Тайна Королевы.

Глубокой ночью холл отеля Хазбин напоминал склеп. Окна были плотно зашторены, а единственным источником света оставалась тусклая лампа над барной стойкой, бросавшая длинные, ломаные тени на стены. Уверенность Чарли была растоптана, её хрупкий мир рухнул, и сейчас Вагги укладывала безутешно плачущую принцессу спать на верхнем этаже. Внизу же, за барной стойкой, собрались те, кто привык смотреть суровой адской реальности прямо в лицо. Хаск молча пододвинул Энджелу Дасту стакан с чем-то крепким. Паук сидел, ссутулив все четыре плеча, обхватив себя руками и невидящим взглядом уставившись в деревянную столешницу. Из тёмного угла холла, словно соткавшись из самого ночного воздуха, бесшумно выступил Аластор. Радио-помехи вокруг него не трещали, как обычно, а глухо, угрожающе рокотали, напоминая отдалённый гул приближающейся бури. — Это не депрессия, — Хаск нарушил тишину первым, его голос звучал сипло и тяжело. Он плеснул виски себе и поднял глаза на Радио-демона. — И дело не в ангельском истощении. Я видал грешников после мясорубок Оверлордов. Видал тех, кого ломали неделями. То, как она шарахнулась от собственной дочери… Её пытали. Жестоко, методично и долго. — Пытали? — Энджел Даст горько, надрывно усмехнулся, и его голос сорвался на дрожь. Он поднял глаза, полные затаённой боли и понимания. — Хаски, ты старый дурак, если думаешь, что это были просто побои. Когда тебя бьют или режут, ты злишься. Ты хочешь дать сдачи. Ты ставишь барьер, чтобы враги не вошли. Но когда ты кричишь «не трогай меня» собственной малявке, которая просто хочет тебя обнять… Энджел судорожно сглотнул, крепче сжимая стакан тонкими пальцами. — …это значит, что из тебя вытравили саму мысль о том, что чьи-то руки могут приносить тепло. Этот кусок пластика, Вокс… он не просто держал её в машине. Он ломал её личность. Он делал с ней то, после чего чувствуешь себя грязным трупом, который даже черви брезгуют жрать. Она заперлась там, потому что ей кажется, что если Чарли коснётся её, то Чарли… испачкается. Её гордость, её чистоту… всё растоптали в том подвале. В холле повисла удушливая, звенящая тишина. Сверху по лестнице тихо спустилась Вагги. Её лицо было бледным, а рука до белизны костяшек сжимала перила. Она слышала последние слова Энджела. — Чарли уснула, — глухо произнесла Вагги, подходя к бару. — Она до сих пор отказывается верить. Повторяет, что мама сильная, что Королеву нельзя сломать. Но этот барьер… Её Величество защищает комнату так, словно снаружи до сих пор находится её палач. Она боится. Правительница Ада, высший Серафим, которая одним щелчком пальцев могла стереть Пентаграмм-Сити… она до смерти запугана. Вокс и его подручные использовали против неё что-то, что лишило её возможности защищаться. Они превратили её жизнь в бесконечный, непрекращающийся кошмар. Хаск хмуро кивнул, его кошачьи уши плотно прижались к голове: — Выкачать ангельский свет — это одно. Но довести древнее существо до паранойи, когда она отрезает себя даже от воздуха этого Отеля… Они заставили её пройти через ад, который хуже самого Ада. И самое паршивое — мы ничего не можем сделать. Этот барьер не пропустит нас, даже если за дверью она будет умирать. Всё это время Аластор стоял неподвижно, опершись обеими руками на свой микрофон. Его неизменная широкая улыбка сейчас выглядела застывшим, жутким оскалом, а в глубине алых зрачков бешено вращались радио-шкалы. Каждое слово Энджела, каждое опасение Хаска ложилось на его собственные воспоминания из плена, когда за звукоизолированной стеной Вокс лишал Королеву остатков её величия, пока сам Аластор бессильно метался в соседней камере. — О, пытки — это такое примитивное слово, — мягко, но с пугающим леденящим резонансом произнёс Аластор, и тень за его спиной на