесь все мои знакомые.       Леви засунул руки в карманы спортивных штанов и задрал голову, заглянув Эрвину в глаза – и наткнутся на ответный взгляд, сверлящий его с необычайной внимательностью. Леви знал этот взгляд. Знал этот прищур, эту едва заметную улыбку на губах, знал это молчание между ними и знал, что Эрвин собирается сказать или, вернее, спросить.       И прежде чем это случилось, Леви вдруг захотелось подойти ближе и поцеловать его. Это был бездумный порыв, скорее, инстинкт, скорее, привычка – целовать Эрвина. Но он никогда не делал это вот так – без особой причины, без цели, под светом дня. Они много целовались во время секса, но сейчас это трудно было бы назвать прелюдией даже с большой натяжкой. Леви захотелось поцеловать Эрвина так сильно, что заболели ребра и губы зачесались от эфемерного тепла сухой кожи. Поцеловать так, чтобы сбилось дыхание, чтобы язык устал, чтобы его одежда и губы впитали в себя запах Эрвина и Леви продолжил ощущать его потом, даже когда вернется домой.       Ему захотелось сделать это в каком-то странном, непривычном порыве, будто они разлучались на несколько месяцев. Будто он скучал.       Но разве их отношения позволяли нечто подобное?       И Леви остался стоять на месте. И дождался, когда Эрвин наконец спросит то, что собирался.       – Поедем ко мне?       – Нет.       Леви поджал губы и отступил назад, почти представив, как голыми руками стискивает собственные легкие и кишки и связывает в плотный узел, чтобы наконец перестать чувствовать… Чтобы перестать…       – Не хочу. В другой раз.       Отказ огорчил Эрвина – он это заметил. Но Эрвин сделал вид, что это не так. Коротко кивнул и разблокировал двери машины, собираясь уезжать.       – Тогда до встречи.       – Ага.       Леви отвернулся и побрел обратно в Пэтси, пока за спиной рокотал двигатель машины. Этот звук отозвался в его собственном нутре болезненным тремором, почти горячечной судорогой, но Леви не знал, что это такое, поэтому сделал так, как привык делать всегда в неудобных ситуациях – он притворился, что это не имеет значения.