Бог пустоты. Абсолютная тьма

Дождь в Стране Волн не шёл — он лил потоками, словно небо решило смить кровь с моста Тэцу. Двенадцатилетний Наруто Узумаки лежал на прогнивших досках, чувствуя, как лёгкое заполняется жидкостью, горячей и солёной. Кровь. Его собственная. Он пытался дышать, но каждый вдох сопровождался хлюпаньем — ледяная игла Хаку пробила лёгкое, и теперь он тонул внутри себя, в своей же крови. Глаза его были прикрыты, ресницы слиплись от дождя и пота. Он слышал шаги — тяжёлые, уверенные. Забуза. И лёгкие — Хаку. Они приближались, чтобы добить. Где же они? — мысль была отчаянной, последней. — Какаши-сэнсэй... Сакура... Он повернул голову, и сквозь красную пелену, мешавшую видеть, он увидел её. Сакура Харуно. Двенадцать лет. Розовые волосы, мокрые и прилипшие к лицу. Она тащила Саске — истекающего кровью, но живого — за плечи, волоча его к краю моста. К спасению. Она не оглянулась. Она не крикнула его имя. Она просто ушла, оставив его умирать в одиночестве. В тот момент, когда её силуэт растворился в серой пелене дождя, в груди Наруто что-то хрустнуло. Не кость. Что-то другое. Что-то мягкое, тёплое, живое. Надежда? Любовь? Доверие? Оно умерло. Мгновенно. Безболезненно, как вырванный зуб. Курама внутри него взревел — не от ярости, а от отчаяния. Чакра девятихвостого хлынула в раны, пытаясь залечить их, но было поздно. Лёгкое было пробито, позвоночник повреждён. Тело двенадцатилетнего мальчика не могло выдержать такого. Пространство вокруг него закрутилось. Не постепенно. Не естественно. С хрустом реальности, с разрывом ткани бытия. Девятихвостый, в панике пытаясь спасти сосуда, выплеснул всю свою чакру в единственный разлом, который смог найти — микроскопическую трещину между измерениями, оставленную когда-то техникой Камуи. Мир исчез. Наруто упал. Не вниз. Не в воду. Он упал внутрь. Тишина Камуи была абсолютной. Это была не просто отсутствие звука. Это была плотная, осязаемая масса, давящая на барабанные перепонки, заполняющая рот и лёгкие, заставляющая собственное сердцебиение звучать как грохот. Наруто открыл глаза. Серый потолок. Серые стены. Серый пол — каменные плиты, уходящие в бесконечность. Ни неба, ни солнца, ни звёзд. Только серый свет, исходящий ниоткуда и повсюду. Он попытался встать. Тело отозвалось болью — острая, режущая, пронзающая каждую клетку. Он смотрел на свои руки. Они были покрыты кровью, но раны... раны затягивались. Чакра Курамы работала, но медленно. Слишком медленно. — Ты жив, — голос был хриплым, искажённым, словно говорил кто-то с разрушенным горлом. Наруто резко повернул голову — и застонал от боли в шее. Человек стоял в десяти метрах от него. Или то, что осталось от человека. Половина лица была скрыта под маской — не анбу, а под чем-то приросшим, органическим, белым, как сплав плоти и дерева. Вторая половина обгоревшая, искажённая, с одним глазом — красным, с тремя томоэ, вращающимися медленно. — Обито... Учиха, — прохрипел Наруто. Он узнал его по описаниям Какаши. По легендам. — А ты — сын Минато, — Обито склонил голову. — Я чувствовал твою чакру, когда ты упал. Запах отчаяния... сладкий. Как у меня тогда, у Каннаби. Наруто попытался встать, но ноги не слушались. Паралич. Повреждение спинного мозга от иглы Хаку. — Не напрягайся, — Обито подошёл ближе, и Наруто увидел, что он хромает. Что его правая рука — это не рука, а сплошной белый материал, похожий на кору дерева. — Здесь время течёт иначе. Тело твоё будет лечиться... но долго. Очень долго. — Где... я? — Камуи. Моя тюрьма. Моя могила. Мой дом, — Обито усмехнулся, и звук этот был жутким. — Ты умер, мальчик. Твой мир закончился. Теперь ты здесь. Со мной. Навсегда. Наруто смотрел на него, и в его голове крутилась одна мысль: Она оставила меня. Она выбрала его. — Семь лет, — сказал Обито, как будто читая его мысли. — Для тебя здесь пройдёт семь лет, прежде чем ты сможешь вернуться. Если захочешь. — Я не хочу возвращаться, — прошептал Наруто. — Я хочу умереть. Обито рассмеялся — громко, истерично. — Вот это правильно! Но ты не умрёшь. Ты — джинчурики. Ты — сын Хокаге. Ты... потенциал. Я покажу тебе правду. Я покажу тебе, почему этот мир прогнил. Первый год был адом. Не метафорически. Реально. Обито не был учителем в привычном смысле. Он был мучителем. Он заставлял Наруто тренироваться, несмотря на паралич. Заставлял ползти по камню, пока когти не