секунду увеличилась втрое, обнажив ряды острых зубов. — Наш плоскоэкранный приятель всегда страдал отсутствием изящества, но в этот раз его мелочная, убогая зависть превзошла сама себя. Они действительно сломали её. Сделали её заложницей собственного тела. Радио-демон медленно повернул голову к лестнице, ведущей наверх, к запертой золотой двери. Его голос упал до едва различимого шёпота, сквозь который пробивался белый шум: — Но самое забавное в секретах то… что они всегда стремятся наружу. Наша дорогая Королева думает, что стена из ангельского света спасёт её от правды. Но она забывает, что в этом Отеле… у стен тоже есть уши. И я намерен узнать, какую именно цену Вокс заставил её заплатить за наше общее… спасение. Когда последние шаги Вагги затихли на верхней лестнице, а Хаск с Энджелом скрылись в жилом крыле, холл Отеля окончательно погрузился во тьму. Лишь одинокая лампа над пустующим баром слабо моргала, бросая блеклый свет на паркет. Аластор остался один. Его безупречная, застывшая улыбка медленно сузилась, превращаясь в жесткую, опасную линию. В тишине холла раздался резкий, сухой треск радио-помех. Радио-демон не привык натыкаться на закрытые двери. Особенно когда за этими дверями пряталась Королева, чьего изящного, ироничного голоса ему так отчаянно не хватало эти три месяца. — Посмотрим, насколько глубоко уходят твои корни, Отель Хазбин, — тихо пропел он, вонзая наконечник своего микрофона прямо в тень на полу. Алые глаза Оверлорда вспыхнули потусторонним зеленым светом. Тень Аластора под его ногами неестественно удлинилась, разрастаясь по стенам и потолку. Подобно чернильным венам, тонкие теневые отростки поползли вверх по лестнице, проникая в вентиляционные шахты, щели между половицами и скрытые внутренние каналы здания. Аластор активировал свою шпионскую сеть — тени, которые всегда служили его ушами и глазами в каждом уголке Отеля. Он намеревался обойти золотой щит Люси изнутри, подслушать ее дыхание, поймать хотя бы шорох ее одежды, чтобы разгадать тайну этой изоляции. Теневые щупальца беззвучно подползли к замочной скважине и плинтусам королевских покоев. Но стоило им лишь коснуться невидимой границы, как воздух в коридоре взорвался беззвучной вспышкой. Первородная ангельская магия Серафима среагировала мгновенно. Золотой барьер, пульсирующий яростной, чистой силой, ослепительно полыхнул. Тени Аластора не просто отпрянули — они с шипением начали растворяться и гореть, словно сухая солома в печи. Радио-демон судорожно выдернул трость из пола, его отбросило на шаг назад, а из динамика микрофона вырвался оглушительный, болезненный скрежет помех. В глазах на секунду потемнело. Ничего. Абсолютная, выжигающая пустота. Ни один его шпион, ни один теневой канал не мог просочиться сквозь эту безупречную стену. Оскал Аластора вернулся на его лицо, став шире и яростнее. Тяжело дыша, он медленно поднялся по лестнице. Шаг за шагом, упрямо игнорируя обжигающий золотистый свет, который заставлял его собственную магию сжиматься от удушья, он подошел к границе барьера. — Какое поразительное упрямство, Ваше Величество, — негромко произнес он, и его голос, искаженный радио-фильтром, эхом разнесся по пустому коридору. — Вы заперлись так надежно, словно Вокс до сих пор стоит у вас за спиной. Внизу все только и шепчутся о том, как сильно вас… пытали. Мой дорогой Энджел Даст уверен, что из вас вытравили саму способность терпеть чужие прикосновения. Скажите мне, Люси… неужели этот жалкий плоскоголовый грешник действительно смог напугать Королеву Ада своими примитивными пытками? Настолько, что вы прячетесь от собственной дочери? За дверью повисла тяжелая, мертвая тишина. Аластор ждал, наклонив голову набок, улавливая белый шум эфира. Он ожидал вспышки гнева, язвительного ответа, гордого приказа убираться прочь. Вместо этого из-за двери раздался смех. Это был не тот чистый смех, которым Люси заливалась во время их прошлых музыкальных дуэлей. Это был тихий, надрывный, пугающе сухой и горький смех сломленного существа. Смех, от которого даже у Радио-демона на секунду замерло его мертвое сердце. — Пытали? — голос Люси, прозвучавший из-за барьера, был едва слышным, но в нем сквозила леденящая душу обреченность. — О, Аластор… Какой же ты все-таки наивный, самоуверенный дурак. Послышался шорох ткани — Люси сидела прямо на полу, прислонившись спиной к обжигающей изнутри двери, и судорожно сжимала пальцами свой живот, оберегая плод этого кошмара от всего мира. — Вы все там, за дверью, можете придумывать любые сказки, какие вам угодны, — продолжала она, и в ее тоне зловеще смешались величие Серафима и бесконечная женская боль. — Вы можете сочувствовать мне, можете ненавидеть Вокса, можете строить теории о побоях и выкачанном свете. Но ты, Аластор… ты никогда этого не поймешь. Твой хваленый, проницательный разум здесь бессилен. Ты никогда не сможешь осознать, через что я прошла в той комнате. — И почему же, позвольте узнать? — Аластор сильнее сжал руку на набалдашнике трости, чувствуя, как ускользает его контроль над ситуацией. — Потому что ты мужчина, Аластор, — отчеканила Люси, и ее голос на секунду сорвался, обнажая глубокий, кровоточащий страх. — Ты грешник. Оверлорд. Ты привык мерить силу ударами, контрактами и количеством сожранных душ. Ты думаешь, что худшее, что можно сделать с врагом — это причинить ему физическую боль или забрать его свободу, как сделала с тобой Рози. Но то, что Вокс сотворил со мной, пока ты сидел за стенкой… это не просто пытка. Это осквернение самого естества. Это то, что оставляет след внутри тебя навсегда, меняет твое тело, забирает твое «я» и выворачивает твою душу наизнанку так, как ни один мужчина в этом проклятом Аду никогда не сможет прочувствовать. Люси судорожно вдохнула, заглушая подступившие слезы, и ее голос снова стал холодным как лед: — Так что уходи, Радио-демон. Твои ироничные разговоры больше не работают. Мой барьер не пропустит тебя. И твои тени здесь сгорят. Ты свободен, Аластор, ты вернул свою душу… так иди и радуйся своему триумфу. А меня — оставь в покое. Золотое сияние барьера внезапно вспыхнуло с новой силой, ослепив Оверлорда и заставив его тень окончательно сжаться у его ног. Аластор стоял перед закрытой дверью, и его вечная улыбка впервые казалась неестественно пустой. Он медленно осознавал, что Вокс оставил после себя рану, которую он, со всей своей новообретенной силой, не способен ни понять, ни исцелить. Следующий день принес в Отель Хазбин тяжелое, удушливое похмелье от невысказанной правды. Чарли так и не спустилась к завтраку, закрывшись в своих покоях под присмотром встревоженной Вагги. Внизу, за барной стойкой, атмосфера была серой и давящей, как пепел. Хаск молча полировал стойку, а Энджел Даст лениво гонял вилкой по тарелке остывшую яичницу, потеряв всякий аппетит. Внезапный треск статического электричества заставил обоих вздрогнуть. Из тени у входной двери, словно материализовавшись из серого утреннего тумана, появился Аластор. Его неизменная широкая улыбка была на месте, но алые глаза казались неестественно неподвижными, а в глубине зрачков едва заметно прокручивались радио-шкалы. В его руках не было привычного задора — он двигался медленно, почти механически. — Доброе утро, господа, — пропел Радио-демон, но его голос, пропущенный через радио-фильтр, звучал пугающе ровно. Он сел на высокий барный стул рядом с Энджелом, аккуратно поставив свой микрофон перед собой. Хаск бросил на него хмурый, проницательный взгляд и молча пододвинул чашку черного кофе. — Ты выглядишь так, будто всю ночь