слезали, пока пальцы не превращались в кровавое месиво. Заставлял медитировать, погружая сознание в пустоту, пока не наступало безумие. — Чакра Камуи — это не просто техника, — говорил Обито, когда Наруто лежал, истекая потом, после очередной тренировки. — Это состояние души. Ты должен стать пустотой. Забыть, кто ты был. Только тогда ты сможешь использовать её. Наруто учился. Не потому что хотел. Потому что нечего было делать. Потому что в пустоте не было книг, не было рамэна, не было друзей. Был только камень, боль, и Обито, который приходил, чтобы показывать ему воспоминания. Он показал ему смерть Рин. Убийство клана Учиха. Мадару. Акацуки. Он показал ему, как Коноха использовала детей как оружие. Как Хокаге молчали о преступлениях Корня. Как мир шиноби был построен на лжи и крови. — Ты думал, они тебя любили? — спрашивал Обито ночью, когда Наруто не мог уснуть от боли в мышцах. — Они боялись тебя. Использовали тебя. Ты был инструментом. Как я. Как Какаши. Как все мы. Наруто молчал. Но слова впитывались. Как губка впитывает яд. К шестому месяцу он начал ходить. К девятому — бегать. К двенадцатому — использовать первые проблески Камуи. Он мог делать части тела нематериальными на доли секунды. Он мог открывать микроскопические воронки. И он начинал ненавидеть. Не яростно. Не горячо. Холодно. Систематически. Он ненавидел Коноху за то, что она сделала с ним. Ненавидел Сакуру за предательство. Ненавидел Саске за то, что тот был избранным. Ненавидел Какаши за слабость. Но больше всего он ненавидел себя. За то, что верил. За то, что надеялся. За то, что был слабым. Во второй год Обито принёс глаз. Он был фиолетовым, пульсирующим скрытой чакрой. Риннеган. Глаз, который должен был принадлежать реинкарнации Рикудо Саннина. — Это твой шанс, — сказал Обито. — Но цена высока. Ты потеряешь человечность. Ты станешь чем-то большим. Или чем-то меньшим. Наруто посмотрел на глаз. Ему было тринадцать лет по внешнему виду, но внутри он был стар. Он видел слишком много. — Я готов, — сказал он. Трансплантация была агонией. Обито не был медиком — он вырезал глаз Наруто (правый, голубой) и вставлял камень на его место, используя чакру Камуи, чтобы срастить ткани. Наруто кричал. Он кричал так, что камни вибрировали. Он кричал о Сакуре, о Саске, о Конохе. Он кричал от боли, которая была не только физической. Когда боль утихла, он открыл глаза. Левый — Мангекё Шаринган Обито, красный, с узором сюрикена. Правый — Риннеган, фиолетовый, с концентрическими кругами. Он видел чакру. Всюду. Он видел энергию Камуи, текущую вокруг него, как реки. Он чувствовал гравитацию, жизнь, смерть. — Теперь ты бог, — сказал Обито. — Или демон. Выбирай сам. Наруто встал. Ему было тринадцать лет, но он чувствовал себя вековым. — Я не хочу быть ни тем, ни другим, — сказал он. — Я хочу быть пустотой. Я хочу стереть этот мир и начать заново. Следующие пять лет были тренировкой в абсолюте. Обито учил его всему, что знал. Техники пространства. Гравитация. Поглощение чакры. Наруто учился сражаться с теневыми клонами, которые создавал сам Обито — сотнями, тысячами. Он умирал сотни раз, возвращаясь благодаря чакре Курамы и Риннегана. Он научился убивать без сожаления. Он научился отключать эмпатию — буквально, используя чакру, чтобы блокировать участки мозга, отвечающие за чувства. Он стал антисоциальным. Он стал психопатом не по рождению, а по выбору. Потому что чувства — это боль. А боль — это слабость. К пятнадцатому году он мог уничтожать города одним движением. К семнадцатому — он мог существовать одновременно в Камуи и в реальном мире, проецируя себя. Обито умирал. Медленно, год за годом, его тело, поддерживаемое чакрой, разрушалось. В последний день, когда Наруто было восемнадцать, Обито сказал: — Ты готов. Возвращайся. Уничтожь их всех. Но помни: если ты найдёшь кого-то, кто полюбит тебя по-настоящему... убей. Любовь — это цепь. А ты должен быть свободен. — Я ненавижу любовь, — ответил Наруто. — Я ненавижу всё. Обито умер. Настоящая смерть — его тело рассыпалось в пыль, уходя в пустоту Камуи. Наруто остался один. Он стоял на каменной платформе, которую называл домом семь лет, и смотрел в серую бездну. Ему было девятнадцать лет. Он был высоким, тощим, покрытым шрамами. Его глаза — один фиолетовый, один красный — светились холодным светом. Он открыл воронку. Время пришло. Мир шиноби должен умереть.