караулил призраков, Аластор. Что-то разузнал? — поинтересовался Хаск Аластор медленно обхватил чашку длинными пальцами, но не сделал ни глотка. Его взгляд был устремлен куда-то сквозь стену. — О, наша дорогая Королева вчера вечером удостоила меня краткой аудиенции через свой восхитительный золотой забор, — с легким смешком произнес он, но помехи в его голосе выдавали глухое, циркулирующее внутри напряжение. — Я разделил с ней ваши... трогательные теории о пытках. О том, как сильно Вокс сломал ее физически. И знаете, что она сделала? Она смеялась. Энджел Даст замер, опустив вилку, и повернулся к Оверлорду: — Смеялась? Ты издеваешься? Она заперлась от всего мира, а ты шутишь над этим? — Я предельно серьезен, мой дорогой друг, — Аластор резко повернул голову к пауку, и его улыбка на секунду стала хищно-острой. — Она сказала, что мы все — наивные, самоуверенные дураки. Сказала, что я никогда, ни при каких обстоятельствах не смогу понять, что именно Вокс сотворил с ней в той изолированной комнате. Радио-демон сделал паузу, словно заново прокручивая в голове леденящие душу слова Люси. В холле воцарилась тяжелая тишина. Хаск перестал тереть стойку, внимательно слушая. — Она сказала, что я мерю силу ударами и контрактами, — тише добавил Аластор, и в его голосе проскользнула редкая для него, искренняя растерянность, которую он отчаянно пытался замаскировать иронией. — Она заявила, что Вокс совершил осквернение самого ее естества. Что-то, что оставляет след внутри навсегда, меняет тело и выворачивает душу наизнанку. И добавила... что я не способен этого осознать, потому что я — мужчина. Мужчина и грешник. Аластор откинулся на спинку стула, разведя руками, словно ожидал, что его собеседники сейчас подхватят эту загадку и разложат ее по полочкам. — Итак? Что скажете? Какие изощренные ментальные или физические истязания в Аду могут делиться по такому признаку? Какая разница, мужчина ты или женщина, если речь идет о боли, потере сил или унижении гордости? Какое «изменение тела» может произойти от пыток током или выкачивания ангельского света? Энджел Даст нахмурился. Он подпер подбородок нижней парой рук, искренне пытаясь сопоставить слова Люси со своим собственным, полным грязи и насилия прошлым. — Чувак... я бывал в таких переделках у Валентино, о которых грешникам в кошмарах не снилось. Меня использовали, ломали, швыряли. Мужчин-шлюх в моем бизнесе ломают точно так же, как и девчонок. Гордость? Да, ее растаптывают. Тело? Синяки проходят. Но чтобы пытка меняла само «естество» только потому, что она баба?.. Я без понятия, Аластор. Может, Вокс применил какое-то особое оружие? Какую-то цифровую заразу, которая травит именно ангелов? Хаск глухо вздохнул, качая головой. Старый кот налил себе стопку дешевого виски, залпом выпил ее и уставился на свои когтистые лапы. — Я повидал много дерьма на своем веку, Аластор. И когда я был Оверлордом, я знал сотни способов уничтожить личность. Но тут... Я не понимаю. Мужчин пытают до полусмерти, ломают им кости, отрывают крылья, заставляют ползать на коленях. Боль — она и в Африке боль, для всех одинаковая. Если Вокс хотел досадить тебе и уничтожить ее — он мог просто избить ее до неузнаваемости или заставить смотреть, как рушится Отель Чарли. При чем тут то, что ты мужчина? Ты Оверлод, ты мастер психологии. Если даже ты не догнал, к чему она клонит, то мы и подавно. Аластор медленно поднялся со стула, его пальцы до белизны сжали набалдашник микрофона. Его улыбка оставалась безупречной, но внутри него бушевал ураган. Они не понимали. Ни Энджел с его мрачным опытом, ни Хаск с его вековой адской мудростью. Никто из них не видел картины целиком. Слова Королевы Ада о «меняющемся теле» и «мужском бессилии понять это» оставались глухой, запертой за золотым барьером тайной, которая медленно сводила Радио-демона с ума. Вокс оставил после себя загадку, которую Аластор не мог разгадать, и это уязвляло его гордость сильнее любого проигранного контракта. Ближе к обеду атмосфера в отеле Хазбин накалилась до предела. Чарли, заплаканная и бледная, сидела на диване в холле, нервно сжимая руку Вагги. Вокруг них, словно безмолвные часовые, расположились Хаск и Энджел Даст. Из тени у лестницы за ними наблюдал Аластор — его радио-помехи то и дело срывались на свистящий белый шум, выдавая крайнюю степень раздражения от собственного бессилия перед золотой дверью Королевы. Внезапно парадные двери отеля с грохотом распахнулись. В холл, лениво зевая и волоча за собой длинный шлейф из густого сизого дыма, вошла Бельфегор — Владыка Греха Лени. Она выглядела полусонной, её глаза с вертикальными зрачками были полуприкрыты, а на плечи был небрежно накинут огромный, пушистый халат. Однако в руках Повелительница Лени держала нечто, совершенно не вязавшееся с её расслабленным образом — массивную, матово-чёрную коробку, покрытую древними защитными рунами, которые едва заметно пульсировали тусклым фиолетовым светом. Чарли мгновенно вскочила с дивана и бросилась навстречу гостье. — Тётя Белфи! — воскликнула принцесса, преграждая ей путь. — Пожалуйста, постой! Рада тебя видеть, но… мама сейчас никого не принимает. Вообще никого! Она закрылась в своей комнате, установила мощнейший ангельский барьер и… она кричит, если к ней приближаешься. Щит никого не пропустит! Бельфегор остановилась, медленно перевела сонный взгляд на Чарли, а затем выпустила изо рта аккуратное колечко дыма. Она даже не посмотрела в сторону лестницы. — Малышка Чарли, — вяло, но с непоколебимой уверенностью древнего Греха протянула Бельфегор. — Поверь мне, у твоей мамы сейчас слишком много забот, чтобы тратить силы на упрямство. Пропусти. Она просто отмахнулась от Чарли свободной рукой, словно отодвигая назойливую муху, и неторопливым, шаркающим шагом направилась прямиком к лестнице. — Госпожа Бельфегор, постойте! — испуганно закричала Вагги, хватаясь за копьё. — Барьер обожжёт вас! Жители отеля замерли, ожидая, что сейчас повторится ночной кошмар: воздух содрогнётся, и первородный ангельский свет выжжет незваную гостью. Аластор подался вперёд, его алые глаза превратились в узкие щели — он ждал краха Повелительницы Лени, ведь если даже его освобождённая теневая магия сгорела дотла, то кто угодно должен был отпрянуть в ужасе. Бельфегор не спеша поднялась по ступеням и подошла к золотистому куполу, который мгновенно полыхнул яростным, предупреждающим огнём. Владыка Лени лишь лениво вздохнула. Она поднесла руку с чёрной коробкой к обжигающему сиянию. К абсолютному, шокированному безмолвию всех присутствующих в холле, барьер не просто не ударил её — он с тихим, покорным шелестом расступился, пропуская её вперёд. Магия Люси узнала её. Древние руны на чёрной коробке Бельфегор вошли в идеальный резонанс с ангельским щитом. Дверь королевских покоев со скрипом приоткрылась ровно настолько, чтобы Бельфегор могла пройти внутрь, и тут же с глухим стуком захлопнулась, а золотая стена сомкнулась за её спиной, снова став неприступной. В холле воцарилась гробовая тишина. Чарли растерянно моргала, переводя взгляд с пустой лестницы на друзей. Вагги медленно опустила копьё. — Какого… чёрта? — вырвалось у Энджела Даста, который от удивления уронил руки на колени. — Она просто… вошла? Туда, куда Королева запретила соваться даже собственной дочери? Хаск хмуро переглянулся с пауком и медленно повернул голову к Аластору. Радио-демон стоял неподвижно, но его вечная широкая улыбка на секунду превратилась в жуткий, застывший оскал. Его трость-микрофон в руке едва заметно вибрировала. Этот барьер, который он безуспешно пытался пробить, который отверг Чарли и выжег его тени, открылся перед Грехом Лени без единого сопротивления. И эта таинственная чёрная коробка… Аластор окончательно понял, что Владыки Грехов знают всё. Они делят с Люси какую-то страшную, общую тайну, из которой Отель Хазбин и он сам были безжалостно вычеркнуты. И это осознание зажгло в его груди опасный, всепоглощающий пожар. За неприступной золотой стеной барьера в королевских покоях царил удушливый полумрак. Люси сидела в глубоком кресле, бессильно откинув голову на мягкую спинку. Её белоснежный костюм был расстёгнут, открывая взору едва округлившийся, пульсирующий мягким ангельским светом живот. Королева выглядела измождённой, под её глазами залегли глубокие тени, а пальцы мелко дрожали от усталости. Бельфегор, полностью растеряв свою уличную сонливость, действовала с точностью и уверенностью главного медика Ада. Она опустилась на колени перед креслом, и её руки, окутанные мягким фиолетовым сиянием магии Лени, осторожно скользили над кожей Люси, проводя глубокий осмотр. Рядом на столике стояла открытая чёрная коробка, из которой Хозяйка Лени уже достала флаконы с редчайшими эликсирами и концентрированными витаминами своего Круга. — Выпей это, — негромко, но властно скомандовала Бельфегор, протягивая Королеве чашу с густым, переливающимся зельем. — Твоя ангельская природа сжигает слишком много ресурсов, пытаясь защитить плод от адской среды и восстановиться после… того, что сделал Вокс. Тебе нужны эти витамины, Люси. Ради ребёнка. Люси послушно взяла чашу и сделала несколько глотков, морщась от горького вкуса. По её венам тут же разлилось приятное, усыпляющее тепло, возвращая истощённому телу крохи сил. Она бережно опустила ладонь на живот, словно пытаясь закрыть его от всего мира. — Ну? — с затаённым страхом в голосе спросила Королева, всматриваясь в хмурое лицо подруги. — Не молчи, Белфи. Как он? Бельфегор медленно убрала руки, и фиолетовое свечение погасло. Она тяжело вздохнула, утирая со лба выступивший пот, и поднялась на ноги, устало потирая переносицу. — Физических отклонений нет. Малыш абсолютно здоров и развивается правильно, — тихо произнесла Хозяйка Лени, собирая пустые ампулы обратно в коробку. — Твоя магия прекрасно оберегает его, несмотря на то, в каком кошмаре он был зачат. Но Люси… скрывать это вечно не получится. Твой организм Серафима крепок, но природа возьмёт своё. Живот станет слишком заметным. По моим подсчётам, у тебя есть ещё два месяца, от силы — два с половиной. Потом даже самые просторные костюмы не спрячут правду. Чарли не глупая девочка. А уж Радио-демон, который караулит у твоей двери как ищейка, и подавно всё поймёт. При упоминании Аластора Люси болезненно зажмурилась, и её челюсть упрямо сжалась. Глубокий, кровоточащий ужас снова отразился в её глазах, но голос прозвучал твёрдо и непреклонно, как истинный приговор Серафима. — Я буду скрывать его столько, сколько потребуется, Белфи, — отчеканила Люси, и в её интонации зловеще блеснула сталь древней правительницы Ада. — Два месяца, пять, девять — мне плевать. Никто в этом Отеле не должен узнать, чья кровь течёт в этом ребёнке. Вокс стёрт в порошок его же партнёрами, но я не позволю его грязной тени коснуться будущего моего малыша. Чарли заслуживает процветающий Отель и счастливую жизнь, а не знание о том, как осквернили её мать. Она сделала глубокий вдох, застёгивая пиджак и снова пряча своё уязвимое положение под безупречной тканью. — Если понадобится, я вообще перестану выходить из этой комнаты. Я буду говорить с ними через барьер. Но Радио-демон не получит своей разгадки, а Чарли — не прольёт ни одной слезы из-за моего позора. Передай Оззи и Би, что я держусь. И спасибо за витамины, Белфи. Бельфегор лишь грустно покачала головой, понимая, что спорить с упрямством Падшего Ангела бесполезно. Она закрыла чёрную коробку и медленно направилась к выходу, оставляя Королеву один на один с её священной клятвой и растущей внутри тайной. Дверь королевских покоев со скрипом открылась, и Бельфегор неторопливо шагнула обратно в коридор Отеля. Чёрная коробка была плотно закрыта. Золотистый барьер за её спиной мгновенно сомкнулся, превратившись в монолитную обжигающую стену. На лестничной площадке её уже ждали. Чарли бросилась к ней наперерез, заглядывая в лицо Греха Лени глазами, полными отчаяния и выплаканных слёз. За её спиной напряжённо застыли Вагги, Хаск и Энджел. Из тени коридора, не сводя глаз с коробки, медленно выступил Аластор. — Тётя Белфи! — Чарли умоляюще схватила её за просторный рукав халата. — Пожалуйста… Скажи мне правду. Почему мама впустила тебя, но прогнала меня? Что с ней происходит? Её пытали? Она ранена? Прошу тебя, не молчи, я сойду с ума от этой неизвестности! Бельфегор остановилась. Густой сизый дым медленно выполз из её ноздрей. Она посмотрела на принцессу— вяло, сонно, но в её полуприкрытых глазах не было и капли мягкости. Только холодная, вековая стена. Она грубо, но сильно вырвала свой рукав из пальцев Чарли. — Твоя мать устала, Чарли. Ей нужен покой и тишина, — глухо и жёстко отрезала Бельфегор. — Больше тебе знать не положено. Возвращайся к своим грешникам и не лезь туда, куда тебя не просят. Это приказ. — Что?! Но я её дочь! — Чарли отпрянула, как от удара, её лицо исказилось от боли. Видя, что принцесса получила жёсткий отказ, Аластор решил, что это его шанс. Он больше не мог выносить эту тайну. Его эго Оверлорда, подпитанное недавно обретённой свободой собственной души, требовало ответов здесь и сейчас. Скрывать ярость за улыбкой больше не получалось — его оскал стал хищным, алые глаза превратились в радио-циферблаты, а вокруг затрещал оглушительный статический шум. — Пожалуй, нам мало такого ответа, многоуважаемый Грех Лени! — прорычал Аластор. Его тень мгновенно разрослась, застилая стены коридора гигантскими когтистыми лапами и обнажая ряды острых зубов. Из пола вырвались чернильные щупальца, намертво блокируя Бельфегор пути отхода и обвиваясь вокруг её ног. Аластор вскинул свой микрофон, концентрируя всю мощь своей магии, чтобы силой вырвать у неё чёрную коробку. Бельфегор даже не вздрогнула. На её лице не отразилось ни тени страха, лишь бесконечная, удушающая скука. — Глупый, ничтожный грешник, — лениво выдохнула она. Владыка Смертного Греха сделала лишь одно короткое, небрежное движение ладонью — словно отмахивалась от назойливого комара. Она не использовала заклинаний, не вставала в боевую позу. Это была чистая, первородная иерархическая мощь, заложенная в саму основу создания Ада. Колоссальная волна фиолетовой энергии, тяжелой и давящей, как сама вечность, накрыла коридор. Теневые щупальца Аластора не просто лопнули — они испарились, словно их никогда не было. Гигантская тень Оверлорда с писком сжалась до размеров крошечного пятна у его ног. Самого Радио-демона с дикой силой швырнуло назад, его спина с грохотом врезалась в противоположную стену, а микрофон едва не переломился пополам, исторгнув жалобный, затухающий писк радиопомех. В его груди спёрло дыхание, а израненная гордость взвыла от осознания абсолютного бессилия. Грешник против Смертного Греха — никто. Пропасть между сильнейшим Оверлордом и высшим демоном была размером в бесконечность. Бельфегор даже не повернула головы в сторону тяжело дышащего Аластора. Она поудобнее перехватила чёрную коробку с витаминами, зевнула и медленно пошла вниз по лестнице, оставляя обитателей Отеля в полном шоке и окончательном, пугающем неведении. Люси была надёжно защищена своей семьёй, и её тайна осталась нерушимой.